Вся вечность

· · ─────── ·𖥸· ─────── ·

Они просыпались уже не раздельно, а как единое, дышащее на два сердца существо. Сон давно стёр последние границы: Отабек не помнил, где заканчивалось его тело и начиналось Юрино. Их конечности переплетались, золотые волосы рассыпались по его груди, а лёгкое крыло, как живое одеяло, укрывало его бок. День начинался не с лучей солнца, а с прикосновения. Всегда. Юра, ещё не открыв глаза, тянулся губами к уголку его рта, к скуле, к веку — лениво, сладко, как будто пробуя его на вкус после долгой разлуки, хотя они не разлучались и на час. Отабек отвечал, и этот утренний поцелуй похож на продолжение сна — медленный, глубокий, лишённый всякой спешки. Разум рыцаря давно сдался. Он больше не пытался вести счёт дням, неделям, месяцам. Какое-то время он царапал зарубки на камне у террасы, но потом перестал. Потому что вчера, позавчера и сегодня одинаково прекрасны. Потому что единственным мерилом времени теперь было Юрино настроение: солнечное и игривое, дождливо-задумчивое или вот такое, томно-ласковое. Он полностью, исключительно, тотально занят принцем. Его миром стал этот смех, эти зелёные глаза, это тело, которое он знал теперь до каждой родинки, до малейшей дрожи. Он изучал его, как когда-то изучал карты местности перед битвой, но теперь карта была живой, отзывчивой и бесконечно меняющейся. Он обнаруживал себя на пике удовольствия, даже не помня, как они к этому пришли. То ли Юра просто посмотрел на него с определённой хитринкой в глазах, то ли сам Отабек, потянувшись к нему, чтобы поправить прядь волос, внезапно не смог остановиться. Мир сужался до точки — до жара кожи под ладонями, до прерывистого дыхания у своего уха, до немого вопроса в глазах, всегда одном: «Ещё?» И Отабек давал. Давал снова и снова, теряя себя в этом щедром обмене. Он проваливался. Не в сон, а в нечто более плотное и тёплое — в самую суть этого места, в вечное настоящее, где не было «до» и «после», а только «сейчас». И когда волна накатывала, смывая последние островки мыслей, он не боролся. Он тонул. Свободно и с облегчением. Потому что на дне этого океана из света и поцелуев его ждали распахнутые объятия и бездонные, очарованные глаза, которые смотрели на него, как на самое большое и немыслимое чудо, когда-либо случившееся в этом волшебном лесу. Утро не принесло с собой запаха еды или привычных ритуалов. Оно принесло только голод другого рода — острый, сладкий, концентрированный в розовых губах, шептавших его имя на заре. — Я хочу ещё, — прошептал Юра, и это не существовало в разговоре вопросом. Это было констатацией факта, таким же непреложным, как восход солнца над его лесом. И Отабек, чья воля давно растворилась в воле этого создания, повиновался. Он не повёл его к столу, уставленному яствами. Он просто повалил его обратно на мягкое ложе из лепестков, покрытое смятыми тканями. Его язык нашёл пальцы Юры, липкие от какого-то розового фруктового сока, и облизал их медленно, смакуя каждый миллиметр кожи, каждый сладкий остаток. Соль, сахар, сама суть фея — вот его завтрак. Он целовал скулы, шею, ключицы, словно выискивая новые, неизведанные места, где пульс Юры бился бы иначе. Его руки, большие и тёмные на фоне этой мраморной бледности, скользили по бокам, задирали тонкую ткань, обнажали ещё больше этой ослепительной кожи. И когда он снова вошёл в него, это случилось не как прежде — с трепетным открытием, с почтительной медлительностью. Желанно. Его. Он брал его нежно — потому что иначе невозможно с такой хрупкостью, но и требовательно — потому что не мог иначе. Каждое движение — заявление: «Ты мой. Твой смех, твои слёзы от грозы, твоя магия, твоя наивная болтовня с духами деревьев, эта твоя вечная, сонная улыбка — всё это теперь мой воздух, моя пища, мой смысл». — Как тепло, как хорошо, Бека, — Юра отдавался без остатка, как