Грех

Три дня после «того вечера» на крыше прошли в тягостной, почти физически ощутимой тишине. Церковь снова стала тюрьмой, но на этот раз заключёнными были они оба. Дазай исчез. Снова. Ни запаха старой книги в коридорах, ни лёгкого свиста, ни даже чашки чая на столе по утрам. Он будто растворился в каменных стенах, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Чуя пытался жить по-старому. Просыпался на рассвете, молился, проводил службу в девять для трёх старушек, подметал пол, чинил подсвечник. Но каждое действие давалось с трудом. Его мысли постоянно уносились к тому тёплому прикосновению на лбу, к эмоциям в глазах Дазая — не насмешкам, а чему-то потрясённому, беззащитному. И к своим собственным закрытым глазам в ожидании... Чего? Чего он ждал? На третий день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в грозовые оттенки, дверь церкви снова открылась. Не с тихим скрипом, а с резким, решительным толчком. На пороге стоял Акутагава. Он выглядел ещё более измождённым, чем раньше. Под глазами — тёмные круги, пальцы в карманах тонкого пальто сжаты в кулаки. Но в его глазах горел не животный ужас, а нечто иное — решимость, граничащая с отчаянием. Чуя, протиравший алтарь, обернулся и почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Акутагава. Как твоя сестра? — Спит, — коротко бросил юноша, делая шаг внутрь. Он огляделся, его взгляд метнулся по тёмным углам, будто искал кого-то. — Где он? Сердце у Чуи ёкнуло. — Кто? — Не притворяйся, — голос Акутагавы звучал резко, почти грубо. — Тот... другой. Твой «помощник». Тот, кто... выгнал ту штуку из Гин. — Его нет, — честно сказал Чуя, опуская тряпку. — Он... ушёл. На лице Акутагавы мелькнуло разочарование, быстро сменившееся презрением. — Ушёл? Или ты его прогнал? Потому что испугался? Испугался того, что он такое? Чуя стиснул зубы. Вопрос бил по больному. — Зачем он тебе? — Мне нужна сила, — выпалил Акутагава, подходя ближе. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Та сила, что я видел. Я не хочу больше быть слабым. Не хочу, чтобы с Гин или со мной могло произойти такое опять. Я хочу... контролировать. Защищать. А для этого нужна сила. Не твои молитвы. Настоящая сила. Чуя смотрел на этого юношу, в котором видел отражение самого себя — такого же потерянного, злого, ищущего любой ценой избавиться от чувства беспомощности. Но если его самого когда-то спасла рука Оды, протянутая из доброты, то Акутагава тянулся к руке, протянутой из тьмы. — Сила, которую он предлагает... она не для защиты, Акутагава, — тихо сказал Чуя. — Она для разрушения. Даже если он сам это не всегда понимает. — А какая разница? — взорвался Акутагава. — Сила и есть сила! С её помощью можно и защищать, и разрушать! Главное — она должна быть у меня в руках! А не у какого-то призрака или... или у Бога, который даже не отвечает! Его голос сорвался на крик, эхом отразившийся от каменных сводов. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. — Он обещал, — выдохнул он уже тише, срывающимся голосом. Ледяная рука сжала сердце Чуи. — Кто? Что обещал? — Он. Фёдор, — прошипел Акутагава, и в его глазах мелькнул странный, почти религиозный фанатизм. — Он нашёл меня. Сказал... что видит во мне потенциал. Что моя боль, моя злость — это не слабость, а топливо. Обещал... научить. Сделать сильным. Таким сильным, что больше никто и никогда... — Акутагава, нет! — Чуя шагнул вперёд, инстинктивно протягивая руку, как когда-то, возможно, протягивал её к нему Ода. — Ты не понимаешь! Этот Фёдор... он не учитель. Он искуситель. Он сломает тебя. Использует и выбросит! — А твой демон лучше? — с вызовом спросил Акутагава, отступая на шаг. — Тот, который прячется? Который играет с тобой в какие-то игры, пока мир вокруг горит? По крайней мере, Фёдор честен. Он не притворяется... другом. Это слово, брошенное с такой ядовитой издевкой, вонзилось в Чую, как нож. Он опустил руку. Что он мог сказать? Что Дазай не друг? Что он — демон, питающийся эмоциями? Это была правда. Но это была не вся правда. И эта «не вся» заставляла его защищаться. — Уходи, Акутагава, — сказал он глухо. — И не ищи больше ни Фёдора, ни... его. Ищи свой путь. Найди его в себе, а не в чужих обещаниях. Акутагава посмотрел на него с нескрываемым презрением. — Твои проповеди оставь для своих старушек, отец. Они мне не нужны. