Одна палитра на двоих

      Субботнее утро выдалось безжалостно солнечным. Свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, резал глаза, и Уилл перевернулся на другой бок, пряча лицо в подушку. Будильник показывал половину девятого. Полтора часа до встречи, которой он боялся до дрожи в пальцах и одновременно ждал с тем самым тёмным, постыдным нетерпением, которое разъедало его изнутри последние несколько дней.       Он лежал без движения минут десять, просто глядя в стену и прокручивая в голове вчерашний день. Каждое слово Майка впечаталось в память, как клеймо. Уилл зажмурился и почувствовал, как внизу живота снова начинает пульсировать предательское тепло. Он ненавидел себя за это. Но ничего не мог поделать — тело реагировало быстрее, чем разум успевал выстроить защиту.       В конце концов он заставил себя подняться. Ноги были ватными, в голове — туман. Он прошлепал босиком в ванную, стараясь не смотреть на себя в зеркало, потому что вид собственного лица — бледного, с темными кругами под глазами и лихорадочным румянцем на щеках — только подтверждал то, что он и так знал. Он выглядел как человек, который не спал всю ночь, прокручивая в голове сценарии один унизительнее другого.       Душ он включил почти на максимум. Горячие струи хлестнули по плечам, по спине, и Уилл уперся ладонями в кафель, опуская голову. Вода стекала по волосам, по лицу, скатывалась по позвоночнику. Он стоял так долго, пытаясь ни о чем не думать, но мысли возвращались к одному и тому же — к рукам Майка, к его голосу, к тому, как вчера его спина впечаталась в шкафчик, а сегодня... Что будет сегодня?       Он провел ладонью по животу, опуская ее ниже, и тут же одернул себя. Нет. Не сейчас. Не перед встречей. Он не даст себе этой слабости. Но возбуждение уже скрутилось тугим узлом, и Уилл до боли закусил губу, переключая воду на холодную. Ледяные струи заставили его охнуть, но сработали — наваждение отступило, оставив после себя лишь озноб и ноющее чувство пустоты.       Вытираясь полотенцем, он заметил на своем плече небольшой синяк — след от пальцев Майка, вчерашний, когда тот схватил его у черного выхода. Уилл коснулся его кончиками пальцев, провел по коже, и по телу пробежала дрожь. Отметина. Доказательство того, что всё это не привиделось ему в кошмаре. Что Уилер действительно хочет его — пусть не в том смысле, в каком нормальные люди хотят друг друга, а в каком-то извращенном, жестоком смысле, который Уилл не до конца понимал, но на который отзывался всем своим существом.       Он одевался медленно, словно оттягивая неизбежное. Достал из шкафа свежую футболку — простую, серую, без принтов. Потом замер, глядя на нее, и почему-то убрал обратно, выбрав вместо нее старую, выцветшую, с изображением группы, которую слушал года два назад. Она была мягкой, почти родной, и Уилл не мог объяснить, почему ему важно надеть именно ее — как будто кусочек прежнего себя, того Уилла, который еще не знал всего этого, мог послужить ему талисманом.       Сверху — толстовка на молнии, свободные джинсы, кеды. Ничего особенного. Но, стоя перед зеркалом в прихожей, он поймал себя на том, что пытается пригладить волосы чуть тщательнее обычного. Заправил прядь за ухо. Одернул толстовку. И от этого осознания его затошнило от отвращения к самому себе — он прихорашивался. Перед Майком. Перед человеком, который вчера назвал его жалким куском дерьма.       — Ты совсем больной, — прошептал он своему отражению. Отражение ничего не ответило, только смотрело затравленным, загнанным взглядом.       Джойс уже ушла на работу, оставив на столе записку и бутерброды под пленкой. Уилл даже не взглянул на еду — при одной мысли о ней желудок сжимался. Он налил стакан воды, выпил залпом, и вода показалась безвкусной, как и всё в последнее время. Мир будто потерял краски, все цвета свелись к оттенкам серого, и только мысли о Майке окрашивали его в темно-багровые, тревожные тона.       До парка он шел пешком. Можно было доехать на автобусе, но ему требовалось время, чтобы собраться с мыслями, а еще — тайная, трусливая надежда опоздать. Опоздать и тем самым получить наказание. От этой мысли его бросило в жар, и Уилл ускорил шаг, пытаясь убежать от собственных фантазий.       Город жил своей обычной жизнью. На тротуарах — мамы с колясками, пожилые пары с собаками, компании подростков, громко обсуждающих что-то и смеющихся. Уилл смотрел на них почти с завистью — они не знали, каково это, просыпаться с чувством стыда, которое въедается в кости. Не знали, каково это — бояться и хотеть одновременно. Их жизнь была простой, понятной, нормальной. А он... он был испорчен. Майк был прав.       