Грех

Вино осталось на алтаре, тёмное и молчаливое, как подношение. Дазай взял бутылку, посмотрел на неё, будто прощаясь, и поставил обратно — как обещание. «Выпьем позже», — сказал его жест. «Если будет позже». Они вышли в уже спустившиеся сумерки. Воздух был холодным, резким, пахнущим грядущим снегом. Дазай шёл быстро, почти не глядя по сторонам, его пальто развевалось за ним, как тёмное знамя. Чуя едва поспевал, но не отставал. Вопросов было множество, но сейчас они казались лишними. Они оба знали, куда идут. Дом Акутагавы в темноте выглядел ещё мрачнее, чем днём. В окнах был мрак, ни одного огонька. Калитка была приоткрыта, будто кто-то в спешке забыл её закрыть. — Он не здесь, — тихо сказал Дазай, остановившись у ворот. Он не вдыхал воздух, не прислушивался. Он просто знал. — Фёдор не стал бы вести уроки в такой... дыре. Ему нужна сцена. Театр. Или святилище. — Где тогда? — спросил Чуя, чувствуя, как тревога сжимает ему горло. Дазай помолчал, глядя куда-то поверх крыш, в сторону старой, заброшенной части города. — Есть места, где боль впиталась в камни. Старые больницы. Заброшенные заводы. Кладбища... — Он резко обернулся к Чуе. — Церковь. Не твоя. Другая. Более старая. Разорённая. Та, где святой дух давно выветрился и осталась только... пустота. Им нравятся такие места. Они усиливают резонанс. Чуя вспомнил. На окраине, за свалкой, стояла старая католическая часовня, закрытая лет двадцать назад после какого-то скандала. Ода водил его туда однажды, мальчишкой, и сказал: «Видишь? Дом молитвы, из которого ушла молитва, становится домом для чего угодно. Не ходи сюда один». — Часовня святой Анны, — выдохнул он. Дазай кивнул, и в его глазах вспыхнуло холодное признание. — Да. Похоже на его вкус. Иронично и пафосно. Пойдём. Дорога заняла полчаса быстрой ходьбы по пустынным, плохо освещённым улицам. Часовня святой Анны была похожа на скелет — острый шпиль, облезлый камень, выбитые витражи, похожие на пустые глазницы. Ворота были сорваны с петель, двор зарос бурьяном выше пояса. И оттуда доносился звук. Не крик, не молитва. Монотонное, настойчивое бормотание. Как будто кто-то читал текст на забытом языке. Дазай схватил Чую за руку, прежде чем тот сделал шаг вперёд. — Стой. Не входи. Не пересекай порог. — Почему? — Потому что там уже действует его воля. Это его священное пространство сейчас. Твоё присутствие, твоя вера... они будут как спичка в бензобаке. Взрыв гарантирован. И мальчишка пострадает первым. — Тогда что? — прошептал Чуя, чувствуя бессилие. — Я войду. Один. — Дазай отпустил его руку. — Попробую поговорить. Сначала с учеником. Потом... с учителем, если придётся. — Он убьёт тебя. — Он попробует, — поправил Дазай с кривой усмешкой. — Я не так-то прост. А ты... — он посмотрел на Чую, и в его взгляде была странная смесь нежности и отчаяния, — ...ты останешься здесь. Если что-то пойдёт не так... беги. Не оглядывайся. Вернись в церковь. И запри дверь. На все замки. — Нет, — сказал Чуя твёрдо, хотя сердце его бешено колотилось. — Я не оставлю тебя. — Ты должен. — голос Дазая прозвучал резко, почти зло. — Это не игра в карты, Чуя! Это не поцелуй в лобик! Это реальность! Где я могу проиграть! И если я проиграю, единственное, что будет иметь смысл — это то, что ты выжил. Понял? Ты. Выжил. Он взял его за плечи, встряхнул, будто пытаясь вбить эту мысль в голову. — Я прожил тысячу жизней. Я пресытился ими всеми. Но твоя... твоя одна-единственная, глупая, праведная, грешная жизнь... она стала для меня важнее. Не делай её напрасной. Чуя смотрел в его горящие в темноте глаза и видел в них не демона, а того самого «просто человека», о котором Дазай говорил с такой горькой иронией. Человека, который боится. Который хочет защитить. Который... любит? Это слово, страшное и запретное, повисло между ними, неназванное, но от этого не менее реальное. — Обещай, — потребовал Дазай. Чуя медленно кивнул. — Обещаю. Дазай вздохнул с облегчением, отпустил его и развернулся к часовне. Его фигура на фоне тёмного здания казалась и хрупкой, и невероятно