Не подскажете, как пройти в библиотеку?

POV Джорджа Все еще четверг, 14 февраля, время 19.20 Какое-то время просто сижу и молчу. Мы все сидим и молчим. Люди вокруг ржут, кто-то хлопает, музыка эта радостная пошла — а у нас за столом будто на всех силенцио. Гарри уткнулся в стакан и сверлит его взглядом так, словно надеется сделать дырку и сбежать через нее. И выглядит он… ну, пиздец. Как будто сам себя подставил и теперь не понимает, как это разгрести. В общем-то, так и есть. У меня от этого странно тянет где-то за ребрами. Как когда видишь на улице бездомного пса — жалко. По-человечески. Он же не со зла. Он просто… ну, как я. Мы с ним в каком-то смысле в одной лодке сидим. А лодка эта на мели. Громко хлопаю ладонью по столу: — Так, — говорю. — Это было охуенно неловко, пора уже и накидаться! Ловлю официанта, не давая никому времени возразить: — Нам бутылку огневиски. И джин. Да, прям подряд неси. — Джордж, — спокойно говорит Луна, — алкоголь — это не выход. — Смотря откуда выходить, — говорю. Краем глаза вижу, как Малфой усмехается. Шутки про алкоголь. Запомню. Малфой сидит рядом, откинулся, типа расслаблен, делает вид, что он тут не при делах. Но я видел, как он выдохнул, когда я эту цирковую бабу от него оттащил. Гарри косится на Малфоя глазами побитой собаки. Я тоже кошусь. Так что не мне его осуждать. Музыка меняется — какая-то тянучая хрень, которую Джинни обычно слушает. Люди начинают подниматься, парами мнутся на месте, типа танцуют. Делаю глоток огневиски. Мерзкое пойло. Как раз для меня. — О, — говорю. — Пошло-поехало. Опрокидываю весь стакан. И, конечно, не могу удержать руки при себе. Наклоняюсь ближе. Сам не понимаю зачем. Потом — закидываю руку ему на плечо, как будто так и надо. Как будто мы старые братаны. Теплый. Живой. Блядь. — Убери руку, — спокойно говорит Малфой. — Уже, — отвечаю. Не двигаюсь. Секунда. Две. Он поворачивает голову, смотрит на меня так, что внутри все сжимается. Я таки убираю руку — типа потянулся за стаканом. Вершина актерского мастерства. Сердце стучит быстрее. Смотрю на него. Сам знаю, что делаю полную херню, но не могу остановиться. — Потанцуем? — говорю максимально невинно. — Уизли. — Да? — Ты пьян? — Еще нет, но стараюсь. — Я поднял стакан, чтобы чокнуться с ним. — За херовые предсказания. Малфой опрокидывает огневиски и морщится. — Так что, могу предложить тебе незабываемый вечер? — Угрожаешь? — Никогда не узнаешь, пока не попробуешь. — Предпочту жить в неведении. Вон с Поттером потанцуй, если на гейство потянуло. Хорошо, что Гарри не слышал. Начал бы истерить. — Ты разбиваешь мне сердце, — говорю. Он закатывает глаза. Гарри пьет так, будто его за это наградят, не смотрит ни на кого. — Гарри, — говорит Луна. Он не реагирует. — Гарри. — М? — Если тебе нравится человек, — говорит она своим спокойным голосом, — обычно стараются его порадовать. А не наоборот. Я даже поворачиваюсь к ней. Серьезно? Ну заебись, прямолинейно. Гарри замирает. — О чем ты? Мне никто не нравится. И снова пьет. Я смотрю на него, потом на Малфоя. У меня все нутро сводит и жжет. Он смотрит на Гарри, как будто… блядь, как будто ему не все равно. И я не понимаю. Себя в основном — я ж решил, что не буду отсвечивать, если у них все срастется. Я даже сказать об этом Гарри пытался сегодня. Только он и слушать не стал. А я ж его давно знаю, он всегда только о Малфое и пиздел. Даже когда они оба еще сопляками были. Даже когда они с Джинни ресторан на свадьбу выбирали. Как же хорошо, что у них тогда не вышло. В общем, Гарри с ним мается намного дольше меня. А я не хуйло какое-то, чтобы другу так поднасрать. Гарри за похороны Фреда заплатил. Родителям место на центральном лондонском кладбище не по карману было, а я не соображал ничего. Гарри тогда все на себя взял. Я потом, как очухался, пытался ему деньги вернуть. Но он так посмотрел, что мне самому стыдно стало, сказал, что мы и его семья тоже. Как я могу после этого... Но, сука… Когда Драко на него смотрит, хочется глаза себе выдрать, лишь бы не видеть. Я провожу пальцем по краю стакана, щурюсь. Снова смотрю на Малфоя. А он почему-то теперь на меня. Даже чуть подается вперед, как будто сейчас что-то скажет. И тут же опять откатывается назад, делает свое обычное лицо «я здесь не при делах». Измывается надо мной. Наверняка же все понимает. Я тихо