река отдаётся океану. Он обвивался вокруг него ногами и крыльями, его стоны тихие и прерывистые, словно он и сам задыхался от этой всепоглощающей близости. Он его пиршество, и Отабек пил из него, забыв обо всём на свете. На завтрак — его губы, на обед — трепет его крыльев под ладонями, на ужин — его покорные, доверчивые вздохи в темноте. Отабек нашёл свою вечность, и она оказалась не в звёздах или бессмертии, а вот в этом: в возможности день за днём, час за часом, миг за мигом поглощать, вдыхать, быть поглощённым этим единственным, прекрасным, цельным существом. Его принцем. Его Юрой. Единственной едой, которая могла утолить голод, который он даже не знал, что в нём таился. Днём, а может, вечером они вышли на террасу, утопающую в зелени. Воздух тёплый и густой, как всегда. Маленькие пушистые зверьки-слуги деловито расставляли на низком столике чашки из тончайшей глины и разливали в них ароматный чай цвета янтаря. Отабек сидел, прислонившись спиной к живописной колонне, обвитой цветущим жасмином, а Юра устроился у его ног, положив голову ему на колено. Всё как всегда мирно, привычно, прекрасно. И, может быть, именно поэтому Отабек задал вопрос, который вертелся у него на языке уже давно. Он осторожно провёл пальцами по краю одного огромного, полупрозрачного крыла, лежавшего на камнях террасы, как дорогая накидка. — Юра… А зачем они тебе? Фей вздрогнул, словно его укололи. Он приподнялся и обернулся, и на его лице возникло странное выражение — смесь смущения, удивления и лёгкой обиды. — Что? — спросил он, и его голос прозвучал чуть холоднее обычного. — Крылья, — повторил Отабек, не отводя руку. Он говорил мягко, без намёка на насмешку. — Я не хочу обидеть. Просто… ты же не летаешь. Я ни разу не видел. Зачем они? Ты и так прекрасен. Всё в тебе прекрасно. Но они… они же для чего-то нужны? — Чтобы заманить в ловушку таких слишком любопытных рыцарей, как ты, — отрезал Юра, отворачиваясь, но его уши, как всегда, выдавали его, порозовев. — Правда? — Он наклонился к нему, его дыхание коснулось золотых волос. — Я понял. Я был нужен тебе, чтобы забираться на высокие антресоли и переставлять книги? Но крылья… они ведь для чего-то большего? Наступила долгая пауза. Юра сидел, сгорбившись, глядя куда-то в гущу сада. Зверьки, чувствуя напряжение, попрятались. — Не все феи могут летать, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал тихо, с непривычной горечью. — Магия бывает разной. Моя… моя в земле. В корнях. В росе. В том, чтобы растить. А эти… — он дёрнул плечом, и крылья за его спиной беспомощно взметнулись, сверкнув на солнце, и снова опали. — Они просто… есть. Как украшение. Красивое, но бесполезное. Никто не учил меня ими пользоваться. Они просто росли. Как… как лишние конечности. Он говорил это с такой обидной, детской досадой, что сердце Отабека сжалось. Он думал, что заденет какую-то тайну, магический секрет. А оказалось, он ткнул пальцем в самую обычную, человеческую или почти человеческую уязвимость. В стыд за то, что часть тебя не работает так, как должна, как у других. Отабек молча обнял его за плечи и притянул к себе, спиной к своей груди. Он снова коснулся крыла, но теперь не с вопросом, а с лаской. Он провёл ладонью по голубой материи, чувствуя под пальцами сложную, совершенную структуру жилок, тонкую, как паутина, и прочную, как шёлк. — Они не бесполезные, — твёрдо сказал он ему в ухо. — Они — часть тебя. Самая красивая. Они трепещут, когда ты смеёшься. Они укрывают меня ночью. Они рассыпают блёстки, когда ты улыбаешься от счастья. И они… — он нашёл основание крыла, где оно росло из лопатки, и осторожно помассировал пальцами. Юра невольно выгнулся, издав тихий, удивлённый звук. — Они чувствуют. Очень сильно. Разве это не магия? Чувствовать больше, чем другие. Юра замер, потом медленно расслабился, облокотившись на него. Его