Парк встретил его запахом мокрой травы и влажной земли — ночью, видимо, прошел короткий дождь, хотя Уилл этого не слышал. Деревья стояли тяжелые, отягощенные каплями, которые сверкали в солнечном свете, как рассыпанные бриллианты. Дорожки были усыпаны мелкими лужицами, и кеды Уилла то и дело попадали в них, но он почти не замечал этого.       Фонтан в центре не работал. Огромная бетонная чаша, выложенная потускневшей голубой плиткой, стояла пустая и немного печальная. В детстве Уилл любил приходить сюда с мамой и Джонатаном, бросать монетки в воду и загадывать желания. Теперь ему казалось, что это было в другой жизни. В жизни, где он еще верил в чудеса.       Майк уже ждал.       Он сидел на широком бетонном бортике фонтана, закинув ногу на ногу, и лениво листал что-то в телефоне. Выглядел он до отвращения расслабленно — темная футболка, облегающая плечи, джинсы с прорехой на левом колене, солнечные очки сдвинуты на макушку, открывая его лицо полностью. Никакого напряжения. Никакого намека на то, что он ждет кого-то, над кем издевался накануне. Как будто эта встреча была для него обычным пунктом в субботнем расписании — между завтраком и походом в кино.       Уилл замедлил шаг. Сердце тут же заколотилось где-то в горле, ладони вспотели и стали противно липкими. Он вытер их о джинсы, но это не помогло. Майк, словно почувствовав его приближение, поднял голову раньше, чем Уилл успел подойти. Их взгляды встретились, и на лице Уилера медленно, как хищный цветок, распустилась та самая улыбка, от которой у Байерса внутри всё переворачивалось.       — Какой послушный, — сказал он вместо приветствия. Голос был низким, с ленцой, и Уилл сразу вспомнил, как этот голос звучал вчера у его уха. — Даже на десять минут раньше. Мне нравится такое рвение. Оно говорит о том, что ты умеешь учиться. Хотя бы чему-то.       Уилл остановился в нескольких шагах, не зная, куда деть руки. Сначала он сунул их в карманы, потом вытащил, скрестил на груди, потом уронил вдоль тела. Каждое движение казалось ему неловким, заметным, выдающим его нервозность.       — Что тебе нужно? — спросил он тихо, и голос предательски дрогнул на последнем слове.       Майк хмыкнул, поднимаясь с бортика и убирая телефон в задний карман джинсов. Движения его были плавными, уверенными — так двигаются люди, которые никогда не сомневаются в себе.       — Вопрос не в том, что нужно мне, — сказал он, делая шаг навстречу. — Вопрос в том, что ты готов мне дать. И, судя по твоему лицу, ты уже сейчас готов на многое. Подойди ближе.       Уилл замешкался. Ноги словно приросли к земле. Какая-то часть его — та самая, которая еще помнила о гордости и самосохранении — кричала бежать. Прямо сейчас, не оглядываясь, бежать домой, запереться в комнате, сделать вид, что ничего этого не было. Но другая часть — темная, голодная, та, которую он так ненавидел — приказывала ему остаться. И эта часть победила.       Майк, не дожидаясь, пока он наберется смелости, шагнул сам. Сократил расстояние в два широких шага, остановился так близко, что Уилл почувствовал запах его одеколона — что-то свежее, с древесными нотами, слишком дорогое для школьника. От этого запаха у него почему-то закружилась голова.       — Значит так, — голос Майка стал ниже, тише, почти интимным, как будто они были любовниками, встретившимися тайком. — Я тут подумал о вчерашнем дне. О всех твоих… реакциях. И знаешь, к какому выводу я пришел?       Он сделал паузу. Уилл молчал, боясь поднять взгляд, боясь увидеть выражение лица Майка. Его глаза смотрели куда-то в район чужого кадыка, который дернулся, когда Уилер сглотнул. Даже это движение показалось ему до странности интимным.       — Ты сам этого хочешь, — продолжил Майк почти шепотом, наклоняясь ближе к его уху. Горячее дыхание коснулось кожи, и Уилла пробрала дрожь — крупная, заметная. — Ты этого добиваешься, Уилл. Своими вечными дрожаниями и мокрыми глазами. Полувзглядами, которые ты бросаешь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Всеми этими попытками избегать меня, которые на самом деле — крик о внимании. Ты нарываешься, чтобы тебя поставили на место, так ведь?       — Нет, — выдохнул Уилл, но голос сорвался, вышел слабым, жалким, абсолютно неубедительным. Он не поверил сам себе.       — Врешь, — Майк почти мурлыкал, растягивая слово. — Ты врешь так же паршиво, как рисуешь. То есть откровенно хреново.       Он положил ладонь на плечо Уилла — тяжелую, горячую даже через ткань толстовки. Задержал ее там на мгновение, чувствуя, как напряжены мышцы под его пальцами, а потом медленно провел вниз по руке. Движение было медленным, почти ленивым, но в нем чувствовалась собственническая уверенность. Ладонь прошла по бицепсу, по локтю, по предплечью, достигла запястья и сжала его — сильно, до легкой боли, заставляя Уилла тихо охнуть.       