«Nebra sas ankh»

Амен

Спортзал «Сан-Ривер Хай» гудел, как перегретый трансформатор. Воздух был вязким, пропитанным дешевыми духами, потом и тем тошнотворным электричеством, которое всегда висит перед школьными мероприятиями. Свет ламп приглушили, оставив только разноцветные прожекторы, которые хаотично шарили по трибунам, вырывая из полумрака лица. Смеющиеся, жующие попкорн, беззаботные лица. Я ненавидел их всех. Я ненавидел этот зал. Я ненавидел этот вечер. Но больше всего я ненавидел того парня, которого видел утром в зеркале. Я не должен был здесь находиться. После того, что я устроил в столовой — после того, как я публично, грязно, по-скотски унизил Эву, — мне следовало бы забиться в самую глубокую нору или напиться до беспамятства. Я стал изгоем за один день. «Элита» распалась. Король оказался голым, и под его мантией была только гниль. Но я пришел. Как мазохист, который возвращается на место преступления, чтобы посмотреть на труп. Я стоял в самом дальнем углу зала, в тени под верхними трибунами, прижавшись спиной к холодной бетонной стене. Натянул капюшон черной толстовки так глубоко, что виднелся только подбородок. Я был призраком. Я видел их. Ливий и Тизиан сидели в третьем ряду. Между ними зияло пустое место. Мое место. Они не смеялись. Ливий сидел, скрестив руки на груди, с каменным лицом, уставившись на закрытый занавес сцены. Тизиан, обычно душа компании, нервно теребил завязки на своей толстовке и ни с кем не разговаривал. Эта пустота между ними кричала громче, чем колонки на сцене. Это была дыра в форме меня, которую я сам же и выжег напалмом своих слов. — А сейчас… — голос ведущего, какого-то парня из драмкружка, прорвался сквозь шум. — Приготовьтесь! Мы видели фокусы, мы видели танцы… Но теперь на сцену выйдет та, чей голос мы слышали только на уроках! Встречайте — Эва Луа! Зал вежливо похлопал. Жиденькие, ленивые аплодисменты. Никто ничего не ждал. Эва Луа — отличница, «сестра Ливия», тихая девочка с задней парты. Что она может? Спеть что-то милое про котиков? Я почувствовал, как желудок скрутило в тугой узел. Во рту появился привкус желчи. Зачем она это делает? После того, как я её уничтожил? После того, как я сказал, что она плоская, бесполая, ничтожная? Она должна была сидеть дома и рыдать. Любая другая на её месте так бы и сделала. Занавес медленно пополз в стороны. Луч прожектора ударил в центр сцены. И зал затих. По-настоящему затих. Я перестал дышать. В центре круга света, на высоком барном стуле, сидела девушка. Но это была не та Эва, которую я знал. Это была не «кроха» в розовом свитшоте. Не «сестра друга» в джинсах. На ней было черное. Короткое черное платье-комбинация на тонких бретелях, которое открывало её хрупкие плечи и ключицы. Грубые, тяжелые ботинки на шнуровке. Ее волосы… Она не собрала их в хвост. Они темной, блестящей волной рассыпались по плечам, закрывая половину лица. Но когда она подняла голову, я увидел её глаза. Темные, дымчатые «смоки», черная подводка, делающая взгляд хищным, пронзительным. И губы. Кроваво-красные, яркие, словно открытая рана на бледном лице. Она выглядела как падший ангел. Как боль, облеченная в форму. Но мой взгляд приковало не платье. И не макияж. Мой взгляд приковало то, что она держала в руках. Гитара. Классическая акустика. Я моргнул, думая, что мне мерещится. Я играл на гитаре с двенадцати лет. Я знал этот инструмент как свои пять пальцев. Я знал, как болят руки, как режет подушечки, как сложно взять чистое баррэ на первом ладу. Я никогда не видел Эву с гитарой. Никогда. Ливий ни разу не заикнулся об этом. Она держала гриф уверенно. Правильно. Не как реквизит для фотосессии, а как оружие. Эва пододвинула микрофон ближе. Свет прожектора упал на её левую руку, сжимающую гриф. Я увидел это. Я увидел белые полоски пластыря