Грех

Дом Акутагавы был не домом, а гробницей из гнилого дерева и треснувшей штукатурки. Он тонул в тени таких же обветшалых строений, и даже в ясный день, казалось, сюда не проникал свет. Воздух вокруг был неподвижным, тяжёлым, пахнущим плесенью, мочой и чечем-то ещё сладковатым — трупным разложением. Чуя остановился перед покосившейся калиткой, чувствуя, как по спине пробегает холодок не по погоде. Кресты на его груди отяжелели, будто свинец. Магнолия в кармане словно выдохла последний, приторный аромат. — Ну что, отец, — тихо произнёс за его спиной Дазай. Его беззаботная улыбка исчезла, лицо стало маской холодной сосредоточенности. — Готов к встрече с местной флорой и фауной? — Не шути, — буркнул Чуя, но его голос звучал неуверенно. — Я не шучу. — Дазай шагнул вперёд, опережая его, и толкнул калитку. Та отворилась с душераздирающим скрипом. — Пахнет... знакомо. Старое, голодное, примитивное. Любит боль. Любит страх. Обыкновенный эмоциональный вампир, только без изысков. Они прошли по заросшему бурьяном двору к облупленной двери. Прежде чем Чуя успел постучать, дверь распахнулась. В проёме стоял Акутагава. Он был ещё бледнее, чем утром, глаза горели лихорадочным блеском. — Вы пришли, — выдохнул он, его взгляд скользнул по Чуе, потом задержался на Дазае. В глазах юноши мелькнуло недоверие, быстро сменившееся равнодушием. Ему было всё равно, лишь бы помогли. — Заходите. Тихо. Она спит. Или... притворяется. Внутри было темно и холодно, хотя на улице стоял относительно тёплый день. В воздухе висела та же сладковатая вонь, только концентрированная, густая. Чуя почувствовал лёгкое головокружение. Дазай же, напротив, казалось, стал только живее. Его глаза в полумраке светились едва уловимым золотистым светом, как у крупного хищника. — Где она? — спросил Чуя, стараясь говорить как можно тише. — Наверху. Последняя дверь. — Акутагава указал на узкую, тёмную лестницу. Он не предложил проводить их, остался стоять внизу, скрестив руки на груди, будто охраняя выход. Или запирая его. Чуя взглянул на Дазая. Тот кивнул, делая жест «после тебя» с ироничной учтивостью. Они поднялись по скрипучим ступеням. Наверху был узкий коридор с тремя дверями. Две из них были приоткрыты, заглянув внутрь, Чуя увидел нищету и запустение. Третья дверь в конце была закрыта. Но не это привлекло внимание. Всю стену рядом с этой дверью, от пола до потолка, покрывали... рисунки. Нацарапанные чем-то острым прямо по обоям, выцветшим до грязно-серого цвета. Это были не детские каракули. Это были сложные, пугающие символы, переплетения линий, напоминающие то ли паутину, то ли внутренности. И среди них — одно изображение повторялось снова и снова: чёрный круг с расходящимися лучами, похожими на когти или языки пламени. Чёрное солнце. — Ого, — тихо свистнул Дазай, подходя ближе и проводя пальцами по одному из символов. — Настоящее художество. Примитивное, но со вкусом. Это не сестра рисовала. Это... оно само. Метит территорию. Объявляет права. — Что это? — прошептал Чуя. — Проекция. Внешнее проявление внутреннего гостя. Оно хочет выбраться. Или... хочет, чтобы его заметили. — Дазай повернулся к двери. — Ну что, постучим? Чуя собрался с духом и постучал. Сначала тихо, потом громче. — Мисс Акутагава? Это отец Чуя. Я пришёл помочь. Из-за двери не последовало ответа. Только тихий, прерывистый звук — не то плач, не то смешок. Дазай вздохнул, взялся за ручку и нажал. Замок, слабый и ржавый, поддался с глухим щелчком. Дверь открылась. Комната была крохотной, почти целиком занятой разваливающейся кроватью. На ней, под грудой грязных одеял, сидела девушка. На вид ей было лет четырнадцать. Хрупкая, с большими, точно у