Эффект Кавилла

      Кафе было полупустое. Днем здесь обычно немного народу. Я люблю это место за атмосферу и, конечно, лучшие торты и пирожные в Москве. Ну, на мой вкус. Я себе взяла их невесомую версию «Павловой» с безе и свежей клубникой, и ароматный чай с корицей и апельсином. А Генри взял шоколадный торт с огромным количеством свежих ягод. И большущую чашку кофе. Первое время мы ели с ним молча, словно давая остаткам льда между нами окончательно растаять в горячем кофе и пряном аромате чая. Я смотрела на него, а он на меня. И в этом его взгляде было столько всего, что я с трудом могла всё постичь…       Я впервые в глазах мужчины видела мечту, которая так прекрасна, что даже страшно надеяться, что она твоя. Иногда он смущенно улыбался и отводил глаза, будто боялся, что я прочту в них слишком много. А потом снова поднимал на меня свои серые глаза и позволял необъяснимой нежности струиться из них. На какое-то время в его руке застыла ложка, которой он мешал кофе. А потом он вдруг ее выпустил, и она упала на блюдце, звеня. А он на какой-то момент словно выдохнул.       А у меня каждый раз при взгляде на него сердце проваливалось с темноту бездонного океана тоски. Это всё уже завтра закончится и вряд ли еще когда-то снова повторится. И я это прекрасно понимала. И мне хотелось накрыть этот момент стеклянным колпаком, будто бабочку. Чтобы он никуда не улетел, не пропал, а остался со мной навсегда. Запечатленный в сердце.       Я верю ему. Его чувству. У него нет ни малейшего шанса на будущее, но в этом самом моменте здесь и сейчас оно удивительно прекрасно и неповторимо. И я улыбалась Генри. И была счастлива каким-то горько-сладким счастьем.

***

      Она смотрела на меня и улыбалась. Мне казалось, что нежнее улыбки я еще никогда не видел. Она могла быть такой холодной и отстраненной, потому совершенно невыносимой. Как сегодня утром. Но когда она улыбалась вот так, я был готов умереть за нее. Сейчас вся моя жизнь и карьера были где-то далеко, словно и не со мной. А со мной сейчас происходило что-то волшебное и хрупкое. Я даже дышал через раз, боясь это что-то спугнуть.       Яна смотрела мне в глаза. А мне казалось, что в самое сердце. И иногда я не мог вынести ее взгляд и отводил свой. Ее глаза не допускали вранья, ни на долю. И я поклялся себе быть с ней честным до конца. Мне было тепло с ней, и я бы хотел прямо сейчас обнять ее, прижать к себе. Но опять же я дал себе слово, что буду стараться не инициировать никакого телесного контакта, как бы мне его не хотелось. Я не хотел снова всё испортить, да еще и в последний день.       Я хотел его запомнить навсегда. Каждое слово, каждый ее взгляд, каждое прикосновение. Если оно, конечно, будет.       Не успел я подумать, как она коснулась пальцами моей, лежащей на столе, руки. И тут я уже не успел поймать реакцию тела раньше, чем моя рука накрыла ее. Но я не встретил сопротивления, а наоборот. Ее пальцы шевелились, ища контакт. Я ответил.       Наши пальцы сплелись, я подтянул ее руку к губам. Я даже глаза закрыл, как бывает во время секса. Чтобы ничто не отвлекало тебя от ощущения близости. Даже промелькнула мысль, каково это было бы заниматься с ней любовью. Да, я далеко не святой.       Но сейчас всё, что у меня было — это ее рука у моих губ. И я лелеял этот момент, как великую драгоценность, целуя ее пальцы.