на кончиках её пальцев. Мозоли. В голове вспышкой пронеслись слова Ливия утром: «Она стерла руки об волейбольный мяч». Ложь. Она стерла их об струны. Металлические, жесткие струны акустики. Она училась. Втайне. Но зачем? Она ударила по струнам. Резкий, глубокий, вибрирующий аккорд. Не простой перебор новичка. Это было сложное арпеджио, сыгранное чисто, с агрессией и чувством ритма. Я, как музыкант, мгновенно оценил технику. Её пальцы летали по ладам. Как долго она училась? Год? Больше? А потом она запела. И мир для меня перестал существовать. Её голос не был тонким или детским, как я ожидал. Он был низким, бархатным, с легкой хрипотцой, от которой мурашки бежали по позвоночнику. Это был голос не девочки-подростка. Это был голос женщины, которая знает, что такое боль. — Ты смотришь сквозь меня, как сквозь стекло, Считаешь, что мне просто повезло Быть рядом, быть в тени твоих плечей, Быть просто тенью, быть ничьей... Зал, который секунду назад был готов скучать, окаменел. Никто не жевал. Никто не шептался. Все смотрели на неё, открыв рты. Она пела чисто, мощно, вкладывая в каждое слово столько эмоции, что воздух в зале стал густым, как сироп. Я сжал кулаки в карманах толстовки так, что ногти вонзились в ладони до боли. Она пела обо мне. Каждое слово было пощечиной. Но не злой. Это было хуже. Это было пронизано такой тоской и нежностью, что меня ломало изнутри. — Твоя душа закрыта на засов, Ты слышишь только эхо голосов. Ты строишь стены из циничных фраз, Чтоб скрыть печаль своих холодных глаз. «Холодных глаз». Я закрыл глаза, прислонившись затылком к бетону. Она видела меня. Все эти месяцы, пока я думал, что она просто мелкая надоедливая сестра Ливия, она видела меня. Настоящего. Того, которого я прятал даже от самого себя. Она видела за моей грубостью страх. За моим высокомерием — одиночество. Ливий в третьем ряду медленно повернул голову. Он не смотрел на сестру. Он начал оглядываться, сканируя зал. Он искал меня. Он тоже понял, о ком эта песня. Эва продолжала. Темп музыки ускорился. Её пальцы с силой вжимали струны в гриф. Я знал, как ей больно. Я знал, как горят подушечки пальцев от такой игры. Но она даже не морщилась. Она жила в этой музыке. — Я стерла пальцы в кровь о сталь струны, Чтоб вырвать нас из этой тишины. Полтора года я учила этот бой, Лишь для того, чтоб говорить с тобой. Полтора года. Эти слова ударили меня как молот. Полтора года? Я открыл глаза и уставился на сцену. Она училась играть полтора года? Ради меня? Пока я менял девушек, пока я играл в баскетбол, пока я игнорировал её или отпускал тупые шутки — она сидела в своей комнате и учила аккорды. Чтобы однажды сыграть мне. Чтобы мы могли говорить на одном языке — языке музыки. Господи… Меня затрясло. Я вспомнил, как утром я назвал её плоской. Как я сказал, что она меня не интересует. Я растоптал то, что она растила полтора года. Я плюнул в душу, которая была открыта для меня. Какой же я урод. Какой же я слепой, самовлюбленный кретин. А потом наступил бридж. Музыка стихла. Остался только тихий, пульсирующий перебор басовой струны. Свет прожекторов сузился, оставив её в полной темноте, освещая только лицо и руки, лежащие на гитаре. Эва закрыла глаза. По её щеке, по идеально наложенному тону, скатилась одинокая слеза. Она блеснула в свете софита как бриллиант. Она поднесла губы к самому микрофону. Её голос дрогнул, но не сорвался. — Ты думаешь, никто не разберет, Тот шифр, что твое сердце бережет. На ребрах — знаки древней тишины, Но для меня они переведены... Я похолодел. Кровь отхлынула от лица, оставив только холодный пот. Нет. Она не может знать. Никто не знает. Даже Тизиан думает, что это просто «красивая картинка». Она открыла глаза. И теперь она смотрела не в пустоту. Она смотрела прямо в мой угол. Я знал, что она