Грех

Дорога назад в церковь была окрашена в оттенки серого вечернего неба и внутренней бури. Чуя шёл, уставившись в землю, чувствуя, как дрожь от увиденного медленно отступает, сменяясь тяжёлой, вязкой мыслью. Он видел. Видел это. Не просто проделки скучающего духа, а его истинную, первобытную суть — силу, способную сломить другую тьму одним приказом. Это знание обжигало, как щелочь. Дазай шёл рядом, засунув руки в карманы пальто, в котором теперь лежала мёртвая магнолия. Его обычная лёгкая походка сменилась размеренной, почти тяжёлой. Он молчал, и в этом молчании не было ни насмешки, ни провокации. Была усталость, которую он не мог или не хотел скрывать. Церковь встретила их знакомой сыростью и тишиной, но теперь эта тишина казалась другой. Не пустой, а заряженной. Как воздух после грозы. Чуя, не говоря ни слова, прошёл в ризницу. Он снял рясу, повесил её, и только потом осознал, что по привычке двинулся к кухне, чтобы поставить чайник. Он замер, глядя на пустую плиту. Его руки всё ещё дрожали. — Позволь, — раздался голос с порога. Дазай стоял там, уже без пальто, в жилете и рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел почти обычным человеком, если не считать странной бледности и слишком яркого блеска в глазах. — Ты сегодня, пожалуй, даже чашку уронишь. Я сделаю. Он прошёл мимо, легко, будто не было только что той титанической борьбы, включил плиту, достал заварник. Движения его были точными, экономичными. Чуя сел на стул у стола, положив голову на сложенные руки. Он чувствовал себя опустошённым. — Она... она выздоровеет? — спросил он в дерево столешницы. — Физически — да, — ответил Дазай, не оборачиваясь. — Психически... это зависит от неё. И от брата. Некоторые ломаются навсегда. Некоторые... закаляются. Из ран иногда вырастают самые интересные цветы. Как та магнолия. — Ты её сорвал, — тупо заметил Чуя. — Я сорвал много чего за свою жизнь, — отозвался Дазай. Чайник засвистел. Он налил кипяток. — Иногда просто потому, что было красиво. Иногда — чтобы посмотреть, что внутри. Редко — чтобы подарить. Он поставил перед Чуей чашку, сел напротив. Чай был не чёрным, а травяным, с мятой и чем-то ещё, тёплым и успокаивающим. — Почему ты это сделал? — Чуя поднял на него глаза. Вопрос висел между ними с самого дома Акутагавы. — Не просто убрал «конкурента». Ты... ты мог бы просто прогнать его. Жестче. Быстрее. Но ты говорил с ним. Предлагал сделку. Дазай покрутил свою чашку в руках, глядя на пар. — Потому что он не был злом, — тихо сказал демон. — Он был... явлением. Как дождь или ветер. Глупым, голодным, примитивным, но частью естественного порядка вещей. Уничтожать таких — всё равно что выжигать лес потому, что в нём завелись комары. Пустая трата сил и дурной тон. Он посмотрел на Чую. — Твой Ода, я думаю, понял бы. Он же не был фанатиком, правда? Он боролся с намерением, а не с формой. Чуя кивнул, не в силах возразить. Память о грубом крестике на его груди отозвалась тёплой болью. — А этот... тот, на которого он был похож? Фёдор? Дазай на мгновение застыл. Потом его лицо исказила гримаса, в которой было и отвращение, и почти уважение. — Фёдор... он другой. Он не просто питается. Он верит. Верит в свою правду, в свою необходимость, в то, что, ломая других, он очищает мир. Он — фанатик. А фанатизм... это самый страшный вид зла. Потому что его невозможно переубедить. Его можно только уничтожить. Или избежать. Он отпил чаю, поморщился. — Слишком слабо. Надо было покрепче, как ты любишь. Но Чуя понял, что это не про чай. Это была попытка сменить тему, уйти от слишком личного, слишком опасного признания. Дазай показал ему не только свою силу, но и свою... уязвимость. Страх перед чем-то, что даже его, древнего демона, могло сломать. — Тебе... было больно? — осторожно спросил Чуя. Дазай фыркнул. — Больно? Мне? — Но он не продолжил сарказм. Помолчав, он ответил честнее, чем ожидал Чуя: — Не больно. Утомительно. Это как... вытащить занозу из пальца ноги у слона. Технически просто, но требует концентрации. И противно. Он допил чай и встал. — Я пойду. На крышу. Мне нужно... проветриться. — Он сделал шаг к двери, потом остановился. — Ты... не пойдёшь? Он прозвучал почти неуверенно. Как предложение, от которого можно отказаться, не боясь насмешки. Чуя посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. — Да, — сказал он. — пойду. --- На крыше уже стемнело по-настоящему. Город внизу зажёгся огнями, холодный ветер гулял между трубами и шпилями. Дазай сидел на своём привычном месте, прислонившись к парапету, глядя в небо, где не было видно звёзд. Чуя сел рядом, оставив между ними дистанцию, но не такую большую, как раньше. Они