***

— Вкусно? — вдруг вырвалось у меня.       Наверное, я уже больше не могла вынести той плотности эмоций, в которой мы оба сейчас пребывали. И нужно было «окно». — Что? — он быстро заморгал и отпустил мою руку, словно проснулся, — А, да. Я же еще не попробовал, — он тихо рассмеялся, прикрыв глаза рукой, — Прости, я куда-то провалился. Спасибо, что достала… Сам бы я… Не знаю… — он с трудом искал слова, — Не выбрался бы, что ли. Не знаю, как сказать. О, мой кофе совсем холодный! — Давай попросим другой, — я радостно нашла причину подвигаться, я совсем окаменела, уйдя в ощущения. А не хотелось терять не минуты этого дня…с ним.       Мы позвали официантку, она заменила его уже айс-кофе, как его назвал Генри, на новую чашку горячего. Он с наслаждением отхлебнул. — Мм, тут прекрасный кофе! Будем уходить, я возьму с собой. — Ты еще торт не попробовал, — я с удовольствием за ним наблюдала. — Ах да, торт! Торт же! Здравствуйте, Торт! — он подвинул к себе тарелку, отломил вилкой большой кусок и отправил в рот. Закрыл глаза, откинулся на спинку стула и стал вращать вилкой в воздухе, словно «дирижируя» своими вкусовыми ощущениями. — Яна… Это…божественно! Это лучший шоколадный торт, из тех, что я пробовал! И ягоды! Это как будто я ем в детстве чернику горстями в лесу! — он открыл глаза и, блаженно улыбаясь, уставился на меня, — Это вообще в России законно делать такие торты и кормить ими людей без врачебного наблюдения? А вдруг это вызовет привыкание?! Мы оба засмеялись. У него было удивительное чувство юмора. Как раз такое, какое мне всегда нравилось в мужчинах. — Подождите, мистер Кавилл, — я заговорчески понизила голос, — Это я еще не давала вам попробовать мою «Павлову». — Мисс Яна, вы толкаете меня на действия преступного характера! Склоняете к преступному сговору, я бы сказал. Что ж, я не из робкого десятка. И я не боюсь трудностей. Давайте сюда вашу «Павлову»! Что мне может сделать балерина в безе и клубнике!       Я прищурилась, отломила кусочек своего торта и протянула ему вилку. Он попробовал взять вилку из моих рук, но я отдернула руку и замотала головой. — Рот! — скомандовала я. Он вздохнул и послушно открыл рот, — Вот так! — удовлетворенно кивнула я. — О, боги, сжальтесь! — зашептал Генри, снова закрывая глаза, — О, боги! Ты заставляешь меня навсегда полюбить Россию еще и за эту «Павлову». Нет, серьезно, это просто неприлично вкусно! — он с удовольствием отхлебнул горячий кофе, — Ты специально привела меня сюда, чтобы наложить на меня самый крепкий любовный приворот? Просто признайся! — Ты меня раскрыл, — я вздохнула и развела руками, — Тебя, похоже, не проведешь. Что ж… — Не нужно было прилагать столько усилий, я и так… — начал он, и снова взял мою руку и поднес к губам. — Подожди, — он удивленно остановился, — У тебя тут крем, — я убрала крем и крошку безе из уголка его губ. Сейчас мне так хотелось бы их поцеловать. Он словно прочитал мои мысли. — Ты заставляешь меня хотеть целовать твои губы вместо руки, — он нежно целовал мою ладонь.       Мы, не торопясь беседовали, ели наши торты, пили, и наше «ледяное» утро сейчас казалось мне дурным сном. Генри сидел, откинувшись на спинку стула, заложив руки за голову, смотрел в окно. Я тоже. Я любила эту часть Москвы, сколько раз уже я гуляла по этим улицам и они не могли мне надоесть. — Знаешь, — заговорил Генри, — Москва удивительный город. Она не дает тебе время на раздумье. Она сразу предлагает тебе выбор: или ты влюбляешься в нее, или убираешься откуда приехал. Я впервые ощущаю такое от города. — Я люблю этот город всей душой. Он всегда разный, никогда не надоедает. Это, кстати, один из моих любимых районов Москвы. Пушкин… Ты знаешь Пушкина? — «Евгений Онеги»? — он кивнула, — Да, конечно, знаю! Гениально! — Так вот, мой дорогой любитель русской литературы, — я тихо засмеялась, — Тебе с твоего места не видно, но на той стороне улицы церковь, в которой он венчался со своей женой. Тут же недалеко на улице Арбат они снимали дом, где жили сразу после свадьбы. — О, ты специально привела меня в самый романтический уголок города? Признавайся, то был твой коварный план? — он наклонился ко мне через стол и с видом секретного агента, прищурившись, уставился на меня. — Сдаюсь, мистер Бонд, вы раскусили меня! — я подняла руки вверх, — На самом деле нет, конечно. Просто я очень люблю это кафе. — Теперь я его тоже люблю. Как оно называется, кстати? — «Friends Forever». — Оу, да? — Генри поднял бровь. — Ну, в смысле это сеть называется так, а конкретно это место называется «Conversation». — Ага… «Conversation»… Нам это очень подходит, мне кажется, — он погладил мою руку, — Так ты мне покажешь эту церковь? — Мы в целом можем погуляться, если у тебя есть настроение. — Очень даже! Одет я тепло, поэтому полностью готов бродить с тобой по морозу! — он широко и радостно улыбнулся.       Мне очень нравилась его улыбка. Да и вообще, Генри, если честно, очень красивый мужик. На мой вкус, конечно. Я улыбнулась своим мыслям. — Ну тогда что, идем? — он хлопнул в ладоши и нетерпеливо их потер. — Идем!       