брата, глазами. Но если в глазах Акутагавы горел огонь ненависти, то в её взгляде была лишь пустота. Бездонная, мёртвая пустота. Она смотрела на них, не мигая. И улыбалась. Широкая, неестественная, растянутая улыбка, которая не имела ничего общего с радостью. — Здравствуйте, — сказала она тонким, певучим голоском. — Вы принесли мне подарок? Чуя застыл на пороге. Его охватил леденящий ужас, знакомый только по самым страшным историям Оды. Это была не болезнь. Это была одержимость. Нечто сидело внутри этой девочки и смотрело на него её глазами. — Как тебя зовут, дитя? — спросил он, стараясь звучать твёрдо. — Её зовут Гин, — ответил за неё голос из-за спины Чуи. Дазай шагнул вперёд, обходя его, и встал между ним и кроватью. Он смотрел на девочку не с ужасом, а с холодным, аналитическим интересом. — Но тебя-то как зовут? Того, кто сейчас смотрит на нас её глазами? Улыбка на лице Гин стала ещё шире, почти разрывая щёки. — Умный гость, — пропела она тем же сладким голоском. — Меня зовут многими именами. Голод. Тоска. Старый друг. А тебя? Ты пахнешь... древним. И чужим. Ты не из наших мест. — Я просто прохожий, — легко ответил Дазай, делая ещё шаг. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой. — И мне интересно, что такая уважаемая... сущность делает в теле ребёнка. Не маловато ли для твоего аппетита? — Она позвала, — просто сказало существо. — Так громко звала. Так одиноко. Ей было больно. Ей было страшно. Я пришло и... утешило. Забрало боль. Забрало страх. Оставило только тишину. И голод. Новый голод. — Я понимаю, — кивнул Дазай, как будто вёл светскую беседу. — Классический симбиоз. Ты питаешься её негативными эмоциями, а взамен даёшь онемение. Удобно. Но, видишь ли, проблема в том, что ты начинаешь переедать. Рисуешь на стенах. Пугаешь братца. И привлекаешь... нежелательное внимание. — Он кивнул в сторону Чуи. — Видишь? Священника притащил. Это нехорошо. Существо в Гин наклонило голову. — Он слабый. Боится. Его страх... вкусный. Но простой. А ты... — оно потянулось к Дазаю, и девочка совершила неестественное, скрюченное движение, будто её кости были резиновыми. — Ты сложный. Ты... опасный. Ты хочешь меня прогнать? — Я хочу предложить сделку, — сказал Дазай, и его голос приобрёл металлический, не терпящий возражений оттенок. В комнате вдруг стало тесно, воздух зарядился статикой. Чуя почувствовал, как у него закладывает уши. — Убирайся. Аккуратно. Не ломая хозяйку. И я позволю тебе уйти с тем, что ты уже накопил. Откажешься — и я вышвырну тебя так, что ты забудешь своё подлинное имя, и будешь вылизывать эмоциональные помои в сточных канавах ещё тысячу лет. Тишина. Улыбка на лице Гильки дрогнула. В её пустых глазах промелькнула искра чего-то — страха? Ярости? — Ты не имеешь права, — зашипело существо уже другим, низким, скрипучим голосом. — Это моя территория. Моя пища! — Твоя территория, — медленно проговорил Дазай, поднимаясь во весь рост, — это грязная нора в самом забытом Богом уголке этого забытого Богом города. А я... — он расправил плечи, и тень от него на стене вдруг стала огромной, рогатой, с когтистыми лапами, — ...я Осаму Дазай. И я здесь главный. Последний раз спрашиваю вежливо. Уйдёшь? Энергия в комнате сгустилась до предела. Обои с символами словно зашевелились. Гин затряслась, её тело выгнулось дугой. Из её горла вырвался нечеловеческий, многослойный визг — в нём смешались голоса девочки и того, что в ней сидело. Чуя инстинктивно шагнул вперёд, вытаскивая из сумки святую воду. Но Дазай резким движением руки остановил его. — Не надо, — сказал он, не отрывая взгляда от конвульсирующей девочки. — Ты только обожжёшь и её, и его. Это моя работа. Он поднял