Уилла прошибла дрожь — крупная, неконтролируемая, от затылка до кончиков пальцев ног. Он попытался подавить ее, напрягся всем телом, но только сделал хуже — теперь дрожь стала заметной, видимой. Майк усмехнулся, почувствовав это. Его пальцы на запястье Уилла чуть ослабили хватку, и большой палец начал медленно поглаживать тонкую кожу там, где бился пульс — быстро, как пойманная птица.       — Чувствуешь? Твое жалкое сердце забилось быстрее, — прокомментировал Майк все тем же ленивым, довольным тоном. — Как у кролика. Знаешь, что происходит с кроликами, когда их ловит лиса?       Уилл покачал головой. Язык прилип к нёбу.       — Их съедают, Байерс. — Майк наклонился еще ближе, и теперь его губы почти касались уха Уилла.       Уилл издал какой-то сдавленный, неопределенный звук — не то всхлип, не то стон. Между ног стало горячо и тесно, и он возненавидел свое тело за эту немедленную, предательскую реакцию — за то, что оно отвечало на угрозу как на обещание.       Майк отстранился, и на его лице играло выражение удовлетворенного любопытства — как у ученого, подтвердившего экспериментальным путем какую-то важную гипотезу.       — Я хочу проверить одну вещь, — задумчиво сказал он, отступая на шаг. — Вернее, несколько вещей. Нужно другое место, здесь слишком много лишних глаз.       — Какое место? — голос Уилла прозвучал хрипло, как будто он только что проснулся.       Майк ничего не ответил, лишь слегка улыбнувшись. Он развернулся и зашагал по дорожке, не оглядываясь, даже не проверяя, идет ли Уилл следом. И в этом была своя, особая форма власти — он настолько не сомневался в послушании Байерса, что даже не тратил силы на контроль. Уилл, разумеется, пошел. Его ноги двигались сами собой, как будто кто-то другой управлял ими. Какая-то часть его сознания еще кричала о побеге, но этот голос становился всё тише, всё дальше, пока не превратился в едва различимый шепот на грани восприятия.       Они миновали центральную аллею, свернули на узкую тропинку, засыпанную гравием и прошлогодней листвой. Прошли мимо старой, покосившейся скамейки с облупившейся краской. Пересекли небольшой пустырь, заросший одуванчиками и какой-то сорной травой, которая доходила Уиллу почти до колена. Ветки низко нависающих деревьев цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать его, остановить, но Уилл упрямо шел вперед, не замедляя шага.       Наконец, они дошли до заброшенной спортплощадки. Ржавые турники, покосившиеся футбольные ворота без сетки, баскетбольный щит, с которого давно облупилась краска, и треснувший асфальт, сквозь который пробивалась трава. Всё это производило гнетущее, меланхоличное впечатление — место, где когда-то звенели детские голоса, а теперь царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и далеким лаем собак.       Неподалеку стояла сторожка — маленькое кирпичное строение с плоской крышей, выбитым окном и тяжелой деревянной дверью, державшейся на одной проржавевшей петле. Вокруг валялся мусор: пустые бутылки, смятые пачки из-под сигарет, обрывки каких-то старых афиш. Майк подошел к двери, толкнул ее плечом — та поддалась с отвратительным, протяжным скрипом, от которого у Уилла мурашки побежали по спине.       — Заходи, — Майк посторонился, пропуская его внутрь. — Не бойся, здесь чище, чем кажется снаружи.       Уилл шагнул через порог, и его накрыл запах — сырость, пыль, старая краска и что-то еще, неуловимое, напоминающее подвал или чердак заброшенного дома. Внутри сторожка оказалась небольшой — метров пятнадцать квадратных, не больше. Вдоль кирпичных стен валялись свернутые спортивные маты, потрепанные и выцветшие, несколько деревянных ящиков, которые когда-то, видимо, служили подставками для инвентаря, груда старого брезента в углу и сломанный деревянный стул. На одной из стен висел проржавевший план эвакуации, на который кто-то нанес баллончиком неприличный рисунок.       Свет проникал сквозь грязное окно, подернутое паутиной, и рисовал на бетонном полу косые золотые полосы. Пылинки танцевали в этих лучах, создавая почти волшебную, нереальную атмосферу. Было тихо — только где-то вдалеке шелестели листья да едва слышно гудели провода линии электропередач.       Майк зашел следом и плотно прикрыл за собой дверь, подперев ее одним из старых ящиков. В сторожке сразу стало темнее, интимнее. Воздух сгустился, наполнился каким-то новым, электрическим напряжением.       — Садись, — Майк указал на мат, брошенный прямо под окном, в самом светлом пятне. — Это будет твое место.       