Генри поднял руку, привлекая официантку и в воздухе показал, что нужен счет. Мы пошли одеваться. Он подал мне пальто. Я на минуту замерла. Я запомню, как это приятно, когда он одевает меня. Он помог мне надеть пальто, запахнул и оставил так свои руки, обнимая меня. Я чувствовала его дыхание на свои волосах. Он еле слышно поцеловал меня в макушку, а я инстинктивно, словно кошка, потерлась головой о его подбородок. — У меня никогда не было кошек, но, может это и не такая плохая идея…если они будут похожи на тебя, — сказал он над самым ухом и нежно коснулся губами моей щеки. Что сказать, я снова растаяла.       Мы вышли на улицу. Вдруг он спохватился. — Подожди меня, я сейчас. — Что случилось, Генри? — но он уже вошел обратно в кафе. Через пару минут он вышел ко мне. — Я забыл свой кофе, а ты свой чай, — он протянул мне большой стакан. — Будет очень кстати. Ты готов долго идти? — Звучит пугающе, но я смелый и я готов. Веди.       Мы вышли на площадь у Никитских ворот. Подошли к большому собору. — Вот тут они поженились? — Да, тут. В 1831 году, 2 марта. — О, в самом начале весны. А мы может туда зайти? — Да, конечно, можем.       Внутри я стянула с него шапку, а сама наоборот в шапке осталась. «Так надо», шепнула я на его недоуменный взгляд. Мы вошли внутрь, и он остановился почти на входе, ошеломленный.                    Пришлось тащить его за руку, иначе он так бы и стоял, как громом пораженный, на входе. Почти у каждой иконы он останавливался, с восхищением разглядывая. Когда мы вышли, он глубоко вздохнул. — Сказать, что я поражен, это очень мало. Я потрясен! Слушай, если прогулка будет и дальше такая же, я не захочу уезжать из Москвы, — он, улыбнулся и взял меня за руку, — Куда идем?       Шел небольшой снежок, людей было, на удивление, немного, улицы были чистые, уже по-новогоднему украшенные. Большие ёлки, арки с огоньками, гирлянды. Мы шли моим привычным маршрутом. Генри с восторгом крутил головой, показывая то на одно здание, то на другое, постоянно задавая вопросы и безостановочно фотографируя. — Прости, что я не даю тебе спокойно помолчать, но обещаю, когда ты приедешь в Лондон, я так же тебе покажу его самые красивые места… — сказал он и осекся. Взглянул на меня виновато. Я слабо улыбнулась и опустила глаза. Мы оба знали, что этого никогда не будет, просто сейчас об том забыли… — Прости, — начал он. — Всё в порядке, Генри. Ничего страшного. — Я просто… — Я понимаю. Всё в порядке.       Какое-то время мы шли молча. Он снова крепко взял меня за руку. Он смотрел под ноги. — Ты зря так старательно рассматриваешь асфальт. Лучше вот туда посмотри, это Кремль, там Красная площадь.       Он тут же поднял голову и сразу полез за телефоном. Я не планировала заходить на Красную площадь, но он очень просил. Под страхом того, что там-то его точно узнают, он обещал там особо не разгуливать.       Мы заглянули туда, сделали пару фоток площади и его на фоне Спасской башни. Дальше наш путь лежал в сторону Кропоткинской. Он снова встал, как вкопанный, увидев Собор Христа Спасителя. Я рассказала ему вкратце историю, что в царские времена он тут стоял, потом в 30х был взорван большевиками. Тут был заложен Дворец Советов, который планировался быть выше Entire State Building. Но Началась Вторая Мировая, и его так и не построили дальше фундамента. А в советское время тут был огромный открытый бассейн, в котором можно было купаться даже зимой. А потом на его месте снова встал храм, такой же, как до революции. Нафоткав храм со всех сторон, он повернулся ко мне. — Давай, может, зайдем куда-нибудь? — В музей? — В музей? — он удивленно поднял бровь, — Но, в конце концов, почему нет! Ты любишь этот музей? — Да, один из моих любимых. Я слышала, что ты в детстве хотел стать египтологом, а я после школы пыталась поступить в Университет на факультет египтолгии. А в этом музее прекрасная экспозиция по Древнему Египту. — О! — восхитился он, — Далеко музей? — я показала на противоположную сторону улицы, — О! так чего мы стоим, идем скорее, — и он снова ухватил меня за руку.       Через 20 минут мы уже поднимались по лестнице, чтобы пройти залы Древнего мира и войти полутемный зал египетских древностей. Стены лазуритового цвета, расписанный потолок, колонны в виде связок стеблей папируса: я всегда вхожу сюда с замиранием сердца! В этот раз случилось так же, только со мной был еще один такой же восторженный любитель древнего искусства, как и я. Мы с восторгом переходили от витрины к витрине.             Генри серьезно рассматривал все экспонаты, внимательно читал этикетаж. А я просто наслаждалась этим пространством…и его компанией.       Потом мы прошли в вавилонский зал, в зал сокровищ Трои. А дальше просто пошли смотреть всё подряд. Генри неизменно держал меня за руку. И даже если мне удавалось выскользнуть, он всё равно находил меня и снова брал за руку. В какой-то момент он обернулся на меня, когда я тихонько вытягивала свою руку. — Прости, я не даю тебе вздохнуть, да? — лицо его выражало беспокойство. — Ничего страшного, — мне было неловко.       Он развел руки, показывая, что не держит меня. — Прости, я больше не буду. Просто мне кажется иногда, что это всё какой-то сон, и если я тебя отпущу, всё исчезнет. — Не исчезнет, я тебе обещаю. Хочешь, я тебя ущипну, чтоб ты точно понял, что это не сон? — Нет, спасибо, не стоит утруждаться, — заулыбался он, — Я тебе верю!       И больше он не пытался держать меня за руку. До самого выхода из музея.