«Nebra sas ankh»

Эва

Два часа ночи. Или три? В Сан-Ривере ночь никогда не бывает по-настоящему темной из-за уличных фонарей и неоновых вывесок, но в моей комнате царил полумрак. Единственным источником света была настольная лампа, накрытая футболкой, чтобы свет не просачивался в щель под дверью. Ливий спал в соседней комнате. У него завтра (или уже сегодня) сложная смена в травматологии, и если он услышит, что я не сплю, мне конец. Он включит режим «заботливого старшего брата» и заставит пить ромашковый чай. Я сидела на полу, скрестив ноги, прижимая к груди корпус старой акустической гитары. Мои пальцы левой руки горели огнем. Я посмотрела на них. Подушечки были красными, огрубевшими, кожа на них шелушилась и превращалась в жесткие мозоли. Некрасиво. Совсем не женственно. Не руки девушки, которая носит платья и пахнет яблоками. Это были руки того, кто одержим. — Аккорд G, переход на Em… — прошептала я одними губами, заглушая струны ладонью правой руки, чтобы звук был глухим, едва слышным. Звук получался плоским, «мертвым», но мелодия звучала у меня в голове. Громкая, надрывная, с тяжелыми басами, похожими на те, что слушает Амен в своем Додже. Передо мной лежал блокнот. Тот самый, где на полях были нарисованы сотни глаз — его глаз. Страница была исчеркана, перечеркнута, местами порвана от сильного нажима ручки. Я писала эту песню две недели. Я меняла слова, выкидывала целые куплеты, искала рифмы, которые не звучали бы банально. «Любовь — морковь» — это для Калеба. Для Амена нужно было что-то другое. Что-то, что режет, как осколок стекла. Я провела пальцем по строчке, которую обвела жирным маркером. Nebra sas ankh. Иероглифы, перерисованные с зум-скриншота его ребер. Я помнила тот вечер, когда перевела их. Я перерыла десяток форумов, нашла словарь среднего египетского и чуть не сошла с ума. «Сердце, закованное в броню». Или второй вариант: «Одинок в своей силе». Оба подходили ему идеально. Амен носил свою нахальную ухмылку, свои оверсайз футболки и ледяной взгляд как доспехи. Он никого не подпускал близко. Даже Тизиана и Ливия — они были друзьями, но я видела, что есть часть Амена, куда вход закрыт всем. Всем, кроме меня? Или я просто придумываю это, потому что хочу быть особенной? Я взяла ручку и решительно зачеркнула последний куплет. — Нет, это слишком сопливо, — пробормотала я. — Он засмеет. Я начала писать заново. Быстро, пока мысль не ушла. «Все видят сталь, я вижу трещины, Все видят бога, я вижу грешника. Твоя броня — лишь страх потери, Ты сам закрыл на петли двери...» Я остановилась. Покусувала кончик ручки. Нужен бридж. Тот самый момент, когда музыка затихает, а потом взрывается. Момент истины. Я отложила ручку. Пальцы дрожали. Не от боли, а от осознания. Если я спою это со сцены… Если он будет в зале… Он поймет. Он сразу всё поймет. Это было всё равно что раздеться перед ним. Хуже. Это было признание в том, что я следила за ним, изучала его, думала о нем каждую секунду. Это могло стать либо моим триумфом, либо самым грандиозным позором в истории «Сан-Ривер Хай». В коридоре скрипнула половица. Я замерла. Сердце ухнуло в пятки. Шаги. Тихие, мягкие шаги Ливия. Я метнулась к кровати, запихнула гитару под неё (струны предательски звякнули, ударившись о ножку), сунула блокнот под подушку и нырнула под одеяло, натягивая его до подбородка. Дверь приоткрылась. Полоска света из коридора упала на пол. — Эва? — тихий голос брата. Я лежала неподвижно, стараясь дышать ровно. — Ты спишь? Я слышал шум. Я сделала вид, что сонно ворочаюсь. — М-м-м? Лив? Что случилось? Ливий постоял в дверях еще секунду, вслушиваясь в тишину. — Ничего. Показалось. Спи, мелкая. Дверь