Грех

Следующие дни после визита к Акутагавам проходили под знаком нового, хрупкого статус-кво. Церковь не была уже полем битвы. Она стала чем-то вроде переговорной комнаты, где два противника, устав от открытых столкновений, выработали негласные правила перемирия. Правило первое: Дазай не появлялся на утренних службах. Чуя служил, не ощущая на себе тяжёлого, оценивающего взгляда из тени. Его голос всё ещё звучал глухо в почти пустом зале, но по крайней мере его никто не критиковал. Правило второе: утренний чай теперь был не сюрпризом, а рутиной. Дазай появлялся в кухне ровно в семь, когда Чуя заканчивал личную утреннюю молитву. Ставил чайник, готовил два тоста. Молча. Они сидели за столом, пили, и разговор, если он завязывался, был о погоде, о протекающей крыше, о том, что бабушка Агафья снова принесла варенья. Правило третье: крыша по-прежнему была их общей территорией, но теперь Чуя не всегда приходил первым. Иногда Дазай поднимался и обнаруживал её пустой. И ждал. А через десять, пятнадцать, двадцать минут появлялся священник, с лёгким, извиняющимся «задержался». Они сидели, глядя на город, и говорили о чём угодно, кроме главного. О старых книгах. О вкусе яблок, которые теперь Чуя покупал специально, зная, что одно обязательно исчезнет. О смешных случаях из прошлого Оды, которые Чуя вдруг начал вспоминать и рассказывать. Это было почти... нормально. Почти. Если бы не постоянное, фоновое напряжение, витавшее в воздухе. Как запах озона перед грозой, которая не наступает. На пятый день такого перемирия Чуя обнаружил на столе в ризнице новую записку. Не подарок, вроде и не провокация. Простой, сложенный треугольником листок. «Вечером, ровно в девять, будет гром среди ясного неба. Хочешь посмотреть? Д.» Чуя поморщился. Что за глупости? Прогноз погоды от демона? Но к девяти вечера он всё равно оказался на крыше. Небо было чистым, усыпанным редкими, но яркими звёздами. Ни намёка на грозу. Ровно в девять раздался оглушительный, раскатистый грохот. Чуя вздрогнул, инстинктивно пригнулся. Но это был не гром. Это был... колокол. Колокол их же церковной колокольни. Он звонил один раз, низко, мощно, заставляя вибрировать камни под ногами. Из люка показался Дазай. Он был в рубашке с расстёгнутым воротником, без жилета, и слегка запыхался. — Ну как? — спросил он с довольной ухмылкой. — Громко? — Ты... ты звонил в колокол? — недоверчиво спросил Чуя. — Он же не звонил с тех пор, как умер звонарь! — А я нашёл верёвку. И решил... освежить навыки. — Дазай подошёл к парапету, облокотился на него. — Красиво, да? Один удар. Как гром. Как конец чему-то старому и начало чего-то нового. Он обернулся к Чуе. В его глазах светился тот самый опасный, живой огонёк, который Чуя не видел со дня изгнания сущности из Гин. — Мне надоели правила, Чуя. Они скучные. Давай нарушим хоть одно. Чуя почувствовал, как сердце забилось чаще. Это был не вызов. Это было... приглашение. — Какое? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Давай не будем сегодня говорить ни о чём важном. Ни о вере. Ни о долге. Ни о прошлом. Ни о том... что витает в воздухе. Давай просто побудем как два обычных человека. Ненадолго. Чуя смотрел на него. На этого демона, который мог одним словом изгнать тьму, а сейчас предлагал провести вечер, как будто они были просто соседями. Это было безумно. И невероятно заманчиво. — Хорошо, — кивнул он. — Только... колоколом больше не звони. А то подумают, пожар. — Обещаю, — торжественно сказал Дазай и достал из кармана... колоду карт. Старую, потрёпанную, с позолотой на рёбрах. — Взамен предлагаю культурную программу. Умеешь играть в «пьяницу»? Они играли. Сидя прямо на холодных камнях крыши, при свете луны и далёких фонарей. Чуя не умел. Дазай объяснял правила с преувеличенной серьёзностью, будто это была высшая математика. Они играли, и Чуя проигрывал раз за разом, и Дазай смеялся — не язвительно, а просто весело. — Ты ужасен в этом, — заявил Дазай после десятого проигрыша Чуи. — У тебя лицо всё такое сосредоточенное, а карты как будто против тебя сговорились. — Может, ты жульничаешь? — заподозрил Чуя, но без злости. — Я? Жульничать? В «пьяницу»? — Дазай приложил руку к сердцу с видом оскорблённой невинности. — Я демон чести. Если бы я жульничал, ты бы уже давно проиграл мне свою душу. Или, на худой конец, вечерний чай. Он сложил карты, отложил колоду в сторону и посмотрел на город. — Знаешь, иногда