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с одной из старых свечей упала капля воска. Чуя остался один в опустевшей церкви. Слова Акутагавы жгли его изнутри. «Прячется». «Играет в игры». «Не притворяется другом». Была ли в этом хоть доля правды? И где сейчас Дазай? Что он чувствовал, услышав, как Акутагава ищет силу у Фёдора? Равнодушие? Развлечение? Или... Мысль оборвалась. Чуя почувствовал внезапный, резкий порыв ветра, хотя все окна и двери были закрыты. Воздух в церкви сгустился, зарядился знакомой статикой. Запах озона смешался со сладковатым ароматом... старого вина? Из тени за алтарём вышел Дазай. Он выглядел... не так. Не уставшим, не насмешливым. Он был спокоен. Смертельно спокоен. В руках у него была бутылка тёмного, почти чёрного стекла, без этикетки. — Он прав, знаешь ли, — тихо сказал Дазай, ставя бутылку на алтарь с лёгким, кощунственным стуком. — Я действительно прячусь. И играю в игры. И не притворяюсь другом. Потому что друзьями не становятся. Ими рождаются. Или их покупают. А у меня, как ты знаешь, с рождением проблемы. А покупать... что я могу купить? Вечность скуки? Искру чужого страха? Он подошёл к Чуе. Его глаза были тёмными и пустыми, как два бездонных колодца. — Я слышал весь ваш милый разговор. Фёдор уже делает ходы. Он чувствует слабость. Запах отчаяния. И он прав — этот мальчик... в нём есть потенциал. Стать либо чудовищем, либо... кем-то вроде тебя. Только без твоей сомнительной роскоши — веры. — Почему ты не остановил его? — вырвалось у Чуи. — Почему не появился? Не сказал ему... — Что? — Дазай приподнял бровь. — Что я лучше? Что я, демон, который прячется в церкви и целует в лоб священников, — более достойный выбор? Это звучало бы убедительно. Чуя покраснел, но не отвёл взгляд. — Ты испугался. Испугался, что он выберет Фёдора. Испугался... конкуренции. Дазай рассмеялся — коротко, беззвучно. — О, милый. Фёдор — не конкурент. Он... стихийное бедствие. С ним не соревнуются. От него бегут. Или готовятся к бою. — Он взял бутылку с алтаря, открутил пробку. В воздухе разлился густой, терпкий аромат выдержанного вина. — Я не испугался за себя. Я... Он запнулся, впервые за всё время, казалось, подбирая слова. — Я испугался за тебя, — наконец выдохнул он. — Потому что если этот мальчишка выберет путь Фёдора, первое, что тот захочет сделать, — это сломать то, что ему дорого. А что может быть больнее для ученика, чем... доказательство слабости его учителя? Или того, кого он мог бы считать учителем. Тебя, Чуя. Тебя и эту старую, гниющую церковь. Он придёт сюда. И я... — он сделал глоток прямо из горлышка бутылки, — ...я не знаю, смогу ли я защитить тебя от Фёдора. Не так, как от той примитивной твари. Фёдор... он играет на десятки уровней выше. Чуя слушал, и страх постепенно сменялся чем-то другим. Не гневом. Не обидой. Пониманием. Дазай не исчез из-за их личной драмы. Он исчез, потому что... отступил. Потому что осознал реальную опасность и свою возможную неспособность с ней справиться. Для существа, веками считавшего себя если не всемогущим, то уж точно неуязвимым, это должно было быть сокрушительным ударом. — А эта бутылка? — кивнул Чуя на вино. — А, это. — Дазай взглянул на неё с некоторой нежностью. — Это... старый долг. Я должен был выпить её с одним человеком много-много лет назад. Но не успел. Он умер слишком рано. Как и многие, с кем я откладывал что-то «на потом». — Он протянул бутылку Чуе. — Выпьешь со мной? Не как священник. Как... человек, которому, возможно, тоже осталось не так много «потом». Чуя взял бутылку. Стекло было тёплым от его рук. Аромат опьянял даже на расстоянии. — Это грех, — сказал он автоматически. — Всё, что ты делаешь со мной, — грех, — парировал Дазай. — Так какая разница? Одним больше, одним меньше. Чуя поднёс бутылку к губам. Вино было густым, сладким, с горьковатым послевкусием, которое обжигало горло. Он кашлянул. Дазай усмехнулся, забрал бутылку обратно и сделал ещё глоток. — Ну что, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Вот и наш выбор. Сидеть тут, пить украденное у времени вино и ждать, когда Фёдор постучится в дверь. Или... попробовать сделать что-то. Найти этого мальчишку. Попытаться достучаться до него раньше. Рискуя собой. Рискуя... всем. Он посмотрел на Чую. В его глазах не было привычной игры. Была усталость и решимость. — Что выбираешь, отец Чуя? Безопасное грехопадение в четырёх стенах? Или опасную попытку спасти кого-то? Даже если этот «кто-то», возможно, уже не хочет быть спасённым? Бутылка вина стояла между ними на алтаре, как странная чаша причастия. Вино внутри было тёмным, как кровь, как ночь, как выбор, который нужно было сделать здесь и сейчас. Чуя посмотрел на распятие над алтарём. Потом на Дазая. И понял, что его вера больше не была слепым следованием догмам. Она стала чем-то живым, хрупким, личным. И иногда спасение души — не в том, чтобы уберечь её от греха, а в том, чтобы рискнуть ею ради другого. Он взял бутылку и сделал ещё один, более уверенный глоток. Потом протянул её обратно Дазаю. — Идём, — сказал он просто. — Найдём его.