закрылась. Я выдохнула, чувствуя, как пот течет по спине. Это было близко. Слишком близко. Я вытащила руку из-под одеяла и посмотрела на свои пальцы в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь жалюзи. Кожа на подушечках была жесткой, как наждачка. Завтра утром мне придется быть очень осторожной. Утро было солнечным и жестоким. Я не выспалась, глаза слипались, а пальцы ныли так, будто я всю ночь копала ими землю. Я спустилась на кухню. Ливий уже был там. Он стоял у плиты, переворачивая оладьи. Идеальный брат, идеальный будущий студент-медик, идеальный во всем. — Доброе утро, зомби, — он улыбнулся мне через плечо, не переставая орудовать лопаткой. — Кофе в турке, оладьи почти готовы. — Ты святой, Ливий, — прохрипела я, сползая на стул и пряча руки в карманы моей толстовки. Ливий поставил передо мной тарелку с горой оладий, политых кленовым сиропом. — Ешь. Тебе нужны углеводы. Ты бледная, как смерть. Опять до ночи учила химию? — Типа того, — я взяла вилку правой рукой, стараясь не светить левую. Ливий сел напротив, внимательно глядя на меня. В его взгляде включился «сканер». — Эва, что с руками? Я замерла, не донеся оладушек до рта. — В смысле? — Ты держишь вилку так, будто у тебя артрит. И ты прячешь левую руку. Покажи. — Лив, не начинай… — Эва, — голос стал строже. — Я врач. Ну, почти. Покажи руку. Ты обожглась? Порезалась? Я вздохнула. Врать Ливию было сложно. Он знал все мои ужимки. Я медленно вытащила левую руку из кармана и положила на стол ладонью вниз, поджимая пальцы. Ливий не купился. Он протянул руку через стол и мягко, но настойчиво перевернул мою ладонь. Он уставился на мои подушечки пальцев. Красные, огрубевшие, с лопнувшей кожей на указательном. — Что за черт? — он нахмурился, проводя большим пальцем по мозолям. — Это от чего? Ты что, струны натягивала голыми руками? Или… Мое сердце остановилось. Он догадался? Гитара? — Это… — я лихорадочно искала оправдание. — Это волейбол. — Волейбол? — Ливий скептически поднял бровь. — Да. На физкультуре. Мы играли вчера два часа. Мяч был жесткий, новый. Я стерла пальцы об покрытие, когда падала. И об мяч. Ливий смотрел на меня долгих три секунды. Он знал, что я ненавижу волейбол. Но мозоли действительно могли выглядеть как ссадины от падения на жестком полу. — Эва, — он вздохнул, отпуская мою руку. — Будь осторожнее. И мажь «Пантенолом». У тебя нежная кожа, а это выглядит так, будто ты кирпичи таскала. — Хорошо, мамочка, — я быстро убрала руку обратно в карман, чувствуя, как дрожат колени. — Кстати, — Ливий вернулся к своим оладьям. — Сегодня тренировка у парней. Амен спрашивал, придешь ли ты. Я поперхнулась кофе. — Амен? Спрашивал? — Ну, не совсем спрашивал, — Ливий усмехнулся. — Он сказал: «Скажи мелкой, чтобы не припиралась, если опять собирается строить глазки этому очкарику Калебу». Я почувствовала, как щеки заливает краска. — Передай ему, что я приду. И что я буду строить глазки кому захочу. — Ох, Эва… — Ливий покачал головой. — Вы с ним как кошка с собакой. Ты же знаешь, он просто бесится, потому что у нас скоро важная игра, а он на нервах. Не дразни его. «Я не дразню его, Лив. Я собираюсь его уничтожить», — подумала я, вспоминая текст песни в своем блокноте. — Я пойду собираться, — сказала я, вставая. Я поднялась в свою комнату. Достала гитару. Провела по струнам. Пальцы болели адски. Но эта боль была приятной. Это была цена. Цена за то, чтобы через три дня, на школьном вечере талантов, выйти на сцену и спеть Амену Деккеру правду в лицо. Я посмотрела в зеркало. Ореховые глаза горели решимостью. — Nebra sas ankh, — прошептала я своему отражению. — Посмотрим, чья броня крепче, Амен.