хмыкаю: — Удивительный ты человек, Малфой. — Что? — он бросает на меня взгляд. — Ничего, — говорю. — Курить пойдешь? — Сам травись. Он поднимается и уходит куда-то к бару. *** На улице становится легче. Воздух режет горло как надо. Щелкаю зажигалкой, тяну дым. Через окно видно наш стол. Гарри уже почти лежит на нем, Луна что-то ему говорит, поглаживая по голове. Видно, жалеет. Малфой переместился за бар, сидит боком к окну, прямой, как палка. Плечо, шея эта его блядская. Говорит о чем-то с барменом. Серьезно? Ты правда не видишь? Я, может, и клоун, но не настолько же. И Гарри тоже. Он вообще как с плакатом ходит. А может, видишь, и нахуй тебе все это не надо. Выдыхаю дым в сторону стекла. Как я тут оказался? Еще год назад все было по-другому. Я тогда и не жил почти. Как будто всего себя изнутри выжрал до дна и оставил пустую банку. Ходил с этой банкой, гремел — пытался при матери делать вид, что там что-то есть. Много ходил на кладбище. Сидел, смотрел на имя и выдумывал причины не лечь рядом и не остаться там. Все силы уходили на то, чтобы убедить, уговорить, упросить себя жить. На саму жизнь ниче и не оставалось. Просыпаешься — уже заебался. Не помню особо, как десять лет прошло. На кладбище красиво было. Старая Англия, все дела. Везде мрамор, камни, заборчики одного цвета. Фреду бы не понравилось. У нас там каменная скамейка перед его могилой. На ней я десять лет и провел. Сидишь и ведешь с собой эти тупые переговоры: «Давай не сегодня. Сегодня просто доживем до вечера. Вот доживем — и посмотрим». И каждый раз наебываешь сам себя. Просто переносишь срок. Как кредит, который не собираешься платить, а он от этого меньше не становится. Приходилось все время объяснять себе, почему нельзя. Придумывать какие-то мысленные костыли: «Смотри: мама, отец. Им будет хуже. Еще одно горе на них скинешь». Были дни, когда это не помогало и нужно было буквально за шкирку себя держать. Сидишь и повторяешь: «Ты не хочешь умирать. Ты не хочешь умирать. Ты не хочешь умирать. Потерпи». Десять лет как одной ногой в могиле. Пока прошлой зимой я в банк не зашел — по делу какому-то с арендой, уже не помню. Стоял в очереди, думал, как бы свалить, потому что ну нахер все это. Первым в очереди был высокий какой-то тип, долго уже стоял. Разговаривал так, будто ему тут все должны. Я сначала и не узнал его, не прислушивался, а потом скучно стало: — Я уже третий раз объясняю, — говорил Малфой. Спокойно, но голос у него становился четче с каждым словом. — Мне нужна справка сегодня. Гоблин не поднимал глаз: — Запрос обрабатывается в течение трех рабочих дней. — Я и подавал запрос три дня назад, — все так же спокойно говорил Малфой. — Записи нет. Пауза. Я начал слушать внимательнее. Малфой чуть наклонился к стойке. — Послушайте, — говорил он тихо. — Если вы сейчас не выдадите мне эту гребаную справку, я найду способ обеспечить вам время на поиски новой работы. Тишина на секунду. Гоблин поджал губы, потом развернулся и, кряхтя, отчалил куда-то вглубь. Я стоял и думал: ну пиздец, сейчас сбежится толпа вооруженных гоблинов-охранников или кто там у них. Может, гоблины побольше? Но через пару минут тот же самый гоблин вернулся один. Молча протянул бумагу. Малфой взял, проверил, что там написано. — Благодарю, — сказал так, что понятно было — ни разу не благодарил. Развернулся и пошел к выходу, мазнув по мне глазами. И взгляд этот был такой веселый. Живой такой. Будто он их всех пережует и выплюнет. Я зачем-то следом пошел, хотя свою очередь пропускал. До сих пор понять не могу зачем. Распахнул дверь и чуть не врезался в него. Он посмотрел на меня этими своими прозрачными глазами и узнал. Вот уж не думал, что узнает. Мы же в Хогвартсе не пересекались совсем. Разве что на квиддиче я как-то в него бладжером запустил, но вроде промахнулся. — Уизли, — сказал он. Я моргнул. — Малфой. Пауза. — Как ты? — спросил и прямо так посмотрел, как насквозь. Меня будто с паузы сняли. Будто разрешили ногу из могилы вынуть. Вопрос-то, наверно, вежливо-формальный был. Типа «как дела», когда случайно встречаешь мало-мальски знакомых. Надо было так же дежурно ответить, типа «нормально, как сам». Но так он смотрел, будто ему правда не похер было, как я. Будто он и правда поймет, если я отвечу не на отъебись. Мне до этого десять лет похуй было на все подряд. А тут — нет. Я