обида таяла, как иней на утреннем солнце. — Ты странный, — пробормотал он, но в его голосе снова появилась теплота. — Находишь пользу в бесполезном. — Я нахожу полезным тебя, — поправил Отабек, целуя его в макушку. — Целиком. И эти крылья — важная часть. Даже если они не поднимают тебя в воздух. Они поднимают меня. Каждый раз, когда я на них смотрю. Он больше не спрашивал «зачем». Потому что теперь знал ответ. Они были здесь для того, чтобы он мог их целовать, когда Юра спал. Чтобы ловить солнечные блики и отбрасывать радужные тени на стены. Чтобы быть самым уязвимым и самым прекрасным местом его принца. И этого было более чем достаточно для любой, даже самой волшебной, вечности. Время в замке текло, как густой мёд — медленно, сладко, оставляя на всём свой золотистый, вечный след. Отабек переставлял мебель в библиотеке в сотый, а может, в тысячный раз. Юра захотел, чтобы кресло у окна стояло под другим углом к солнцу, и этого было достаточно. Секс — нет, не секс, а это слияние, этот сладкий, ленивый танец тел — случался, наверное, уже шесть тысяч раз. Или семь. Или бесконечно. Ни один раз это не было поспешным, грубым или отвратительным. Каждый раз это было исследованием. Выражением чего-то такого большого, что слова для этого в их мирах не существовало. Всегда — с любовью. Даже когда она не произносилась вслух. И вот сегодня, когда Юра, сияя, как майское утро, натягивал на себя лёгкий плащ из тонкой полупрозрачной блестящей материи, собираясь на их ежедневную прогулку, он обернулся и сказал просто, как о погоде: — Я тебя люблю, знаешь ли. Отабек застёгивал пряжку на своём живом, дышащем доспехе. Его пальцы замерли. Слова ударили в тишину комнаты не громом, а тихим, чистым звоном, подобным падению хрустальной капли. Он поднял голову. На мгновение — одно короткое, острое мгновение — он очнулся. Как будто из долгого, прекрасного сна. Он увидел перед собой не просто фейри, увидел вечность, протянувшуюся за его спиной в виде этих бесчисленных, одинаково-совершенных дней. Увидел себя — человека, чьи шрамы окончательно исчезли, чьё тело стало сильным и спокойным, чья душа… чья душа была чиста и полна, как никогда. Он увидел дар, который ему преподнесли. И цену, которую он за него заплатил, сам того не заметив: свою прежнюю жизнь, время, память о мире за пределами леса. Он должен был что-то сказать. Что-то огромное. Что-то, равное этой вечности и этому признанию. — Юра… — Но вместо слов из его груди вырвался просто глубокий, сбитый с толку вздох. Разум, на секунду вспыхнувший ясностью, снова потонул. В этих зелёных глазах, смотрящих на него с лёгким беспокойством. В губах, которые только что произнесли эти слова. В реальности, которая была здесь и сейчас, и которая оставалась единственно верной. Отабек переступил расстояние между ними в один шаг, взял лицо Юры в свои ладони, большие и тёплые, и приник к его губам своим поцелуем. Это был ответ. Глубокий, тихий, всепоглощающий. Поцелуй, в котором уверенно неслось «Я слышу». «Я здесь». «Я твой». «Мне не нужны слова, когда есть это». Когда он оторвался, Юра смотрел на него, и в его глазах не было разочарования от отсутствия словесной взаимности. Там было понимание. Глубокое, мудрое, как сам лес. Он улыбнулся, и это была улыбка, знающая цену молчанию. — Ладно, — прошептал он, касаясь его губ кончиком пальца. — Пойдём. Тени сегодня будут особенно длинными у ручья. И Отабек пошёл за ним, снова погружаясь в сладкое, безвременное течение их жизни. Его ответ висел в воздухе между ними — не сказанный, но прожитый. Каждым прикосновением, каждым взглядом, каждой из тех шести тысяч взаимных ночей. Они снова обходили владения, но сегодняшняя прогулка была окрашена в иные тона. — Здравствуйте, милые, как спалось? — Юра шёл чуть впереди, его пальцы скользили по коре древних деревьев, шепча приветствия, но его