Гемофобия

Я вылетела из школы, жадно хватая ртом воздух. Адреналин после стычки с Таннером всё ещё бурлил в крови, заставляя руки мелко дрожать. Мне нужно было попить. Или кого-нибудь ударить. Я ещё не решила. Я свернула за угол, к старым трибунам — классическому месту для всех неудачников и прогульщиков Мистик Фоллс. И, конечно же, место было занято. В тени под бетонными ступенями сидел Джереми Гилберт. Рядом с ним, прилипнув к нему как дешевая наклейка, ошивалась Вики Донован. Я замедлила шаг. Моя эмпатия, которую я только что с трудом загнала в угол, снова подняла голову. От Джереми фонило так сильно, что у меня перехватило дыхание. Это была не просто подростковая тоска. Это была черная, вязкая дыра горя. Потеря родителей сожрала его изнутри, оставив только пустую оболочку, которую он теперь пытался заполнить дымом и дешевым кайфом. Мне стало его жаль. Искренне, до боли в груди. Он был просто потерянным щенком, которого пнули слишком сильно. Но потом я перевела взгляд на Вики. Она что-то шептала ему на ухо, хихикая и передавая косяк. И жалость сменилась холодным презрением. «Серьезно, Гилберт?» — подумала я, глядя на то, как он затягивается, закрывая глаза. — «Ты глушишь боль вот этим? С этой девчонкой, у которой будущее написано на лбу, и в нем нет ничего хорошего? Ты жалок. Ты выбираешь самый легкий и самый грязный путь». Я прошла мимо них, даже не скрываясь. Джереми поднял на меня мутный взгляд. В его глазах на секунду мелькнул стыд, но он тут же спрятал его за маской безразличия. — Чего тебе, Миллер? — хрипло бросил он. Я остановилась на секунду. Окинула их обоих взглядом, полным такого высокомерия, что Вики даже перестала жевать жвачку. — Ничего, Джереми, — холодно ответила я. — Просто смотрю, как низко может пасть хороший мальчик. Не споткнись, когда будешь падать дальше. Я развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной их злобное молчание. Мне не хотелось их спасать. Я не спасатель. Я просто свидетель их деградации. Столовая встретила меня гулом голосов и запахом пережаренного масла. Я взяла поднос с салатом (есть не хотелось, но вид деятельности успокаивал) и направилась к нашему столику. Кэролайн Форбс уже была там. Она сияла, как новогодняя елка, и, кажется, вибрировала от возбуждения. — О боже, Лана! — воскликнула она, стоило мне плюхнуться на стул. — Ты слышала про новенького? Стефан Сальваторе! Я видела его в коридоре, он просто… вау! Мы уже выяснили всё: он живет в старом поместье, у него нет девушки, и он Близнецы по гороскопу! Мы будем идеально смотреться вместе на осеннем балу. Ты видела его глаза? Они такие зеленые, как… — Кэролайн, — я с грохотом поставила бутылку воды на стол, прерывая её поток сознания. — Притормози. У меня сейчас пойдет кровь из ушей. — Но он же шикарен! — Кэролайн не унималась, накручивая локон на палец. — Я планирую подойти к нему сегодня на парковке. Как думаешь, мне лучше надеть голубой шарф или… — Он странный, Кэр, — отрезала я, ковыряя вилкой в салате. — От него веет проблемами за километр. И он мрачный, как могильщик. — Тебе просто никто не нравится, — отмахнулась она. — А я чувствую, что между нами есть искра! Я подняла на неё тяжелый взгляд. Мне не хотелось быть жестокой, но смотреть, как она строит замки из песка, было еще хуже. — Кэролайн, послушай меня, — я наклонилась к ней через стол. — Сними розовые очки. Он на тебя даже не посмотрит. Она замерла, её улыбка дрогнула. — Почему это? Я королева школы, вообще-то. — Потому что он уже выбрал, — жестко сказала я. — На уроке истории он не сводил глаз с Елены. Он смотрел на неё так, будто она — единственная девушка в этом чертовом штате. Кэролайн побледнела. Упоминание Елены всегда было для неё ударом ниже пояса. Вечное соревнование, в котором она всегда чувствовала себя второй. — С Елены? — переспросила она тихо. — Опять? — Да, опять, — я пожала плечами, возвращаясь к салату. — Так что забудь. Он мутный тип, зацикленный на Гилберт. Тебе не нужен парень, который будет представлять на твоем месте твою лучшую подругу. Найди себе кого-нибудь попроще. Кэролайн замолчала, яростно тыкая вилкой в свой йогурт. Я знала, что сделала ей больно, но лучше горькая правда сейчас, чем унижение потом. Я сделала глоток воды, чувствуя, как моя броня становится еще толще.

