Грех

Дождь начался, когда они вышли из часовни. Не сильный, а мелкий, колючий, леденящий, будто сама ночь плакала холодными слезами. Дазай шёл, опираясь на Чую, хотя старался этого не показывать. Шаг его был неровным, дыхание — чуть хриплым. Чуя молча нёс его тяжесть, чувствуя, как каждое прикосновение Дазая к его плечу отдаётся горячей волной где-то глубоко внутри. Тот поцелуй... он ещё горел на его губах, как клеймо. Акутагава шёл позади, понурый, завернувшийся в своё тонкое пальто. Он уже не плакал, но молчал, и его молчание было тяжелее любого крика. Он смотрел под ноги, будто боялся встретиться взглядом с тем, что он только что совершил — и с тем, что предотвратили. Церковь встретила их тишиной и теплом старого камня, который, казалось, впитал в себя весь холод ночи. Чуя помог Дазаю добраться до ризницы, усадил его на стул. Демон молча позволил этому случиться, что было само по себе тревожным признаком. Его лицо под тусклым светом лампы было серым, землистым, под глазами — тёмные тени. — Что с тобой? — тихо спросил Чуя, наливая ему воды. — Что он сделал? — Старая добрая экзистенциальная эрозия, — хрипло усмехнулся Дазай, но тут же закашлялся. — Фёдор не бьёт по телу. Он... разъедает связи. То, что держит существо в целости. Убеждения. Привязанности. Волю. Я был слишком... полон. Последними неделями. Он это почуял и ударил по самому полному месту. Он посмотрел на Чую, и в его взгляде не было упрёка. Была усталая ясность. — По тому, что связано с тобой. Чуя почувствовал, как у него сжалось горло. Он протянул стакан, но Дазай отстранился. — Не надо. Мне нужно... не это. Мне нужно то, чего у тебя сейчас нет. Спокойствия. Уверенности. А ты весь... издерганный. Как струна. — Что я могу сделать? — вырвалось у Чуи, и в голосе его звучало отчаяние. Дазай медленно поднял на него глаза. — Уложи мальчишку. Он в шоке. Ему нужно тепло, еда и ощущение, что его не выгонят в эту ночь обратно на улицу. Позаботься о нём. Это... успокоит и тебя. А мне от тебя сейчас нужен только покой. Чуя кивнул. Он повернулся к Акутагаве, который стоял в дверях, мокрый и потерянный. — Иди. В задней комнате есть старая кушетка. Я принесу тебе одеяло. Акутагава молча послушался, побрёл в указанном направлении, не поднимая головы. Чуя нашёл в шкафу грубое, но чистое шерстяное одеяло, отнёс ему, поставил рядом на табурет кружку с тем же травяным чаем, что пил сам после истории с Гин. Юноша сидел на краешке кушетки, глядя в пустоту. — Я... я почти убил его, да? — тихо спросил он, не глядя на Чую. — Почти, — честно сказал Чуя. — Но не убил. И это главное. — Почему он... почему вы... — Акутагава сглотнул. — Почему вы это сделали? Чуя сел рядом с ним на пол, прислонившись спиной к стене. — Потому что иногда единственный способ остановить падение — это упасть самому. Навстречу. Чтобы поймать. — Это глупо. — Возможно, — согласился Чуя. — Но это сработало. Акутагава наконец поднял на него глаза. В них не было прежнего огня. Была пустота, но уже не мёртвая, а усталая, как после долгого плача. — Что мне теперь делать? — Спи, — сказал Чуя. — Просто спи. Завтра... завтра будет видно. Никто не прогонит тебя. Твоё место здесь, пока ты сам не захочешь уйти. Он встал, погасил свет и вышел, оставив дверь приоткрытой. Когда он вернулся в ризницу, Дазай сидел в той же позе, но глаза его были закрыты. Он не спал. Просто отдыхал. — Справился? — спросил он, не открывая глаз. — Не знаю. Думаю, да. Он уснул. — Хорошо. — Дазай вздохнул. — Теперь твоя очередь. — Моя? С чего это? — С того, чтобы перестать дрожать. Ты трясёшься, как осиновый лист. И от холода, и от страха, и от... всего остального. Подойди сюда. Чуя медленно подошёл. Дазай открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. В его взгляде не было привычной насмешки. Была только усталость и какая-то... просьба. — Сними рясу. Ты промок. — Я... — Чуя, ради всего святого. Ты же не в храме сейчас. Ты дома. И тут только я. И я уже видел тебя... в разных смыслах. Как будто ряса что-то изменит. — Он слабо улыбнулся. — Не заставляй меня вставать. У меня кости как будто стеклянные. Чуя повиновался. Снял промокшую насквозь рясу, повесил её сушиться у печки. Под ней оказалась простая тёмная рубашка и брюки. Он стоял посреди комнаты, чувствуя себя странно голым, хотя был одет. — Теперь садись, — приказал Дазай, кивнув на стул рядом. — И дай мне твою руку. — Зачем? — Помогу немного. Хотя бы так. Дай. Чуя протянул ему руку. Дазай взял её в свои. Его пальцы были холодными, но крепкими. Он просто держал её, проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони, по костяшкам, по линии жизни. — Видишь? — шептал он. — Ты живой. Тёплый. Ты здесь. И я здесь. Ничего не сгорело. Фёдор проиграл. Сегодня мы выиграли. Дыши. Чуя не осознавал, что задерживал дыхание. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. Потом ещё один. И ещё. И постепенно дрожь в теле стала утихать, сменяясь странной, глубокой усталостью. Он закрыл глаза, чувствуя, как тепло от руки Дазая медленно растекается по его жилам, согревая изнутри. — Почему? — снова спросил он, уже почти засыпая. — Почему ты всё это терпишь? Боль. Риск. Всё это... Дазай долго молчал. Чуя подумал, что не получит ответа. — Потому что я боялся, — наконец сказал Дазай тихим, ровным голосом. — Не за себя. За тебя. А когда ты боишься за кого-то это уже не скука и не игра. Это...важная часть жизни. Самой настоящей, хрупкой, мучительно драгоценной жизни. И я, кажется, подсел на неё. Как на самый сильный наркотик. Он отпустил его руку, и Чуя тут же почувствовал холод. Но Дазай не отстранился. Он медленно, преодолевая сопротивление уставших мышц, поднялся со стула и встал перед ним на колени. Так, чтобы смотреть прямо в глаза. — Я древнее, чем эта церковь. Старше, чем твоя вера. Я видел, как рушились империи и рождались боги. И за всё это время... ничто не пугало меня так, как мысль, что завтра твоего дыхания может не стать. Что я проснусь, а ты... ты просто перестанешь существовать. Из-за меня. Из-за Фёдора. Из-за этого мальчишки. Из-за простой, глупой человеческой хрупкости. Он взял лицо Чуи в свои холодные ладони. Чуя не отстранился. — Я не прошу прощения. Я демон. Я буду дразнить тебя, злить, провоцировать и, возможно, даже однажды снова поцелую. Потому что я не могу иначе. Но я обещаю тебе одно, Накахара Чуя. Пока я дышу — ничто и никто не причинит тебе вреда. Ни Фёдор, ни его приспешники, ни сама эта жестокая, несправедливая вселенная. Я буду твоим щитом. Твоей тенью. Твоим проклятием и твоим спасением. Если ты примешь это. Чуя смотрел в его глаза, в эти золотистые глубины, где сейчас плавала не скука, не голод, а нечто настолько огромное и невыразимое, что у него перехватило дыхание. Он видел в них свою собственную, маленькую, испуганную тень. И видел, как эта тень отражается в бесконечности, становясь значимой. Единственной. — Я... я не знаю, что сказать, — прошептал он. — Тогда не говори, — ответил Дазай и наклонился вперёд. На этот раз он поцеловал его. Не в лоб. Не в отчаянии. Медленно, почти нежно, давая почувствовать каждое прикосновение, каждый вздох. Это был поцелуй не спасения, а обещания. Обещания чего-то, что начиналось здесь, на холодном каменном полу ризницы, среди запаха старых книг, ладана и дождя за окном. Когда он отстранился, Чуя был уверен, что его сердце остановилось. — Вот и всё, — сказал Дазай, его губы растянулись в слабую, но самую настоящую улыбку. — Контракт заключён. Печать поставлена. Теперь ты мой. А я... я, кажется, твой. — Он слабо хихикнул опуская голову. —Какая нелепость. Он встал, пошатнулся, и Чуя инстинктивно подхватил его. — А теперь, — сказал Дазай, опираясь на него, — отведи меня куда-нибудь, где можно лечь. Я, кажется, тысячу лет не спал по-настоящему. А ты... побудь рядом. На всякий случай. Чтобы я мог убедиться, что ты дышишь. Чуя повёл его в свою келью. Там была только одна узкая кровать. Дазай, не говоря ни слова, лёг на неё, заняв большую часть пространства, и тут же закрыл глаза. Чуя стоял, не зная, что делать. — Ложись, дурак, — пробормотал Дазай сквозь сон. — Места хватит. Или ты боишься, что я во сне тебя съем? Обещаю, сегодня мой аппетит удовлетворён. Чуя, покраснев, лёг рядом, на самый край, стараясь не касаться его. Но через минуту Дазай повернулся и обвил его рукой, притянув к себе. Его дыхание было ровным, тёплым у него в волосах. — Спи, — прошептал Дазай уже совсем сонно. — Завтра... завтра разберёмся. Со всем. С Фёдором. С мальчишкой. С тем, что между нами. А сегодня... сегодня просто спи. И Чуя, прислушиваясь к биению его сердца (странно человеческому, если задуматься), к шуму дождя за окном и к тихому дыханию Акутагавы в соседней комнате, понял, что это, возможно, и есть тот самый мир, о котором он молился все эти годы. Не идеальный. Не святой. Полный ран, страха, неопределённости и демона в своей постели. Но — его. Настоящий. Живой. Он закрыл глаза и впервые за долгое время уснул без сновидений, без страха, просто утонув в тепле и обещании, что завтра будет. И что он встретит его не один. А за окном стихал дождь, сменяясь тихим шелестом первого ноябрьского снега, который, как белое покрывало, начал укрывать церковь, часовню святой Анны и весь спящий город, даруя ему хрупкое, временное перемирие перед следующим актом их странной, прекрасной, грешной истории.