Одна палитра на двоих

      К концу недели Байерс научился распознавать приближение Майка еще до того, как тот появлялся. Это было какое-то шестое чувство — легкое покалывание на затылке, учащение пульса, неосознанное напряжение мышц. Словно его тело реагировало на присутствие Уилера раньше, чем его разум успевал это осознать.       В четверг после школы Уилл укрылся в библиотеке, найдя свое любимое место между стеллажами с книгами по искусству. Здесь было тихо, спокойно, пахло старой бумагой и пылью. Он устроился на полу, прислонившись спиной к стеллажу, и открыл свой скетчбук.       Последние дни он пытался рисовать руки. Это была одна из самых сложных частей человеческого тела для изображения — столько мелких деталей, суставов, линий. Делая набросок за наброском, недовольный результатом, он стирал и начинал заново.       Но его мысли постоянно возвращались к Майку. К тому, что произошло в столовой. К осознанию, которое Уилер озвучил вслух — «тебе нравятся мои грязные шутки».       Это было правдой? Уилл не хотел, но его тело не лгало. Каждый раз, когда Уилер делал очередной пошлый намек, что-то в нем откликалось. Это было неправильно, смущающе, но и… возбуждающе. И от этого он чувствовал себя еще более испорченным.       Он был так поглощен своими темными мыслями и рисунком, что не услышал приближающихся шагов.       — Вот ты где, — знакомый голос заставил его вздрогнуть.       Уилл поднял взгляд и увидел Майка, стоящего над ним с той же злой ухмылкой. Но в его глазах было что-то новое — что-то темное и хищное.       — Майк, пожалуйста, — начал Байерс, уже собирая вещи. — Просто оставь меня…       — Сиди, — приказал Майк, и что-то в его тоне заставило Уилла замереть. — Я сказал, сиди.        Уилл медленно опустился обратно, прижимаясь спиной к стеллажу. Уилер присел на корточки перед ним, загораживая единственный путь к бегству.       — Знаешь, я думал о тебе, — сказал Майк тихо, его голос был опасно мягким. — О том, что я обнаружил во вторник. О твоей маленькой… особенности. О том, как тебе нравятся вещи, которые я говорю. И мне стало интересно — насколько далеко можно зайти? Что нужно сказать, чтобы ты совсем расплавился?       — Не знаю, о чем ты, — пробормотал Уилл, опуская взгляд на скетчбук в своих руках.       — Не ври мне, — Майк схватил его подбородок, заставляя посмотреть на него. Хватка была болезненной, пальцы вдавливались в кожу. — Я ненавижу ложь. Признайся. Скажи мне, что тебе нравятся мои комментарии.       — Майк…       — Скажи это, — пальцы сжали сильнее. — Скажи: “Мне нравится, когда ты заставляешь меня краснеть своими пошлыми намеками, Майк”.        Байерс чувствовал, как его глаза наполняются слезами от унижения и боли.       — Я… мне…       — Громче, — потребовал Уилер, его другая рука легла на колено Уилла, медленно скользя вверх. — Чтобы я слышал каждое слово. И не заикайся.       — Мне нравятся твои грязные шутки! — выпалил Уилл, и как только слова вырвались, что-то внутри него сломалось. Слезы наконец потекли по его щекам. — Ты доволен? Мне нравится. Со мной что-то не так, я знаю, но мне нравится, когда ты говоришь эти… эти плохие вещи!       Он всхлипывал от стыда и унижения. Майк отпустил его подбородок, но его рука осталась на бедре Уилла, сжимая достаточно крепко, чтобы оставить синяк.       — Боже, ты еще более испорченный, чем я думал, — прошептал Уилер, и в его голосе было темное восхищение. — Плачешь от унижения, но при этом твое тело реагирует. Интересно, что случится, если я продолжу? Если скажу тебе, что мне нравится видеть тебя таким — всего красного, дрожащего, с мокрыми от слез глазами? Что ты выглядишь почти так же, как выглядел бы в другой ситуации, с другими причинами для слез и дрожи?       — Прекрати, — всхлипнул Уилл. — Пожалуйста, прекрати…       — Но я только начинаю, — Майк наклонился ближе, его губы были у самого уха Байерса. — Хочешь знать, о чем я думаю, когда вижу тебя? Я думаю о том, как бы заставить тебя умолять. Не о том, чтобы я остановился, а о том, чтобы я продолжал. Интересно, каким голосом ты просишь, Уилл? Таким же тихим и содрогающимся? Или ты можешь быть громче, когда действительно чего-то хочешь?       Его рука скользнула еще выше по бедру, опасно близко к очевидной выпуклости в джинсах Уилла.       — Майк, пожалуйста, мы в библиотеке, — задыхался Уилл. — Кто-то может…       — Может увидеть? — Майк усмехнулся. — Это только делает все интереснее, не так ли? Опасность быть пойманным. Представь, если кто-то зайдет прямо сейчас. Увидит тебя, прижатого к полке, красного и плачущего, с моей рукой на твоем бедре. Что бы они подумали, Уилл? К каким выводам пришли?       — Ты… ты больной, — прошептал Байерс сквозь слезы.       — Может быть, — Майк облизнул губы, его взгляд был прикован к покрасневшему, заплаканному лицу Уилла. — Но ты тоже, раз тебе это нравится. Мы оба больные, Байерс. Разница в том, что я это признаю.       Внезапно убрав руку и отстранившись, он встал на ноги. Уилл остался сидеть на полу, смущенный, с мокрыми щеками и бешено колотящимся сердцем.       Он начал уходить, но остановился и обернулся.       — О, и еще, Уилл. Когда ты будешь один дома сегодня вечером, и твои руки будут блуждать… я знаю, чье лицо ты будешь представлять и чей голос, говорящий тебе все эти непристойные вещи и заставляющий тебя так краснеть, будешь слышать. Приятных снов, милый мальчик.       С этим он ушел, оставив Байерса сидеть между книжными полками, пытающегося понять, что только что произошло, и ненавидящего себя за то, что его тело все еще пульсировало от возбуждения, несмотря на слезы и унижение.       Уилл просидел там еще долгих десять минут, пытаясь успокоиться достаточно, чтобы встать и уйти. Его руки все еще тряслись, когда он собирал свои вещи. Бедро, где была рука Майка, все еще горело, как будто оставив невидимый отпечаток.       И самое худшее — Уилер был прав. Той ночью, когда Уилл лежал в своей кровати, пытаясь заснуть, его разум возвращался к библиотеке снова и снова. К голосу Майка у его уха. К тому, что он говорил. К тому, как его тело реагировало.       И когда его рука, наконец, скользнула ниже пояса в отчаянной попытке найти облегчение, он ненавидел себя за то, что слышал голос Майка, шепчущий все те грязные вещи, которые заставляли его краснеть днем.