«Nebra sas ankh»

Эва

Школа ночью выглядит иначе. Днем это муравейник, полный голосов, смеха и стука шкафчиков. Ночью это скелет кита, выброшенного на берег. Пустые гулкие коридоры, тени, пляшущие на стенах от света уличных фонарей, и запах мастики для пола, смешанный с пылью. Я не должна была быть здесь. Час назад на мой телефон пришло сообщение с незнакомого номера. Всего три слова: «Музыкальный класс. Пожалуйста». Я знала, от кого это. Сердце, предатель, узнало отправителя раньше, чем мозг успел включить защитные барьеры. Ливий спал. Он вымотался после смены и подготовки к экзаменам. Я выскользнула из дома, натянув свой серый балахон, который теперь был моей второй кожей. Зачем я пришла? Чтобы сказать ему в лицо, что он опоздал? Чтобы швырнуть в него его же презрение? Или потому что глупая, наивная часть меня всё ещё верила в чудо? Я шла по коридору второго этажа, стараясь ступать бесшумно. Кеды мягко касались линолеума. Дверь музыкального класса была приоткрыта. Из щели выбивалась полоска света. И я услышала звук. Это была гитара. Не моя. У моей акустики звук был звонким, светлым. Этот звук был глубоким, низким, рокочущим. Он вибрировал в воздухе, заполняя собой всё пространство. Мелодия была медленной, тягучей, похожей на темную воду. Я остановилась у двери, не решаясь войти. Я знала, что Амен умеет играть. Ливий как-то обмолвился пару лет назад, что Деккер в детстве ходил в музыкалку, но бросил, когда увлекся баскетболом. Я училась играть ради него, мечтая, что однажды мы сыграем дуэтом. Но я никогда не слышала его игру. Я толкнула дверь. В классе горела только одна лампа над учительским столом, создавая круг света, похожий на тот, что был на сцене в пятницу. Амен сидел на краю стола, опустив одну ногу на пол, а другую согнув в колене. В руках он держал черную матовую акустическую гитару. Она казалась игрушечной в его огромных руках, но он обращался с ней с пугающей нежностью. Он не поднял голову, когда я вошла. Его белые волосы падали на лицо, скрывая глаза. Он был полностью погружен в музыку. Его пальцы перебирали струны уверенно, мощно. Я сделала шаг внутрь. Дверь скрипнула. Амен не остановился. Он лишь чуть изменил ритм, сделав его мягче. А потом он запел. Я вросла в пол. Я забыла, как дышать. Я слышала его голос тысячи раз — грубый, насмешливый, хриплый, шепчущий угрозы или пошлости. Но этот голос… Это был густой, обволакивающий баритон. Бархат и гравий. Звук, который проникал прямо под ребра, минуя уши. — Я строил стены из камней и льда, Я думал: сила — это навсегда. Я выжег сердце, чтоб не знать потерь, Но ты, мой свет, открыла эту дверь... Он поднял голову. Его глаза встретились с моими. В них не было холода. В них не было той надменности, которой он уничтожил меня в столовой. В них была боль. И мольба. Я хотела уйти. Я должна была развернуться и убежать, как тогда, у бассейна. Но мои ноги не слушались. Я стояла, кутаясь в свою толстовку, чувствуя себя маленькой и беззащитной перед этой лавиной звука. — Я видел тень, а ты несла мне свет, Я верил в тьму, которой больше нет. Я лгал себе, что ты мне не нужна, Но без тебя душа моя больна. Он не извинялся прямым текстом. Он не говорил: «Прости, что назвал тебя доской». Это было бы слишком просто. Слишком мелко для него. Он извинялся перед моей душой. Он пел о том, что был слеп. О том, что его броня — это тюрьма, а я была единственным ключом, который он в панике выбросил. Его пальцы скользили по грифу. Мелодия становилась всё громче, всё эмоциональнее. Я видела, как напрягаются вены на его руках. Я видела, как он закрывает глаза на высоких нотах, отдавая себя песне без остатка. — Разбей меня, сожги меня дотла, Но только знай: ты для меня была Не просто сном, не тенью на стене, Ты — единственный пожар в моем огне. Последний аккорд повис в тишине пыльного класса. Амен положил ладонь на струны, глуша звук. Мы смотрели друг на друга. Между нами было пять метров и целая пропасть из обид, слез и сломанных карандашей. Я шмыгнула носом. Предательская слеза скатилась по щеке. Я поспешно вытерла её рукавом толстовки. — Красиво, — мой голос дрожал. — Ты никогда не играл при мне. — Я вообще никому не играл уже три года, — тихо ответил он. Он отложил гитару на стол. Медленно. Встал. Он был огромным в этом полумраке. Его тень накрыла меня. Я инстинктивно сделала шаг назад, к двери. Страх всё ещё жил во мне. Страх, что он снова сделает больно. Амен увидел это движение. Боль в его глазах стала острой, режущей. — Не бойся, — прошептал он. — Кроха, пожалуйста… не бойся меня. Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Я стояла, вжавшись спиной в дверной косяк. Он остановился в метре от меня. И сделал то, чего я никак не ожидала от Амена Деккера. От короля школы. От парня, который никогда не склонял голову. Он опустился на колени. Прямо на грязный школьный линолеум. Медленно, тяжело, глядя мне прямо в глаза. Он стал ниже меня. Теперь я смотрела на него сверху вниз. Я закрыла рот рукой, сдерживая всхлип. — Амен… что ты делаешь? Встань. — Нет, — твердо сказал он. — Я должен был сделать это там, за кулисами. Но я струсил. А сейчас… сейчас я здесь. Он взял мои руки. Обе. Я не сопротивлялась. Он стянул рукава моей огромной толстовки, открывая мои ладони. Его пальцы коснулись моих пластырей. Нежно, как бабочки. Он поднес мои руки к своему лицу и прижался губами к мозолям на левой руке. Горячо. Влажно. — Встань, пожалуйста, — прошептала я, и слезы хлынули из глаз. — Не надо… — Надо, — он поднял на меня взгляд. Его голубые глаза сияли в темноте. — Я был слепым идиотом, Эва. Я видел только то, что хотел видеть — маленькую девочку, сестру друга, запретный плод. Я не видел тебя. Твою силу. Твой талант. Твою красоту. Он сжал мои руки. — Ты не плоская, Эва. Ты не мальчик. Ты — самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Ты совершенство. И я сказал то дерьмо только потому, что я сходил с ума от мысли, что ты достанешься кому-то другому. Я хотел, чтобы ты возненавидела меня, чтобы ты была в безопасности от такого монстра, как я. Но я только сделал хуже. — Ты сделал очень больно, — всхлипнула я. — Я знаю. И я буду искупать это. Столько, сколько потребуется. Я буду стоять здесь на коленях всю ночь, если ты не прогонишь меня. Я смотрела на него. На его широкие плечи, которые сейчас поникли. На его белые волосы. На татуировку на шее, которая пульсировала от его сердцебиения. Моя броня треснула. Мой балахон больше не защищал меня. Потому что я любила его. Несмотря на боль, несмотря на обиду. Я любила этого сломанного, гордого, глупого парня. — Встань, Амен, — сказала я мягче, потянув его за руки. — Пожалуйста. У тебя колени заболят. Он слабо улыбнулся — впервые за неделю. — Мне плевать на колени. Но он послушался. Он поднялся, снова возвышаясь надо мной скалой. Но теперь это была не скала, о которую можно разбиться. Это была стена, за которой можно спрятаться. Он не отпускал мои руки. — Прости меня, — прошептал он, наклоняясь ко мне. — Прости меня, кроха. Я посмотрела в его глаза и увидела там своё отражение. Не запуганную девочку в балахоне. А ту, которую он любил. Я улыбнулась. Сквозь слезы, сквозь боль, но это была настоящая улыбка. — Дурак ты, Деккер, — прошептала я. Амен судорожно выдохнул, словно ждал этого приговора вечность. Он отпустил мои руки и обхватил мое лицо ладонями. Его большие пальцы стерли слезы с моих щек. — Твой дурак, — выдохнул он. И он поцеловал меня. Не так, как в коридоре — агрессивно и пьяно. И не так, как я мечтала в своих снах. Это было лучше. Это было медленно. Осторожно. Его губы коснулись моих с такой нежностью, словно спрашивали разрешения. Я ответила. Я приоткрыла губы, впуская его. И мир взорвался. В этом поцелуе был вкус соленых слез, вкус мятной жвачки и вкус прощения. Амен застонал, прижимая меня к себе. Его руки скользнули по моей спине, сминая ткань ненавистной толстовки, притягивая меня вплотную. Я чувствовала, как бьется его сердце — мощно, гулко, прямо в мою грудь. Я обняла его за шею, запустив пальцы в его белые волосы. Они были мягкими. Мы целовались, забыв, где мы. Забыв про школу, про Ливия, про «off limits». Был только он. И я. И музыка, которая всё ещё звенела в воздухе.

