Грех

Чуя проснулся от того, что ему было жарко. Не душно, а именно жарко — приятное, ровное тепло, исходящее от спины, к которой прижимались. Он лежал на боку, а Дазай спал сзади, одна рука всё ещё обнимала его за талию, лицо было уткнуто в его затылок. Дыхание было глубоким, спокойным, и с каждым выдохом в его волосы попадала струйка тёплого воздуха. Он замер, боясь пошевелиться. Свет из крошечного окна кельи ели просачивался. Пахло пылью, старым деревом и... чем-то ещё. Чем-то знакомым и чужим одновременно — смесью пряностей, старой кожи и той самой электрической статики, что всегда витала вокруг Дазая. Теперь этот запах пропитал его подушку, одеяло, его собственную кожу. Чуя осторожно попытался высвободиться из объятий, но рука на его талии сжалась сильнее. — Не шевелись, — пробормотал Дазай сонным, хриплым голосом прямо у его уха. — Ещё рано. И ты тёплый. — Я... мне нужно встать, — прошептал Чуя. — Служба... — Служба в девять, — напомнил ему Дазай, не открывая глаз. — Сейчас... сколько? Шесть? Шесть с половиной? У тебя полно времени. Лежи. Он провёл носом по его шее, как бы вдыхая его запах, и Чуя почувствовал, как по всему телу пробежали мурашки. — Ты... как ты себя чувствуешь? — спросил он, пытаясь отвлечься от странных ощущений. — Живой. Уставший. Голодный. — Дазай наконец приоткрыл один глаз. — Но не тем голодом. Просто человеческим. Ты ведь умеешь готовить что-нибудь, кроме тостов? — Я... могу попробовать, — неуверенно сказал Чуя. — Отлично. Тогда полежи ещё пятнадцать минут. В награду. — Дазай снова закрыл глаз и расслабился, но руку не убрал. Чуя лежал, глядя в серую стену, и слушал биение своего сердца. Оно стучало быстро, неровно, как пойманная птица. Он был в постели с демоном. Они целовались. Дважды. Дазай обещал защищать его. Это был сон? Бред? Или его жизнь теперь навсегда разделилась на «до» и «после» из-за ночи в часовне? Через пятнадцать минут, как и было обещано, Дазай вздохнул и отпустил его. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. — Ладно. Иди. Твори свои святые дела. А я... я полежу. Подумаю о смысле бытия. Или о яичнице. Ещё не решил. Чуя быстро встал, натянул рубашку, стараясь не смотреть на Дазая, растянувшегося на его кровати с видом законного владельца. Он вышел в коридор, чувствуя, как щёки горят. В прихожей он наткнулся на Акутагаву. Тот уже был одет, сидел на краю скамьи и зашнуровывал свои потрёпанные ботинки. Увидев Чую, он замер, затем опустил взгляд. — Я ухожу, — сказал он глухо. — Куда? — спросил Чуя, останавливаясь. — Неважно. Не могу я здесь... после всего. — Ты можешь, — твёрдо сказал Чуя. — Именно после всего — ты и должен здесь быть. Чтобы понять, что было неправильно. И что... что может быть правильным. Акутагава поднял на него глаза. В них была та же усталая пустота, что и вчера, но теперь в ней появилась искорка чего-то — что могло быть, надеждой. — Он... он что, всё ещё здесь? Тот... другой? — Да, — кивнул Чуя. — Он здесь. И, кажется, надолго. Акутагава кивнул, как будто это что-то объясняло. Он закончил шнуровать ботинки и встал. — Тогда я... я, наверное, зайду позже. Мне нужно проверить Гин. И... подумать. — Приходи, — просто сказал Чуя. — Дверь всегда открыта. Акутагава кивнул ещё раз и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, как бы боясь нарушить тишину церкви. Чуя отправился готовить завтрак. На кухне он с удивлением обнаружил, что Дазай уже побывал там: на столе стояли два яйца, ломтик бекона и даже небольшой пакет с зелёным луком. Откуда? Чуя предпочёл не задаваться этим вопросом. Он готовил молча, механически, а мысли его кружились вокруг одного и того же: что теперь? Как жить дальше? Он — священник, давший обет. Дазай — демон, вечный скиталец. Между ними теперь была... что? Привязанность? Зависимость? Любовь? Последнее слово застряло в горле, такое огромное и страшное, что он едва не уронил сковородку. — Пахнет сносно, — раздался голос с порога. Дазай стоял, прислонившись к косяку, уже одетый в свой безупречный, словно только что из химчистки, костюм. Но под глазами всё ещё лежали тени, а движения были чуть медленнее обычного. — Ты должен отдыхать, — автоматически сказал Чуя. — Отдыхал. На твоей прекрасной, хоть и узкой, кровати. Теперь мне нужно подкрепиться. — Дазай подошёл и сел за стол, смотря, как Чуя переворачивает яичницу. — Ты весь напряжён, как струна. О чём думаешь? — О том... что будет дальше, — честно признался Чуя, снимая сковороду с огня. — А дальше будет завтрак, — философски заметил Дазай, принимая тарелку. — Потом твоя служба. Потом обед. Потом, возможно, ещё один скучный день, который мы скрасим взаимными подколками и, может быть, ещё одним поцелуем, если ты будешь хорошо себя вести. — Он откусил кусочек яичницы. — М-м, недурно. Для новичка. — Ты всё упрощаешь, — вздохнул Чуя, садясь напротив. — Нет, я всё усложняю, — поправил его Дазай. — И делаю это с изяществом. Ты хочешь глобальных ответов? Ладно. Дальше — жизнь, Чуя. Такая же, как была, только... с поправкой на новые обстоятельства. Фёдор не исчез. Он залижет раны и вернётся. Мальчишка будет метаться между страхом и жаждой силы. Твоя церковь будет по-прежнему пустовать. А мы... — он отложил вилку и посмотрел на него, — ...мы будем учиться быть... чем-то. Для чего, возможно, даже нет названия. — А как же... мои обеты? Моя вера? — тихо спросил Чуя. Дазай наклонил голову. — А они куда делись? Ты разве перестал верить в своего Бога? Или в то, что должен помогать людям? Нет. Ты просто... расширил круг тех, кому помогаешь. Включил в него демона. И, возможно, одного запутавшегося подростка. Разве это плохо? — Это... грех, — прошептал Чуя, но уже без прежней убеждённости. — Да, — согласился Дазай. — Самый сладкий и самый опасный из всех возможных. И ты уже в нём. До конца. Как и я. — Он протянул руку через стол и коснулся его пальцев. — Так что давай не будем тратить время на угрызения совести. Давай просто... будем. Завтракать. Ссориться. Целоваться. Защищать друг друга. Пока можем. Его прикосновение было лёгким, но оно жгло кожу. Чуя смотрел на их пальцы, почти соприкасающиеся на грубом дереве стола, и чувствовал, как что-то внутри него сдаётся. Какая-то последняя внутренняя стена, возведённая страхом и догмой, рухнула, открывая вид на странный, новый, пугающий и невероятно прекрасный пейзаж. — Хорошо, — сказал он просто. — Давай. Дазай улыбнулся — своей самой настоящей, без всякой язвительности улыбкой, от которой у Чуи перехватило дыхание. — Отлично. Теперь доедай. А то служба скоро, между прочим. Нельзя опаздывать на собственное шоу. --- Служба в тот день прошла... иначе. Бабушка Агафья, Витя и пара старушек сидели на своих местах. Чуя стоял у алтаря, произносил знакомые слова, но теперь он чувствовал не только пустоту под сводами. Он чувствовал присутствие. Не тяжёлое, не оценивающее. Просто... присутствие. Где-то на балконе, в тени, Дазай наблюдал. Не критиковал. Наблюдал. И от этого простого знания голос Чуи стал чуть увереннее, жесты — чуть живее. После службы бабушка Агафья подошла к нему, ковыляя со своей палкой. — Отец Чуя, вы сегодня... как будто светитесь, — сказала она, прищуривая свои старые глаза. — Не заболели, часом? Или, может, влюбились? Чуя покраснел, как маков цвет. — Нет-нет, бабушка, просто... выспался. — Ага, выспался, — фыркнула старушка, но в её глазах блеснула хитрая