могущественной одновременно. — Жди моего сигнала. Если услышишь... ну, не знаю, вопли ужаса или аплодисменты — приходи. Если нет... — он не договорил. Просто шагнул вперёд, пересёк невидимую границу двора и растворился в темноте, ведущей к зияющему чёрному входу. Чуя остался один в ледяной темноте, прижавшись спиной к холодному стволу старого дерева у ворот. Бормотание из часовни продолжалось. Потом оно оборвалось. Наступила тишина. Густая, давящая, живая тишина. В ней было слышно, как кровь стучит в висках. Потом раздался голос. Не Дазая. Другой. Низкий, спокойный, мелодичный, как колокол под водой. Фёдор. — Осаму Дазай. Как неожиданно. И как... предсказуемо. Ты пришёл защищать своё новое... гнездо? Голос Дазая в ответ был лёгким, почти весёлым, но Чуя, знавший его интонации, услышал в нём сталь. — Фёдор. Старый друг. Ты всегда любил портить чужое имущество. Я просто пришёл забрать своего... цыплёночка. Он, кажется, заблудился. — Он сделал выбор, — возразил Фёдор. — Сознательный выбор силы над слабостью. Порядка над хаосом. Ты же сам понимаешь привлекательность такого выбора, не так ли? Ты ведь тоже когда-то предпочёл вечную скуку вечной борьбе. — Я предпочёл стиль грубости, — парировал Дазай. — А ты, как я вижу, всё ещё веришь, что, ломая хрупкие вещи, ты строишь что-то великое. Это скучно, Фёдор. Тривиально. Как детская истерика. Тишина натянулась, как струна. Потом Фёдор заговорил снова, и в его голосе появились нотки холодной ярости. — Ты смеешь называть тривиальным очищение? Этот мальчик — губка, впитывающая боль мира. Я научу его трансформировать её. Делать из слабости оружие. А чему научишь его ты? Пить чай? Краснеть? Бегать за священником? Чуя сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Как же это его бесило. Откуда они все знали. Фёдор знал. Как? — Я научу его жить, — голос Дазая прозвучал тише, но твёрже. — А не существовать в вечной ненависти. Отпусти его, Фёдор. И я позволю тебе уйти. Сегодня. — Или что? — Фёдор рассмеялся — сухо, беззвучно. — Ты убьёшь меня? Здесь, в моём святилище? Ты ослаб, Дазай. Я чувствую это. Ты привязался. А привязанность — это якорь. Он тянет на дно. Раздался звук — не крик, а короткий, сдавленный выдох. И потом голос Акутагавы, срывающийся, полный боли и... восторга: — Я... я вижу! Я чувствую! Это... это сила? — Да, мальчик мой, — прошептал Фёдор. — Это сила. Твоя боль. Твой гнев. Превращённые в пламя. Теперь направь его. На того, кто пришёл отнять её у тебя. Внутри часовни вспыхнул свет. Не огонь, а холодное, белое, ядовитое сияние, вырвавшееся сквозь выбитые окна. И в нём — тени. Одна — высокая, искажённая, с неестественно вытянутыми конечностями. Друга — меньшая, корчащаяся в муках или экстазе. И третья — твёрдая, чёрная, стоящая между ними. Чуя увидел, как тень Дазая подняла руки. Не для атаки. Как будто создавая щит. Белое сияние било в него, обтекало, но не прорывалось. Дазай держал. Но он не двигался вперёд. Он защищался. — Беги, мальчик! — крикнул он, и в его голосе впервые прозвучало напряжение. — Он сожжёт тебя изнутри! Это не сила! Это рабство! — Ложь! — загремел Фёдор. Сияние усилилось. Камни часовни затрещали. — Ты просто боишься, что он станет сильнее тебя! Боишься, что твоя маленькая, уютная жизнь с твоим священником рухнет, когда появится тот, кто не будет играть по твоим правилам! Тень Дазая дрогнула. Щит дал трещину. Белый свет пробился сквозь него, ударив его в грудь. Дазай издал короткий, хриплый звук — не крик боли, а скорее удивления. Это было слишком. Обещание или нет — Чуя не мог больше стоять и смотреть. Он выбежал из-за дерева и бросился к входу в часовню. — Чуя, нет! — закричал Дазай, обернувшись. Это была его ошибка. Щит рухнул полностью. Белый свет, как живой, обрушился на него, сбил с ног, пригвоздил к полу. Дазай извивался в его объятьях, лицо его было искажено невыразимой агонией. Этот свет не жёг плоть. Он жёг саму суть. Акутагава стоял рядом, дрожа, с лицом, залитым слезами и сиянием, с протянутыми руками, из которых исходил тот же белый огонь. Он