руку, не к девочке, а к стене с рисунками. Его пальцы сжались в воздухе, будто во что-то вцепились. — Вон! — рыкнул Дазай, и его голос прозвучал так, будто его издавали десять глоток одновременно. На стене, прямо в центре чёрного солнца, появилась трещина. Потом ещё одна. Символы начали тускнеть, словно выцветая на глазах. Гин забилась в судорогах, из её открытого рта повалил чёрный, густой дым, не имеющий запаха. Он клубился под потолком, принимая смутные, уродливые очертания, и с шипением стал растворяться, будто его выедала изнутри невидимая кислота. Процесс занял меньше минуты. Последние клочья дыма испарились. Символы на стенах стали бледными, почти невидимыми. Гин обмякла на кровати, её глаза закрылись. Дыхание было ровным, глубоким, как у спящего ребёнка. Дазай опустил руку. Он стоял, слегка сгорбившись, дыша чуть чаще обычного. На его лбу выступили капельки пота, что выглядело невероятно странно для существа, которое, как он утверждал, не знало усталости. — Всё, — сказал он глухо. — Выгнал. Она будет спать некоторое время. Проснётся... сама собой. Но память... память об этом останется. И шрамы тоже. Чуя не мог вымолвить ни слова. Он видел это. Видел силу, которую Дазай обычно так тщательно скрывал под маской шута и провокатора. Это было страшно. И... величественно. Шаги на лестнице заставили их обоих обернуться. В дверь влетел Акутагава. Его глаза метались от спящей сестры к ним. — Что вы сделали? — прошипел он. — То, о чём просил, — устало ответил Дазай. — Выгнали тварь. Она будет в порядке. Физически. — Он посмотрел на юношу, и в его взгляде была не привычная насмешка, а что-то вроде... понимания. — А вот тебе, птенчик, придётся сложнее. Теперь твоя очередь заботиться о ней. По-настоящему. Без помощи «тёмных друзей». Акутагава сжал кулаки, его челюсть напряглась. — А вы... кто вы такой? — он смотрел на Дазая, и в его глазах читался не страх, а жгучее, почти голодное любопытство. Как будто он увидел что-то, к чему сам бессознательно стремился. — Я? — Дазай улыбнулся своей обычной, язвительной улыбкой, но в ней уже не было прежней лёгкости. — Я просто помощник. А теперь, если вы нас извините, нам пора. У отца Чуи вечерняя молитва. Он взял Чую за локоть и почти вытолкнул его из комнаты, из дома, на свежий воздух, который после той сладкой вони казался нектаром. Они шли обратно молча. Только отойдя на пару кварталов, Чуя нашёл в себе голос. — Спасибо, — хрипло сказал он. Дазай взглянул на него сбоку. — За что? За то, что показал тебе, на что я способен? — Он горько усмехнулся. — Не благодари. Это была не доброта. Это... гигиена. Убрал конкурента. И получил свою порцию зрелищных эмоций. Твой страх, кстати, был особенно пикантным. С нотками благоговения. Новый вкус. Он замолчал, глядя прямо перед собой. А потом добавил уже тише, почти для себя: — И её боль... её боль была слишком старой. Слишком знакомой. Напоминала кое-что. Напоминала того, с кем я встречался до церкви. Того, кто тоже любит ломать хрупкие вещи. Чуя посмотрел на его профиль. Впервые Дазай выглядел не всесильным демоном, а... уставшим. Почти уязвимым. И это было страшнее всего, что Чуя видел за сегодня. Он молча достал из кармана увядшую магнолию. Лепестки почернели по краям, но ещё держались. Он протянул цветок Дазаю. — На. Обратно. Талисман, кажется, сработал. Дазай взял цветок, посмотрел на него, потом на Чую. И рассмеялся — коротко, беззвучно. — Дурак, — сказал он, но беззлобно. И сунул мёртвый цветок в карман своего пальто. — Абсолютный дурак. И они пошли дальше, к церкви, унося с собой запах тлена, памяти о чёрном солнце и странное, новое знание друг о друге, которое уже нельзя было игнорировать.