Уилл послушно опустился на мат, чувствуя, как шершавая, пыльная ткань царапает ладони. Он подтянул колени к груди, пытаясь сделаться как можно меньше, незаметнее. Майк остался стоять, прислонившись плечом к кирпичной стене и скрестив руки на груди. В этом положении, в этом освещении его лицо казалось невероятно красивым — резкие черты, тени под скулами, внимательные темные глаза, в которых плясали золотые искры.       — Знаешь, — начал он задумчиво, — я много думал о тебе этой ночью. Наверное, даже больше, чем ты заслуживаешь. И пришел к нескольким интересным выводам.       Он оттолкнулся от стены и начал медленно прохаживаться по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Его шаги гулко отдавались в тишине, и каждый звук отзывался у Уилла где-то в солнечном сплетении.       — Ты — интересный экземпляр. Серьезно. Я таких, как ты, еще не встречал. Большинство людей, когда их унижают, либо дают сдачи, либо сбегают, либо ломаются и замыкаются в себе. Но ты... ты делаешь что-то другое. Ты расцветаешь.       — Я не... — начал Уилл, но Майк перебил его взмахом руки.       — Не перебивай, когда я говорю. Это правило номер один. Запомни его, потому что второго предупреждения не будет. На чем я остановился? Ах да. Ты расцветаешь. Вчера ты был на грани истерики, но одновременно... — он остановился прямо перед Уиллом, глядя на него сверху вниз, — одновременно у тебя стоял так сильно, что ты не мог этого скрыть. Я видел. Ты думал, что сгорбился достаточно, чтобы спрятаться, но я все видел.       Уилл зажмурился. Щеки запылали так сильно, что, казалось, еще немного — и от них можно будет прикуривать.       — И сегодня ты здесь, — продолжил Майк. — Хотя я дал тебе все шансы не прийти. Я не держал тебя силой. Я не шантажировал тебя по-настоящему — угроза прийти к тебе домой была блефом, и где-то в глубине души ты это знал. Но ты все равно пришел. Пришел, потому что хотел этого. Хотел продолжения.       Он опустился на корточки перед Уиллом, и теперь их лица были на одном уровне. Его глаза смотрели прямо в глаза Байерса — цепко, изучающе, проникая куда-то под черепную коробку.       — Ты признался, что тебе нравятся мои слова, — сказал Майк почти нежно. — Сегодня пришло время признаться, что тебе нравятся мои действия. И мы начнем с простого. Снимай толстовку.       — Что? — Уилл вскинул голову, и в его расширенных глазах плеснулась паника. Настоящая, животная.       — Толстовку, — повторил Майк раздельно, как говорят с тугодумами. — Снимай. Расстегиваешь молнию, стягиваешь с плеч, бросаешь на пол. Простейшая последовательность действий. Мы же не в детском саду, Байерс, ты всё прекрасно понимаешь. Ты знал, зачем сюда идешь. Где-то глубоко внутри ты знал это еще вчера, когда я впервые к тебе прикоснулся.       Дрожащие пальцы Уилла ухватились за язычок молнии. Он потянул вниз, но руки не слушались — пальцы соскальзывали, дрожали так сильно, что он едва мог выполнить это простое действие. Молния заела на середине, и Уилл дернул ее слишком сильно, едва не сломав. Когда толстовка наконец распахнулась, он начал стягивать ее с плеч, запутался в рукавах, на мгновение ослеп, когда ткань закрыла его лицо. Это короткое мгновение слепоты было почти облегчением.       Наконец толстовка упала на пыльный мат мягкой бесформенной кучей. Уилл остался в одной футболке — той самой, старой, с выцветшим принтом. Он тут же скрестил руки на груди, хотя футболка еще была на нем. Просто чувствовал себя неприлично голым под этим взглядом.       — И футболку тоже, — сказал Майк, не меняя выражения лица. Его голос звучал спокойно, даже скучающе, как будто он просил передать ему соль за обеденным столом.       — Майк...       — Я сказал — футболку. Правило номер два: ты не споришь с моими приказами. Ты либо выполняешь их, либо получаешь наказание. Третьего не дано, выбирай.       На мгновение Уилл представил, что будет, если он откажется. Майк может ударить его — такое уже случалось в прошлом, до всего этого, когда они еще были просто друзьями, просто соседями по парте, просто мальчишками из одного города. Может накричать. Может уйти, оставив его здесь одного, полураздетого и униженного. Последний вариант почему-то показался Уиллу самым страшным из всех возможных.       Он ухватился за край футболки и стянул ее через голову одним движением, пока смелость не успела покинуть его. Прохладный, затхлый воздух сторожки коснулся разгоряченной кожи, и соски мгновенно сжались в твердые горошины — от холода или от возбуждения, Уилл не мог определить. Он снова скрестил руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться, но чувствовал, насколько это жалкая защита.       