искорка. — Ну ладно, не буду допытываться. Только смотри, чтобы это «высыпание» тебе на пользу было, а не во вред. Она ушла, оставив Чую в лёгком замешательстве. Неужели это так заметно? Когда церковь опустела, Дазай спустился с балкона. Он держал в руках ту самую бутылку вина, что оставалась на алтаре в прошлый раз. — Ну что, святой отец, — сказал он, подходя. — Обед, крыша и... долгожданная расплата по старым долгам? — Он поднял бутылку. — Погода, кстати, налаживается. Солнце выглянуло. Почти романтично. Чуя посмотрел на бутылку, потом на Дазая. И вдруг понял, что не боится. Не боится следующего шага. Не боится этого странного, грешного, прекрасного чувства, которое заполняло его грудную клетку, оставляя место лишь для лёгкого, почти головокружительного счастья. — Да, — сказал он. — Почти романтично. Они поднялись на крышу. Действительно, солнце пробивалось сквозь разрывы в облаках, омывая мокрые камни золотым светом. Было холодно, но ещё не леденяще. Дазай сел на привычное место, откупорил бутылку и сделал глоток прямо из горлышка. Потом протянул её Чуе. — За что пьём? — спросил Чуя, принимая бутылку. — За утро после битвы, — сказал Дазай, глядя на город. — За кровати, которые кажутся уже не такими одинокими. За яичницу, которая удалась. За то, что мы оба ещё дышим. И за то... что будет дальше. Каким бы оно ни было. Чуя поднёс бутылку к губам. Вино было тёплым от солнца и сладким, как обещание. Он сделал глоток и передал бутылку обратно. Их пальцы снова встретились, и на этот раз Чуя не отдернул руку. Он оставил её там, поверх руки Дазая, чувствуя под кожей тёплый пульс, бивший в такт его собственному сердцу. — Знаешь, — тихо сказал Дазай, глядя на их руки, — я думал, что привычка — это самое скучное, что может быть. Но сейчас я понимаю, что могу привыкнуть к этому. К этому... простому касанию. К этому солнцу. К тебе. — Для тебя это опасно, — прошептал Чуя, но не как предупреждение, а как само собой разумеющийся факт. — Опасно, — согласился Дазай. — Но я уже давно перестал искать безопасности. Я ищу... это. Он наклонился и поцеловал его. Медленно, сладко, без спешки, будто у них впереди была целая вечность. И в этом поцелуе не было отчаяния часовни, не было обещания ризницы. В нём была простота утра после долгой ночи. Признание. Привычка, которая только начиналась, но уже казалась самой необходимой вещью на свете. Когда губы разомкнулись, Чуя положил голову ему на плечо. Дазай обнял его за плечи. Бутылка вина стояла между ними, почти пустая, как символ того, что какая-то часть прошлого была наконец выпита, освобождая место для будущего. А внизу, у дверей церкви, остановился Акутагава. Он посмотрел наверх, на две силуэта на крыше, слившиеся в один, и на его лице мелькнуло что-то вроде... понимания. Или смирения. Он развернулся и пошёл прочь, но на этот раз его шаги были не такими понурыми. В них появилась цель. Пусть пока неясная. Но главное что она была. А на крыше два существа — одно древнее, как сама тоска, другое молодое, как первая молитва, — сидели, деля между собой тепло, вино и тишину, которая больше не была пустой. Она была наполнена биением двух сердец, нашедших, наконец, свой странный, неправильный, идеальный ритм. И где-то далеко, в тенях другого забытого места, Фёдор Достоевский вытирал с губ следы чужой боли и строил новые планы. Война не закончилась. Но у тех, кто на крыше, теперь было, что защищать и ради чего бороться. Даже если этим «что-то» было всего лишь право сидеть вот так, под холодным зимним солнцем, с бутылкой старого вина и с демоном, который научился бояться не за себя, а за другого. Это и был их грех. Их проклятие. Их спасение. И их история.