молчали долго. Тишина была не неловкой, а... общей. Как будто они оба переваривали один и тот же тяжёлый день. — Я думал, ты будешь бояться меня сильнее, — наконец сказал Дазай, не поворачивая головы. — Я и боюсь, — признался Чуя. — Но... по-другому. Раньше я боялся тебя как нечто чужое, непонятное. Сейчас... я боюсь масштаба. Глубины. — Это разумный страх, — кивнул Дазай. — Глубина — опасная штука. В ней можно утонуть. Или найти что-то, что изменит тебя навсегда. Он повернулся к Чуе. В свете луны, пробивавшейся сквозь облака, его лицо казалось высеченным из бледного мрамора. — Ты изменился за эти недели, Чуя. Перестал быть просто мальчиком в рясе. Ты начал задавать вопросы. Смотреть по сторонам. Чувствовать. Это хорошо. И... опасно. — Опасно для кого? Для моей души? — Для твоего спокойствия, — поправил Дазай. — Незнание — блаженство. Знание... оно обязывает. К действию. К выбору. Ты сегодня сделал выбор — пойти в тот дом. И теперь ты несешь за это ответственность. За девочку. За её брата. За то, что они теперь знают о моём существовании. Это уже не твоя личная, уютная война со мной. Это реальность, в которую ты впустил других. Чуя сглотнул. Он не думал об этом. Он думал только о помощи. — Акутагава... он посмотрел на тебя как... — Как на возможность, — закончил Дазай. — Да. Он почуял силу. И его потянуло к ней. Как мотылька на огонь. Такие, как он... они либо сгорают, либо сами становятся пламенем. И мне, честно говоря, не хочется быть тем, кто даст ему спичку. — Ты не дашь? Дазай усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Не знаю. Возможно, уже дал. Просто тем, что я есть. Тем, что он видел. Иногда достаточно показать, что дверь существует, чтобы кто-то захотел её открыть. Он снова замолчал, глядя вдаль. Потом тихо, будто про себя, добавил: — Я не хочу, чтобы он стал таким, как я. Одиноким. Пресыщенным. Вечно ищущим хоть какое-то чувство, хоть какую-то искру в этом бесконечном, скучном мире. Чуя посмотрел на него. На этого древнего, могущественного демона, который сидел рядом, сгорбившись, и говорил об одиночестве как ребёнок, впервые осознавший его вкус. — Ты... не один, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Дазай медленно повернул к нему голову. Его глаза в темноте светились, как у кошки. — О? А с кем же я? С тобой? С твоей верой, которую я постоянно подрываю? С твоим страхом, которым я питаюсь? Это не компания, Чуя. Это... симбиоз. Как с тем существом в девочке. Только более изощрённый. — Это не только страх, — прошептал Чуя. Он чувствовал, как сердце колотится у него в груди, как кровь приливает к лицу. Но он не мог остановиться. — И не только гнев. Ты сам сказал. Есть и другие... нотки. Дазай замер. Его дыхание стало чуть слышным в ночной тишине. Он смотрел на Чую, и в его взгляде было что-то нечитаемое, почти пугающее в своей интенсивности. — И какие же это нотки, отец Чуя? — спросил он наконец, и его голос был низким, бархатным, опасным. — Любопытство? Жалость? Или что-то... более тёплое? Более греховное? Они смотрели друг на друга через узкую полоску крыши, залитую лунным светом. Расстояние между ними внезапно показалось ничтожным, непреодолимым и мучительно желанным одновременно. — Я не знаю, — честно признался Чуя, и его голос дрогнул. — Я не знаю, как это назвать. Дазай медленно, очень медленно протянул руку. Он не касался Чуи. Он просто провёл ладонью по воздуху рядом с его щекой, как в тот вечер на крыше, когда всё только начиналось. Но на этот раз жест был не исследовательским. Он был... почти ласковым. — И не пытайся, — тихо сказал Дазай. — Некоторые вещи не нуждаются в названиях. Они просто... есть. Как этот ветер. Как эта луна. Как ты и я, сидящие здесь, после всего, что было сегодня. Он опустил руку. — И этого пока достаточно. Большее — опасно. Для нас обоих. Он встал и отряхнулся. — Я пойду вниз. Останься, если хочешь. Или иди спать. Завтра... завтра будет новый день. И, возможно, с новыми проблемами. Он ушёл, оставив Чую одного под холодной луной, с хаосом чувств в груди и с пониманием, что что-то сдвинулось. Не сломалось, а именно сдвинулось. И назад уже не вернётся. Внизу, в своей импровизированной «комнате» за алтарём, Дазай стоял, глядя на увядшую магнолию, лежащую на столе рядом с флаконом святой воды — странный, абсурдный натюрморт. Он дотронулся до лепестков, уже сухих и хрупких. «Достаточно, — повторил он про себя. — Пока достаточно». Но где-то в глубине его древней, пресыщенной сущности, давно забытое чувство — не голод, не скука, не жажда развлечений — слабо, но настойчиво зашевелилось. Что-то вроде надежды. Или предвкушения. И это было страшнее любого чёрного солнца.