Майк молча разглядывал его. В тишине было слышно только их дыхание — тяжелое, рваное у Уилла и ровное, спокойное у Майка.       Уилл был худым, ключицы выступали острыми дугами, ребра угадывались под бледной, почти прозрачной кожей. На плечах — несколько бледных веснушек, на левом предплечье — тонкий белый шрам от давнего падения с велосипеда, на животе — россыпь родинок, которые складывались в какое-то подобие созвездия. Он всегда ненавидел свое тело. Но сейчас, под этим изучающим взглядом, эта ненависть достигла какого-то нового, запредельного уровня.       — Убери руки, — скомандовал Майк.       Уилл отрицательно покачал головой, зажмурившись. Где-то внутри него еще жил какой-то остаток гордости, и он цеплялся за нее, как утопающий за соломинку.       — Уилл, — голос Майка стал жестче. — Мы можем сделать это простым способом или сложным. Простой способ: ты убираешь руки сам, по своей воле. Сложный способ: я убираю их за тебя, и тогда я добавляю еще один пункт к нашей сегодняшней программе. А моя фантазия, поверь, богатая. Выбирай.       Руки безвольно упали вдоль тела. Уилл сидел перед ним с голым торсом — дрожащий, красный до корней волос, с сердцем, которое колотилось так сильно, что, казалось, его удары были видны сквозь кожу. Он поднял глаза на Майка, и в них стояли слезы — еще не пролившиеся, дрожащие на ресницах.       Майк протянул руку и кончиками пальцев — только кончиками, едва касаясь — провел по ключице Уилла. Движение было медленным, невесомым, почти нежным, но Уилл дернулся так, словно его ударило током. От прикосновения по телу побежали мурашки, и Майк проследил за ними взглядом — от ключицы вниз, по груди, до самого живота.       — Какая чувствительная кожа, — пробормотал он задумчиво. Кончики его пальцев скользнули ниже, прошлись по грудине, едва задевая кожу. — Ты реагируешь на малейшее прикосновение. У тебя все тело — одна сплошная эрогенная зона. Как ты только дожил до своих лет, оставаясь таким нетронутым? Хотя... учитывая твою внешность и твой характер, ответ очевиден. Никто не хотел к тебе прикасаться.       Пальцы скользнули еще ниже и обвели левый сосок — медленно, по кругу, не касаясь самого центра. Уилл всхлипнул и вцепился пальцами в мат под собой так сильно, что костяшки побелели. Это было невыносимо — не физически, а эмоционально. Ощущение чужой руки на своей коже, ощущение собственной беззащитности, абсолютной, тотальной.       — Пожалуйста, — прошептал он, не зная, о чем просит. Прекратить? Продолжить? Он действительно не знал. Его тело и разум существовали теперь в двух разных вселенных.       — Пожалуйста что? — палец Майка наконец коснулся центра соска, и Уилл выгнулся, как от удара. — Пожалуйста, еще? Или пожалуйста, хватит? Ты должен научиться формулировать свои желания, Байерс. Это важный навык для того, чем мы будем заниматься.       Майк обхватил его сосок пальцами — большим и указательным — и слегка сжал, а потом потянул, заставляя Уилла вскрикнуть. Звук получился громким, неприличным, и эхом заметался по пустой сторожке.       — Тише, — сказал Майк, но в его голосе не было настоящего предупреждения — только удовлетворение. — Хотя с другой стороны, здесь все равно никого нет. Можешь кричать сколько влезет. Мне нравится, как ты звучишь.       Он проделал то же самое с правым соском — сжал, потянул, а потом вдруг наклонился и провел по нему языком. Мокрым, горячим. Уилл закричал снова — на этот раз даже громче — и его бедра дернулись вверх в непроизвольном движении, ищущем трения.       — Ого, — Майк отстранился, его глаза блестели.       Он вдруг поднялся на ноги — резко, без предупреждения. Уилл остался сидеть на мате, растерянный, возбужденный, ничего не понимающий. Его грудь тяжело вздымалась, соски были влажными и красными, а в джинсах было так тесно, что каждая секунда неподвижности причиняла почти физическую боль.       — Снимай джинсы, — сказал Майк, глядя на него сверху вниз. Его собственное дыхание было чуть более частым, чем обычно, но в остальном он сохранял полное самообладание.       — Нет... — Уилл замотал головой, вжимаясь спиной в холодную кирпичную стену. Шершавый кирпич царапнул лопатки. — Майк, нет, пожалуйста, я не могу...       — Можешь, — перебил Уилер тоном, не терпящим возражений. — И будешь. Расстегивай.       Он не двигался с места. Не помогал. Просто стоял и ждал — скрестив руки на груди, прислонившись плечом к стене, с выражением терпеливого любопытства на лице. И это ожидание, это спокойное, уверенное ожидание было хуже любой угрозы, хуже любого насилия. Потому что оно означало: Майк не сомневается, что Уилл подчинится. И это отсутствие сомнения подкашивало волю сильнее, чем любое физическое воздействие.       