меня не видит в темноте, но я чувствовал, что она знает, что я там. Её голос стал шепотом, который грохотал в динамиках на весь зал, проникая под кожу, в вены, в костный мозг: — Nebra sas ankh... Я знаю этот знак. Сердце в броне. Ты прячешься во мрак. Ты одинок в своей огромной силе, Но я люблю тебя... даже на краю могилы. Мир рухнул. Потолок спортзала обвалился мне на голову. Nebra sas ankh. Она произнесла это. Четко. Правильно. «Сердце в броне». Она перевела это. Она знала всё. Всё это время. Пока я строил из себя загадочного мачо, пока я отталкивал её — она знала мою самую глубокую тайну. Мой девиз. Мою боль. Она потратила часы, дни, чтобы расшифровать эти чертовы иероглифы. Она заглянула мне под кожу, куда я не пускал никого. И она не испугалась. Она спела: «Я люблю тебя». При всем зале. При Ливии. При учителях. При Калебе, который сидел в первом ряду с букетом цветов и выглядел так, будто его ударили пыльным мешком. Она призналась мне в любви. Мне. Человеку, который утром унизил её перед всей школой. Меня затрясло. Физически. Зубы стучали так, что я сжал челюсти до боли. Я смотрел на сцену, и перед глазами всё плыло. Эва плакала. По-настоящему. Она пела финал, и слезы текли по её щекам, размазывая тушь, оставляя черные дорожки. Она больше не была «рок-звездой». Она была девочкой, которая отдала своё сердце чудовищу, а чудовище его выкинуло. — И пусть твоя броня крепка, как сталь, Мне ничего для нас с тобой не жаль. Ты можешь гнать, ты можешь презирать, Но я, Амен, умею... просто ждать. Последний аккорд повис в воздухе. Долгий, дрожащий звук струны, который медленно затухал. Эва опустила голову на корпус гитары, пряча лицо в волосах. Тишина. Мертвая, абсолютная, оглушающая тишина. Никто не хлопал. Люди были в шоке. Это было слишком интимно. Слишком откровенно. Словно они подсмотрели чью-то исповедь. А потом Эва резко встала. Она всхлипнула — микрофон поймал этот звук, и он разнесся по залу как удар ножом. Она схватила гитару за гриф, не поклонилась, не улыбнулась. Она просто развернулась и убежала за кулисы, чуть не запутавшись в проводах. И только тогда зал взорвался. Аплодисменты, свист, крики. Но я не слышал их. В моих ушах звенело только: «Я люблю тебя» и «Полтора года». Я сполз по стене вниз, на корточки. Воздуха не хватало. Я хватал ртом кислород, но легкие не раскрывались. Паническая атака. У меня. У Амена Деккера. Я закрыл лицо руками. Мои пальцы были мокрыми. Я плакал? Я, черт возьми, плакал. Впервые с тех пор, как отец ушел из семьи. Она раздела меня. При всех. Она увидела мою душу, которую я прятал за мышцами, татуировками и грубостью. И она полюбила её. А я… Я вспомнил свои слова. «Плоская». «Мальчик». «Стиральная доска». Я хотел вырвать себе язык. Я хотел сдохнуть прямо здесь, под этой трибуной. Как я мог быть таким слепым? Она училась играть на гитаре. Для меня. Она перевела татуировку. Для меня. Она написала песню. Для меня. В кармане завибрировал телефон. Я достал его дрожащими руками. Экран расплывался перед глазами. Сообщение от Ливия. Ливий: «Ты слышал это? Она перевела твою чертову татуировку. Она полтора года училась играть, чтобы сыграть тебе. А ты... Если ты сейчас в зале, Амен, лучше исчезни. Потому что если я тебя увижу, я тебя убью». Я выронил телефон на бетонный пол. Мне было плевать на угрозы Ливия. Мне было плевать на всё. Единственное, что имело значение — это девочка с разбитым сердцем, которая только что убежала за кулисы. Я должен был её найти. Я должен был валяться у неё в ногах. Я должен был сказать ей, что моя броня рассыпалась в прах от первого же аккорда её гитары. Я поднялся, пошатываясь. Вытер лицо рукавом толстовки. И, не глядя ни на кого, рванул к боковому выходу, который вел прямо за кулисы. К черту правила. К черту off limits. Я иду за ней.