обычная беззаботность куда-то испарилась. Остановившись у старого вяза, чьи ветви образовывали естественную беседку, он приложил ладонь к его шершавому стволу и заговорил вслух, не обращая внимания на Отабека, стоявшего в тени. — Я влюблён, — тихо сказал он духу дерева. — Кажется, очень. Он… он такой тёплый. И тихий. И он остался со мной… уже так долго. Отабек замер, прислушиваясь. Ветер шелестел листьями, будто в ответ. — Но я не понимаю, — продолжал Юра, и в его голосе прокралась детская неуверенность. — Люди… они умеют любить? По-настоящему? Или он просто… остался, потому что возвращаться ему было некуда? Потому что здесь тепло и сытно, и я… я его не отпускаю. Он говорил это в пространство, но каждое слово било прямо в сердце Отабека. Юра смотрел куда-то в глубь леса, а его пальцы беспокойно теребили край плаща. — У нас всё прекрасно. Он заботится обо мне. Целует меня. Мы… мы счастливы. Но я же заставил его остаться, правда? Сначала — заданием. Потом… всем этим. — Он широко взмахнул рукой, будто указывая на весь свой замок, сад, магию. — Не было выбора. Я создал такой мир, из которого не хочется уходить. А это… это же обман? Разве так можно любить? Тишина леса казалась особенно глубокой. Даже зверьки притихли. Дух дерева лишь мягко покачивал ветвями, не давая ответа. Отабек стоял и слушал. Всё, что говорил Юра, было правдой. Да, он остался, потому что возвращаться было некуда. Да, его удержали сначала абсурдным приказом, а потом этой нежной, но неумолимой заботой, этой красотой, которой невозможно сопротивляться. Так всё и было. Его переполняло странное, тихое умиротворение. Его всё устраивало. Больше чем устраивало. Он нашёл покой. Он нашёл смысл в этих простых, повторяющихся днях. Он нашёл его. Этого капризного, мудрого, одинокого и бесконечно прекрасного повелителя росы, который сейчас терзался сомнениями, думая, что украл его жизнь, а не подарил новую. Отабек не стал подходить. Не стал ничего говорить. Слова были бесполезны в тот момент. Вместо этого он медленно опустился на одно колено у того же дерева, в нескольких шагах от Юры. Он высвободил из ворохов травы маленький, светло-розовый, почти белый цветок, похожий на дикий тюльпан, что рос у самых корней, и осторожно, чтобы не помять, вытянул его к солнцу у корявого выступа коры прямо перед ногами феи. Юра обернулся, увидел цветок, потом поднял взгляд на Отабека. В его зелёных глазах стояли слёзы — не от грусти, а от этого внезапного, простого жеста. — Видишь? — прошептал Отабек, его голос стал тихим, но твёрдым в лесной тишине. — Я не знаю, что такое любовь у людей. Или у фей. Но я знаю, что если бы я хотел уйти… — он медленно поднял руку и указал на цветок, — …я бы не стал оставлять этого. Я бы не просыпался, чтобы видеть, как ты улыбаешься. Я бы не помнил, как пахнет лес после дождя, когда ты рядом. Возвращаться было некуда. Но остаться… остаться я захотел сам. Не из-за замка. Из-за тебя, мой принц. Юра смотрел на него, не мигая, а потом медленно опустился рядом, на траву. Он взял цветок в руки, прижал к груди. — Ты не ответил тогда, — тихо сказал он. — Когда я сказал. — Я поцеловал тебя, — ответил Отабек. — Это мой ответ. Он всегда будет таким. Не словами. Делами. Цветами — я буду носить тебе охапки тюльпанов. Прикосновением. Молчанием, когда тебе нужно выговориться дереву… И это, наконец, достигло цели. Юра улыбнулся — сначала неуверенно, потом всё ярче, пока его лицо не озарилось тем самым, солнечным светом, который был сильнее любой магии. — Глупый, — выдохнул он, но теперь в этом слове не было обиды, только нежность. — Ты умеешь лучше всех. Даже фей. И они снова пошли дальше, но теперь рука Юры уверенно лежала в руке Отабека. Сомнения ещё не ушли полностью. Но теперь у них был ответ. Не громкий и не поэтичный, но настоящий. Как этот простой, земной цветок в волшебном лесу.