Уилл, глотая слезы, расстегнул пуговицу на джинсах. Пальцы путались, скользили, но на этот раз он справился быстрее — сказалась практика с толстовкой и футболкой. Потом молния — ее зубчики разошлись с тихим, интимным треском. Уилл приподнял бедра, отрывая их от мата, и начал стягивать джинсы. Ткань цеплялась за влажную кожу, не хотела сползать, и каждое движение сопровождалось трением, которое отдавалось в паху новой вспышкой ощущений. Наконец джинсы сползли по бедрам, по голеням, запутались в лодыжках. Уилл неловко, путаясь в штанинах, стянул их окончательно и отбросил в сторону. Они упали на толстовку, образовав единую груду одежды.       Он остался в одних боксерах — тонких, старых, серых с выцветшим рисунком, который когда-то, наверное, изображал что-то. Сейчас они были влажными спереди, и темное пятно предательски расползалось по ткани, не оставляя простора для интерпретаций. Уилл тут же согнул ноги в коленях, подтянул их к груди, пытаясь спрятать это свидетельство своего позора.       — Ты возбужден сильнее, чем был вчера. А я ведь еще почти ничего не сделал. И при этом ты еще смеешь говорить мне «нет». Как думаешь, есть в этом логика?       Уилл опустил голову. Слезы капали на его голые колени — горячие, крупные, разбивающиеся о кожу и скатывающиеся вниз по голеням. Он ненавидел себя в этот момент так сильно, как никогда раньше. За свое возбуждение. За свою слабость. За то, что пришел. За то, что остался. За то, что сейчас, когда Майк стоял над ним, глядя как на букашку, часть его молилась только о том, чтобы Уилер не остановился.       Майк вдруг опустился перед ним снова — одним плавным, кошачьим движением. Взял за подбородок двумя пальцами — сильно, до легкой боли — и заставил поднять лицо вверх.       — Посмотри на меня, — приказал он. Его голос был низким, бархатным. — Плакать будешь потом, когда я разрешу. А сейчас смотри. Я хочу видеть твои бессовестные глаза.       И Уилл посмотрел. Взгляд Майка был сосредоточенным, внимательным — как у художника, изучающего натуру для будущей картины. Или как у хищника, выбирающего место для первого укуса. Его зрачки были расширены, несмотря на свет из окна, и в них плясало что-то темное, голодное, опасное.       — Хочу проверить еще одну теорию, — пробормотал Майк скорее себе, чем Уиллу.       Он наклонился ближе. Мучительно медленно. Давая Уиллу время отстраниться, давая ему шанс сказать «нет» — настоящий, твердый. Но Уилл не отстранился. Его глаза, полные слез, смотрели на приближающееся лицо Майка с ужасом и голодом.       Их рты соприкоснулись.       Это не было похоже на поцелуи, которые Уилл видел в фильмах или представлял себе в фантазиях. Не было нежности, не было робости, не было трепета первого прикосновения. Это было жестко, требовательно, почти агрессивно. Губы Майка, теплые и сухие, накрыли его рот с собственнической уверенностью. Зубы прикусили нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы Уилл охнул и приоткрыл рот. Этого и ждал Уилер: его язык протолкнулся внутрь без спроса, без колебаний, нагло исследуя чужой рот.       Уилл задохнулся. Его руки инстинктивно взлетели вверх и вцепились в плечи Майка — не отталкивая, а хватаясь. Мышцы под его пальцами были твердыми, напряженными. Майк целовался умело, с опытом, который Уилл мог только угадывать, и от этого становилось еще более унизительно.       Язык Майка прошелся по его нёбу, и Уилл застонал прямо в поцелуй — приглушенно, сдавленно. Его бедра снова дернулись в поисках трения, и на этот раз Майк это заметил. Он отстранился — резко, оставив губы Уилла мокрыми, распухшими, приоткрытыми. Между их ртами на мгновение протянулась ниточка слюны, и Майк стер ее большим пальцем с подбородка Уилла — медленно, почти интимно.       — Пожалуйста... — снова прошептал Уилл. Но теперь в этом слове не было мольбы о пощаде. Это была мольба о большем.       — Что «пожалуйста»? — Майк обхватил ладонью его затылок, сжал волосы в кулаке, заставляя Уилла запрокинуть голову. Открытое, беззащитное горло.       — Пожалуйста... не останавливайся, — выдохнул Уилл, и слезы потекли по его щекам уже свободно, без контроля. — Пожалуйста, Майк... еще... что угодно... только не прекращай...       — Вот умница, — Майк удовлетворенно кивнул. — Уже лучше. Но можешь еще лучше. Я знаю, что можешь.       