смотрел на муки Дазая, и в его глазах была не злоба, а ужас и жадное любопытство. Фёдор, высокая тень, стоял над ними, как паук над добычей. Чуя ворвался внутрь. Воздух был густым, сладким и отвратительным, как в доме Акутагавы, только в тысячу раз сильнее. Его голова закружилась, но он не остановился. Он побежал к тому месту, где лежал Дазай. — Остановись! — закричал он Акутагаве. — Ты убиваешь его! — Я... я не... — Акутагава заморгал, и свет в его руках дрогнул. — Не слушай его! — прозвучал голос Фёдора, бархатный и убедительный. — Он хочет забрать твою силу! Добей! Сожги в нём слабость! И твоя сила станет полной! Акутагава зажмурился, и свет снова вспыхнул. Чуя упал на колени рядом с Дазаем. Тот лежал на спине, глаза были закрыты, по лицу струился чёрный, как смола, пот. Его губы шевелились. — У... беги... — прошептал он. — Нет, — сказал Чуя. Он не знал, что делать. Молитвы? Они были бесполезны. Сила? У него её не было. Но было что-то другое. Что-то, что Фёдор презирал, а Дазай... Дазай, казалось, в этом нуждался. Он наклонился. И поцеловал его. Не в лоб. В губы. Жёстко, отчаянно, только с одной мыслью — передать. Передать тепло. Передать жизнь. Передать ту самую «роскошь веры», о которой говорил Дазай. И ещё что-то. Что-то простое, человеческое, грешное и настоящее. Губы Дазая под его губами были холодными. Потом они дрогнули. Ответили. Слабо, едва заметно. Белый свет, бивший в Дазая, вдруг содрогнулся, замигал, как сломанная лампа. Акутагава вскрикнул — не от боли, а от замешательства. Его связь с силой Фёдора была построена на ненависти, отчаянии, одиночестве. А то, что он видел сейчас... это не вписывалось в картину мира, которую ему рисовали. — Что... что это? — прошептал он. Фёдор зарычал — низко, бесчеловечно. Белый свет попытался сгуститься снова, но что-то было сломано. В самой его ткани. Дазай открыл глаза. Они были не золотыми, не чёрными. Они были просто... его глазами. Уставшими, полными боли, и... благодарности. Он медленно поднял руку — не к Фёдору, а к Акутагаве. — Видишь? — хрипло сказал он. — Вот она... настоящая сила. Не та, что разрушает. Та... что спасает. Даже когда кажется, что спасать уже нечего. Выбор за тобой, птенчик. Пламя... или этот дурак, который целует демонов. Акутагава стоял, дрожа. Свет на его руках погас. Он смотрел на Чую, на Дазая, потом на тень Фёдора, которая теперь казалась не всемогущей, а... раздражённой, почти комичной в своей ярости. — Я... — он шагнул назад. — Я не хочу... я не хочу этого. — СЛАБАК! — проревел Фёдор, и его тень ринулась вперёд. Но Дазай был уже на ногах. Шатко, но на ногах. Он встал между Фёдором и Акутагавой, между Фёдором и Чуей. И на его лице появилась улыбка. Не язвительная. Победная. — На сегодня хватит, старина, — сказал он. — Урок окончен. И, кажется, ты его провалил. Он щёлкнул пальцами. Ничего грандиозного не произошло. Не было взрывов, вспышек. Просто белый свет погас. Тень Фёдора дрогнула, стала прозрачной, а потом растворилась, как дым на ветру. В воздухе осталось лишь эхо его ярости да запах озона. В часовне стало темно и тихо. Остались только они трое: Дазай, тяжело дышащий, Чуя, всё ещё стоящий на коленях, и Акутагава, который медленно опустился на пол, уткнувшись лицом в колени. Дазай обернулся к Чуе. Его лицо в полумраке было бледным, но живым. — Ты... — он кашлянул. — Ты нарушил правило. Самое главное. — Какое? — спросил Чуя, и голос его дрожал. — Правило «не целовать демонов в губы, когда на них смотрит другой демон и психованный подросток», — ответил Дазай и, пошатнувшись, опустился рядом с ним. — Это... непрофессионально. Он положил голову ему на плечо и закрыл глаза. — Но, чёрт возьми, эффективно. И они сидели так в развалинах часовни, среди пыли и страха, слушая, как Акутагава тихо плачет, и понимая, что что-то закончилось. И что-то началось. Что-то новое, страшное, непредсказуемое и бесконечно ценное. Потому что иногда, чтобы победить тьму, недостаточно света. Иногда нужен просто... поцелуй. Совершенно неуместный, безумный и спасительный.