Амен

Она простила меня. Я не верил в бога, но в этот момент я готов был поверить во что угодно. Её губы были мягкими, податливыми, солеными от слез. Она пахла яблоком, корицей и пылью старого класса. Этот запах сводил меня с ума, но теперь я не пытался бороться с ним. Я дышал им. Я держал её лицо в своих ладонях, боясь, что если отпущу — она исчезнет. Она была такой маленькой в моих руках. Хрупкой. Но в ней было столько силы. Она смогла простить меня. Меня, который втоптал её в грязь. Я оторвался от её губ, но не отстранился. Мы стояли, прижавшись лбами, тяжело дыша. — Я люблю тебя, — сказал я. Слова вырвались сами, легко, как выдох. — Я люблю тебя, Эва. И я клянусь, я больше никогда не заставлю тебя сомневаться в себе. Она открыла глаза. Янтарные, влажные, сияющие. — Я знаю, — прошептала она. — Я слышала песню. Я усмехнулся, проводя носом по её щеке. — Сними это, — прошептал я, дернув за край её огромной толстовки. Она напряглась. — Амен… — Сними, — повторил я мягко, но настойчиво. — Я хочу видеть тебя. Я хочу обнять тебя, а не этот мешок с картошкой. Она колебалась секунду. Потом медленно подняла руки и стянула толстовку через голову. Под ней была простая белая майка на тонких бретелях. Она стояла передо мной, обхватив себя руками, пытаясь прикрыться. Стесняясь. Из-за меня. Я взял её за запястья и развел её руки в стороны. Она попыталась вырваться, опустив глаза. — Не надо… — Посмотри на меня, — приказал я тихо. Она подняла взгляд. Я скользнул глазами по её плечам, по ключицам, по аккуратной груди, скрытой белой хлопковой тканью. — Ты идеальная, — сказал я хрипло. — Ты слышишь меня? Идеальная. Для меня нет никого красивее. Я наклонился и поцеловал её в плечо. Потом в ямочку над ключицей. Я почувствовал, как она дрожит. Но теперь это была не дрожь страха. — Амен… — выдохнула она, запрокидывая голову. — Я выбью из тебя этот комплекс, Эва, — прошептал я ей в шею, вдыхая запах её кожи. — Я буду говорить тебе это каждый день, каждый час, пока ты сама в это не поверишь. Ты красивая. Ты желанная. Ты моя. Она всхлипнула и прижалась ко мне, уткнувшись лицом мне в грудь. — Твоя, — прошептала она. Я обнял её, смыкая руки на её талии. Моя ладонь накрывала почти всю её спину. Мы стояли в пустом музыкальном классе, в круге света одной лампы. Война закончилась. Броня рухнула. И на руинах этой брони мы начали строить что-то новое. — Поехали отсюда, — сказал я ей в макушку. — Куда? — спросил она, не поднимая головы. — Ко мне, — я чуть отстранился, заглядывая ей в глаза. — Отец в командировке в Нью-Йорке. Мать… ты знаешь, она живет в другом штате после развода. Дом пустой. Я хочу сыграть тебе еще. И я хочу… просто быть с тобой. Без пряток. Она подняла голову. В её глазах был вопрос. И безграничное доверие. — А Ливий? — Ливий поймет. Рано или поздно. А пока… пока это будет наш секрет. Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая могла осветить весь Сан-Ривер. — Поехали. Я подхватил свою гитару, взял её за руку — маленькую, теплую, с заклеенными пальцами — и мы вышли из класса. В темноту. В неизвестность. Но мне больше не было страшно. Потому что я больше не был одинок.