Он толкнул Уилла в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы тот опрокинулся на спину и лег на мат, глядя в потолок расширенными, затуманенными глазами. Майк навис над ним, уперев колено между его бедер. Это давление — твердое, требовательное — заставило Уилла застонать в голос. Он почувствовал, как член в боксерах дергается от прикосновения, и понял, что умрет, если Майк сейчас уберет колено.       — Только посмотри на себя, — прошептал Майк, проводя пальцами по влажному пятну на его боксерах. Уилл заскулил и попытался свести ноги вместе, но колено Майка не позволило — наоборот, развело их шире. — Ты течешь от простого прикосновения. Это даже не предэякулят в обычном смысле. Ты уже полный, Байерс. Твое тело думает, что ты вот-вот кончишь. От одного прикосновения через ткань. Это даже не возбуждение — это конченое, отчаянное желание. Твое тело намного умнее тебя.       Он взялся за резинку его боксеров и потянул вниз одним движением — грубым, небрежным. Ткань зацепилась за эрегированный член, и Уилл вскрикнул от этого короткого трения. Майк дернул сильнее, и боксеры соскользнули по бедрам, по голеням, полетели куда-то в сторону, в пыльный угол. Уилл остался лежать перед ним полностью обнажённый — дрожащий, с пылающими щеками, с членом, который стоял так сильно, что почти касался живота, влажным и красным.       Майк на мгновение замер. Просто смотрел. Его глаза медленно прошлись по всему телу Уилла — от пылающего лица до сжатых пальцев ног. И в этом взгляде было что-то такое, что заставило Уилла почувствовать себя не просто голым, а разобранным. Как будто Майк видел не только его тело, но и каждую постыдную мысль, каждое тайное желание, каждую мокрую фантазию, которую он прокручивал в голове ночами.       — Знаешь, что самое забавное? — спросил Майк задумчиво. — Я ведь не собирался заходить так далеко сегодня. Думал, просто попугаю тебя немного, посмотрю, как ты дрожишь и плачешь. Думал, что ты сбежишь в последний момент — и это было бы правильно. Нормально. Так поступил бы любой здоровый человек. Но ты не здоровый. Ты больной. И вот это, — он кивнул на тело Уилла, распростертое перед ним, — лучшее тому доказательство. Ты лежишь передо мной голый, мокрый, готовый — и все еще здесь. Не ушел, не ударил меня. Даже не попытался. Ты рад тому, что происходит. Признайся.       — Да, — выдохнул Уилл. Это слово сорвалось с его губ прежде, чем он успел осознать его. — Да, я... рад.       Майк улыбнулся. Это была не та ленивая полуулыбка, которой он встречал его раньше. Это была настоящая улыбка — широкая, почти теплая, но с темным, голодным блеском в глазах.       Он обхватил член Уилла ладонью — горячей, чуть шершавой — и тот буквально зарыдал от ощущений. Это было слишком — слишком хорошо, слишком стыдно, слишком неправильно. Палец Майка прошелся по головке, собирая смазку, которая уже текла свободно, и Уилл забился в его хватке, выгибаясь навстречу. Матрас под ним скрипел в такт его движениям.       Движения его руки были умелыми и безжалостными. Он знал, как довести до грани и удержать на ней, знал, как скрутить запястье у самой головки, чтобы Уилл выгнулся дугой и почти взвыл. Он играл на его теле, как на музыкальном инструменте, извлекая звуки один неприличнее другого — стоны, всхлипы, бессвязные мольбы.       Свободная рука Майка скользнула ниже — погладила яички, которые поджались от возбуждения, прошлась по промежности, а потом влажный от смазки палец коснулся входа. Уилл сжался весь, замер на мгновение, широко распахнув глаза. Реальность происходящего обрушилась на него с новой силой. Он знал теорию — читал, смотрел, представлял в своих фантазиях. Но реальность была другой. Острее, страшнее, возбуждающе.       — Тсссс, — прошептал Майк, заметив его напряжение. — Расслабься, а то будет больно. Но я обещаю, что потом будет хорошо.       Он надавил, проталкивая кончик пальца внутрь, и Уилла выгнуло дугой. Мышцы сжались в инстинктивном сопротивлении, и Майк остановился на мгновение, давая привыкнуть. А потом двинулся дальше — медленно, но неумолимо.       Это было странное, ошеломляющее ощущение — чувство наполненности там, где никогда раньше ничего не было. Боль смешалась с давлением, давление — с чем-то, что было почти удовольствием. Уилл дышал часто и поверхностно, хватаясь пальцами за край мата.       — Вот так, — Майк ввел палец полностью, и его голос был почти ласковым. — Ты такой молодец, принимаешь меня так хорошо. Я знал, что ты сможешь.       Он начал медленно двигать пальцем внутри — осторожно, давая Уиллу привыкнуть. А потом вдруг согнул его, нащупывая что-то, и Уилл вскрикнул. На этот раз — не от боли.       — Нашел, — сказал Майк с удовлетворением.       Он добавил второй палец. Растяжение было более ощутимым, на грани боли, но Уилл терпел — терпел, потому что в перерывах между дискомфортом были моменты чистого, ослепительного удовольствия, когда пальцы Майка касались той самой точки.       