я забываю, как это... просто сидеть. Играть в глупую игру. Слышать смех. — Ты редко смеёшься по-настоящему, — заметил Чуя. — Обычно ты... усмехаешься. Дазай взглянул на него сбоку. — Ты стал наблюдательным. Это я тебя так испортил. Раньше ты был святым слепцом. А теперь подмечаешь детали. — Я не слепец, — возразил Чуя. — Я просто... не смотрел раньше. — А теперь смотришь? — Дазай повернулся к нему полностью. Расстояние между ними снова сократилось до опасного минимума. — Да, — тихо признался Чуя. — Смотрю. Наступила пауза. Ветер стих. Город внизу затих. Казалось, даже звёзды замерли, наблюдая. — И что ты видишь? — спросил Дазай. Его голос был почти шёпотом. Чуя не знал, что ответить. Он видел высокие скулы, тёмные ресницы, глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни усталости — только вопрос. Видел прядь каштановых волос, упавшую на лоб. Видел линию губ, которые обычно складывались в саркастичную усмешку, а сейчас были просто... губами. Он не осознавал, что тянется рукой. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы... поправить. Убрать эту прядь. Его пальцы коснулись волос Дазая. Они были мягкими, тёплыми, совсем человеческими на ощупь. Дазай замер, не моргнув. Его дыхание остановилось. Чуя отдернул руку, как от огня. Что он делал? Это было безумие. Грех. Нарушение всех мыслимых и немыслимых границ. Но Дазай не рассмеялся. Не язвил. Он просто смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалось что-то потрясённое, беззащитное. — Прости, — выдохнул Чуя. — Не надо, — так же тихо ответил Дазай. Он медленно поднял свою руку и повторил жест Чуи — провёл пальцами по его виску, отодвигая воображаемую прядь. Но прикосновение было реальным. Кожа под его пальцами вспыхнула. — Вот видишь. Теперь мы квиты. Они сидели так, глядя друг на друга, и время вокруг них словно замедлило ход. Внезапно Дазай наклонился. Медленно, давая Чуе время отпрянуть, оттолкнуть, убежать. Чуя не сделал ничего из этого. Он замер, чувствуя, как его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. И закрыл глаза. Поцелуя не последовало. Вместо этого он почувствовал лёгкое, едва уловимое прикосновение губ Дазая к своему лбу. Тёплое, сухое, невероятно нежное. Как печать. Как благословение наоборот. Дазай отстранился так же медленно, как и наклонился. Его глаза были тёмными, почти чёрными. — Правила, — хрипло сказал он. — Мы же договорились не нарушать правила. А это... это было бы самым большим нарушением. Он встал, отряхнул брюки, хотя на них как всегда не было пыли. — Спокойной ночи, Чуя. Игра была... хорошей. И он ушёл, оставив Чую сидеть на крыше с горящим лбом и ощущением, что земля уходит из-под ног. Правила. Какие правила? Чьи правила? Его, как священника? Или те, что они сами установили в своём хрупком перемирии? Или правила той опасной игры, в которую они играли с самого начала? Чуя коснулся пальцами того места, где губы Дазая оставили невидимый след. Кожа горела. Внизу, в церкви, Дазай стоял перед алтарём, глядя на распятие. Его лицо было искажено странной, почти болезненной гримасой. — Нет, — прошептал он в тишину. — Нет, нет, нет. Так нельзя. Это слишком. Это уже не игра. Но даже протестуя, он поднял руку и коснулся своих собственных губ, как бы пытаясь удержать мимолётное ощущение тёплой кожи под ними. «Просто человек», — подумал он с горькой иронией. — «Всего лишь человек. С его страхами, его верой, его тёплой кожей. И он... он позволил. Он закрыл глаза». Это было страшнее любой силы. Страшнее любого чёрного солнца. Потому что против силы можно бороться. А против этой тихой, непрошенной нежности... против неё у него не было защиты. Она просачивалась сквозь все его древние, бронированные стены, как вода сквозь камень, медленно, неотвратимо, меняя его изнутри. Он вздохнул и погасил свечу у алтаря. В темноте его глаза светились слабым, золотистым светом — единственное напоминание о том, кем он был на самом деле. А наверху, на крыше, Чуя всё ещё сидел, глядя на звёзды, и думал, что, возможно, некоторые правила существуют для того, чтобы их нарушать. И что, возможно, грех — это не всегда падение. Иногда это... шаг вперёд. В неизвестность. К краю крыши. К краю себя. Он встал и пошёл вниз, к тёплой, тёмной церкви, где его ждала не молитва, а новое, тревожное, пьянящее знание: он хотел, чтобы правила были нарушены. И, судя по всему, он был не один в этом желании.