пожал плечами: — Жив. Он кивнул. — Соболезную насчет твоего брата. — Ага, — говорю. — Давно было. Неловко. И не неловко одновременно. Я кивнул на бумагу в его руке: — Че за срочность? Сокровища свои пересчитываешь? Он чуть хмыкнул. — Аврорат. — В смысле? — Я должен каждый месяц предоставлять им отчет о состоянии своих счетов. — Пиздец. — Ага. Он сказал это спокойно, видимо, давно привык. Я смотрел на него и думал, что нихуя он не тот пацан в зеленой форме, которого я со школы помнил. — Весело живешь. — Стараюсь, — отвечал он. Малфой чуть склонил голову: — Рад был увидеться, Уизли. Посмотрел на меня снова этими своими прозрачными глазами и ушел. А я стоял и думал: хочу еще раз. Просто… еще раз. И вот год уже так. Придумал тогда, что мне срочно надо в Аврорат. Прям жизненно важно там работать. Людей охранять от злых волшебников. Рону магазин отдал. Он обрадовался, конечно. Малфой меня едва замечал сначала, а я на него подсел. Таскался в их отдел «по делу» — бумажка какая-нибудь, Гарри на обед позвать, безделушку на экспертизу принести, самому отчет забрать вместо секретарши — любая хрень подойдет, лишь бы пройти через их этаж. Первые месяцы мы почти не говорили. Так, перебрасывались одноразовыми фразами. Он все время был занят. — Уизли, — говорил, даже не поднимая глаз. — У вас в Аврорате закончились настоящие преступники? — Только ты и остался, — отвечал я. Он фыркал, но краем рта улыбался. Я запоминал, что его смешит, и сам вспоминал, как это вообще — говорить с кем-то. Хотеть говорить с кем-то. Хотеть кого-то смешить. Потом как-то я пришел к ним вечером. В кабинет номер двадцать четыре на минус тридцать первом этаже. Все уже разошлись, свет тусклый, а он сидел с ногами на стуле. — Ты что, живешь тут? — Работаю. — В девять вечера? — В восемь сорок три, — поправил он. Я принес ему кофе и сел напротив. С тех пор иногда так и оставались. Я приходил под конец рабочего дня, он уже уставший — рукава закатаны, волосы растрепаны, глаза покрасневшие. Я звал его пропустить по пиву в «Дырявом котле», поесть стейков на Косой аллее, показать ему маггловскую пиццу и колу. Он всегда говорил «нет», что он не голоден и что я мешаю ему работать. Тогда я стал приносить ему еду на работу и лезть с тупыми шутками. Это работало — он откидывался на стуле, смотрел на меня и смеялся. Где-то в середине осени он впервые сам ко мне обратился. В Аврорат пришел. — Уизли, у тебя есть пропуск в архив по уголовным делам? — Есть. А что? У Гарри по-любому тоже был такой пропуск. — Мне нужно кое-что проверить. — Пошли, проверим. Мы тогда весь день просидели в архиве. Он читал быстро. Очень быстро. Никогда не видел, чтобы кто-то, кроме нас с Фредом, так глазами по странице бегал. Иногда останавливался, тыкал пальцем: — Видел? Офигеть. Я наклонялся ближе, он не отодвигался. Драко как будто тоже втянулся. Только через одно место. Мог два дня подряд нормально со мной разговаривать, а потом — хуяк. Злой, как собака, огрызается несколько дней. Потом отходит и опять нормально. Я ведусь, не обижаюсь, не выебываюсь. Готов ждать сколько нужно. Каждый раз качаюсь на этих качелях. Иногда мне кажется, что он все понимает. Специально проверяет, как далеко я готов зайти. А иногда — что он вообще не в курсе. Живет в своей голове, где у него свои войны и свои костыли. Как-то раз он заснул за столом. Видно, просто отрубился, вытянув вперед руку и опустив на нее голову. Я хотел разбудить, но рука не поднялась. Снял тогда с себя маггловскую олимпийку с тремя полосками на рукавах и накинул ему на плечи. На следующий день он ничего не сказал, но куртки у его стола не было. Я тешил себя мыслью, что не выбросил. Хотел бы я его в ней увидеть.

***

Все еще четверг, 14 февраля, время 19.40 Затягиваюсь, через окно смотрю, как Малфой в белой рубашке приобнял какую-то дамочку в черном платье, покачивается с ней перед баром, среди других таких же покачивающихся. А у меня снова это тупое чувство. Как будто места внутри слишком много. Дамочка улыбается так, что хочется ее за волосы оттащить и разбить эту тупую улыбку об стол. Стряхиваю пепел. — Охуенно, Уизли, — бормочу. — Просто охуенно. Почти хочу свалить отсюда и надраться дома. Но я знаю, что все равно сейчас зайду обратно. Снова ляпну какую-нибудь херню, руку ему на плечо закину. Чтоб посмотрел на меня еще раз.