Рука на члене возобновила движение, и теперь два ритма слились в один — пальцы внутри, ладонь снаружи, двойная стимуляция, от которой перед глазами Уилла вспыхивали звезды. Он уже не контролировал свои звуки — стонал, вскрикивал, бормотал что-то бессвязное. Стыд отступил куда-то на задворки сознания, осталось только ощущение — всепоглощающее, нарастающее, приближающееся к какому-то невероятному пику.       — Хочешь кончить? — спросил Майк. Его собственное дыхание было тяжелым, на лбу блестели капельки пота.       — Да! — почти выкрикнул Уилл. — Да, Майк, пожалуйста, пожалуйста, позволь мне кончить, я больше не могу, я сделаю что угодно, всё что захочешь, только позволь...       — Хорошо, — Майк удовлетворенно кивнул, и его пальцы внутри Уилла нажали сильнее, массируя простату целенаправленно, безжалостно. — Давай, Байерс. Покажи мне, какой ты жалкий. Кончай для меня.       Уилл сорвался. Оргазм пробил его, как электрический разряд — внезапный, мощный, ослепительный. Он выгнулся дугой, закричал так громко, что эхо заметалось по пустой сторожке, и начал изливаться себе на живот — горячими, густыми струями. Майк продолжал двигать рукой на его члене, до последней капли, пока Уилл не обмяк, дрожащий и обессиленный.       Перед глазами всё плыло. Тело сотрясалось в остаточных спазмах. Уилл лежал на мате, тяжело дыша и глядя в пыльный потолок, и чувствовал, как по щекам все еще текут слезы — но теперь это были слезы облегчения, опустошения, какого-то странного катарсиса.       Майк осторожно вытащил пальцы. Уилл поморщился от ощущения пустоты. Рука Майка, испачканная в смазке и сперме, потянулась к его футболке, валявшейся рядом, и тщательно вытерлась о нее. Он подошел к двери, отодвинул ящик, которым подпирал ее, и на мгновение замер на пороге.       — До скорого, крысеныш. Кстати, — сказал он, оборачиваясь через плечо. — Ты был великолепен. Намного лучше, чем в моих предположениях.       И вышел, оставив дверь приоткрытой. Солнечный свет хлынул в сторожку широкой полосой, осветив пыльный воздух, грязные маты и голого, дрожащего Уилла, лежащего в центре этого хаоса.       Уилл остался лежать, не в силах пошевелиться. Его живот был испачкан собственной спермой, бедра болели от напряжения, а внутри всё еще пульсировало эхо того, что с ним сделали. Запах секса смешивался с пылью, плесенью и старой краской, создавая какой-то новый, особенный аромат, который отныне будет ассоциироваться у него только с этим местом. Только с этим днем. Только с Майком.       Он медленно сел, обхватил колени руками и беззвучно заплакал. Это были странные слезы — в них смешалось всё: стыд, унижение, боль, страх, но также и что-то новое, чему он пока не мог найти название. Какое-то извращенное удовлетворение и благодарность.       Он натянул одежду на дрожащее тело — боксеры прилипли к влажной коже, джинсы сели криво, футболка была испачкана тем, чем Майк вытер об нее пальцы. Толстовку пришлось надеть на голое тело, потому что футболку он не мог заставить себя снова надеть. Он запихнул ее в карман и побрел к выходу, шатаясь, как пьяный.       Снаружи мир оставался прежним. В парке снова запели птицы. На детской площадке вдалеке смеялись дети, и их звонкие голоса разносились в чистом субботнем воздухе. Где-то гудела газонокосилка. Жизнь шла своим чередом, и это было почти оскорбительно — то, что мир может быть таким нормальным, когда внутри Уилла всё перевернулось.       Он шел домой медленно, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Ему казалось, что каждый прохожий может по его лицу, по его походке понять, что с ним произошло. Что он теперь — чей-то. Что его место определено. Что меньше часа назад он лежал на грязном мате и кричал от наслаждения, пока чужие пальцы были внутри него.       Дома он сразу прошел в душ — на этот раз едва теплый. Стоял под струями воды, глядя, как остатки спермы смываются с живота и исчезают в сливе. Коснулся себя там — вход всё еще был растянут, чувствителен, и от этого прикосновения по телу снова пробежала дрожь. Он одернул руку.       В комнате он лег на кровать и уставился в потолок. Скетчбук лежал на столе — закрытый, пыльный. Уилл не прикоснулся к нему. Вместо этого он закрыл глаза и снова увидел лицо Майка — его улыбку, его потемневшие глаза, его влажные пальцы.       «Ты был великолепен».       Эти слова эхом отдавались в голове, и Уилл ненавидел то, как они заставляли его чувствовать. Ненавидел это тепло, разливающееся в груди. Ненавидел ту часть себя, которая уже считала часы до понедельника.