***

Столовая гудела, как растревоженный улей, и этот звук ввинчивался мне в виски раскаленным шурупом. Кэролайн продолжала что-то щебетать про шарфики и гороскопы, но её голос доносился словно из-под воды. Мне нужен был воздух. Мне нужна была тишина. Такая, которую живые люди дать не могут. Я вышла на улицу, оставив позади школу с её фальшивыми улыбками и чужими драмами. Ноги сами понесли меня по знакомой тропинке. Мистик Фоллс всегда славился своим кладбищем — старым, мшистым, пропитанным историей и сыростью. Для кого-то это было место для страшных историй у костра, для меня — единственное место, где можно снять бронежилет. Я прошла мимо вычурных склепов Основателей, мимо свежей, усыпанной цветами могилы Гилбертов. Издалека я увидела фигуру Елены. Она сидела на земле, ссутулившись над дневником, и что-то писала. От её силуэта веяло таким холодом одиночества, что меня передернуло, но я не подошла. У неё своё горе, у меня — своё. И моему горю не нужны зрители. Я свернула в самую старую часть, туда, где корни векового дуба вздыбили землю, ломая брусчатку. Вот он. Простой серый камень, потемневший от дождей. Никаких ангелов, никаких пафосных эпитафий. Только имя и даты. Роберт Миллер. Я опустилась на колени прямо на влажную траву, не заботясь о том, что испачкаю одежду. Провела ладонью по холодному граниту. Он был шершавым, как щека отца, когда он забывал побриться к выходным. — Привет, пап, — прошептала я. Голос дрогнул и сорвался, превращаясь в жалкий скрип. — Я пришла. Прости, что долго не была. Таннер всё ещё идиот, а мама всё ещё работает на износ, чтобы не думать о том, что тебя нет на кухне по утрам. Ветер прошумел в кроне дуба, сбрасывая на меня пару сухих листьев. Я закрыла глаза, и темнота под веками мгновенно сменилась яркой, ослепительной вспышкой памяти. Гараж. Запах бензина, машинного масла и старой резины. Солнечный луч, падающий через пыльное окно, в котором танцуют пылинки. — Подай ключ на двенадцать, Ланни, — его голос. Веселый, живой. Он лежит под старым «Фордом», видны только ноги в промасленных джинсах. Я смеюсь. Мне пятнадцать, и самая большая моя проблема — это прыщ на лбу перед дискотекой. — Держи, старик. Только не урони на себя двигатель. — Не дождешься, — отзывается он. Лязг металла. Резкий, противный скрежет, от которого закладывает уши. Звук, который я буду слышать в кошмарах до конца своих дней. Домкрат соскальзывает. Просто кусок железа, который решил, что устал держать этот вес Глухой удар. И тишина. Страшная, ватная тишина, в которой слышно только, как бешено колотится моё собственное сердце. — Пап? — я делаю шаг вперед. — Папа! Я падаю на колени, заглядывая под машину. И мир перестает существовать. Красное. Везде красное. Оно не было похоже на кино. Оно было густым, темным, почти черным в тени машины. Жидкость толчками вырывалась из его груди, заливая бетон, смешиваясь с черным маслом, создавая жуткие, радужные разводы. Запах ударил в нос — резкий, металлический, тошнотворный. Вкус ржавой монеты на языке. Он смотрел на меня. Его глаза, всегда теплые и смеющиеся, сейчас были широко распахнуты и полны удивления. Он пытался что-то сказать, губы шевелились, но вместо слов изо рта вырывались только розовые пузыри. Я видела, как жизнь уходит. Я чувствовала это каждой клеточкой своей кожи — холод, который расползался от него волнами. Я хотела зажать рану, хотела остановить этот поток, но мои руки тряслись так сильно, что я не могла даже сжать кулак. Я просто сидела в этой луже. Мои любимые белые кеды пропитывались красным, становясь тяжелыми и липкими. Красный цвет. Цвет, который забрал у меня всё. Я судорожно втянула воздух, распахивая глаза. Реальность вернулась ударом под дых. Меня мутило. Во рту снова стоял этот привкус железа, а руки мелко дрожали, словно я всё ещё пыталась удержать тот домкрат. Я посмотрела на свои ладони. Чистые. Но фантомное ощущение липкой теплой жидкости никуда не делось. — Ты же обещал научить меня водить байк, — прошептала я, чувствуя, как горячая, злая слеза скатывается по щеке, оставляя мокрую дорожку. — Ты обещал, что мы починим ту развалюху вместе. Ты оставил меня одну в этом дурацком мире, пап. Слеза сорвалась с подбородка и разбилась о камень. Одна-единственная. Больше я себе не позволяла. Миллеры не плачут, Миллеры сжимают зубы и идут дальше. Так он учил. Я резко вытерла щеку тыльной стороной ладони, размазывая тушь. Глубокий вдох. Выдох. Загнать панику обратно, в самый темный угол сознания. — Ладно, — голос стал тверже, почти прежним. — Спи спокойно. А я пойду... попробую не убить Таннера до выпускного. Я поднялась с колен, отряхивая джинсы. На часах был едва ли полдень, но кладбище вдруг решило поиграть в декорации к дешевому хоррору. Туман пришел не сверху, он выполз из-под могильных плит — густой, холодный, пахнущий сыростью и чем-то приторным. — Офигенно, — пробормотала я, поправляя лямку сумки. — Только атмосферы «Сайлент Хилла» мне сегодня не хватало для полного счастья. Я ускорила шаг, стараясь не смотреть на ворона, который продолжал орать на ветке, как заведенный. Мир вокруг сузился до пары метров. Я почти видела выход, когда туман впереди сгустился, превращаясь в высокую темную фигуру. Я не успела затормозить. Удар. Это было не как столкновение с человеком. Это было как влететь в ледяной столб. Я отшатнулась, едва не потеряв равновесие, и мое сердце совершило дикий кувырок, застряв где-то в гортани. Передо мной стоял мужчина. Черная кожанка, растрепанные темные волосы и глаза… Господи, эти глаза. Они были неестественно голубыми, яркими и совершенно мертвыми. На его лице застыла такая самодовольная, кривая ухмылка, что мне мгновенно захотелось ее стереть — желательно чем-то тяжелым. Но тут включилась моя эмпатия. И она не просто сработала, она заорала. Обычно люди фонят чувствами: обидой, скукой, похотью. От этого типа не шло ничего. Это была черная, ледяная дыра. Абсолютный ноль. Пустота, от которой по коже побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Он не чувствовал грусти или радости. Он чувствовал… голод. Хищный, азартный интерес, как у кота перед полудохлой мышью. Мой фильтр «мозг — язык», который и так работал со сбоями, окончательно отключился. — Ты что, профессиональный маньяк или просто на курсы по эффектным появлениям ходил? — выпалила я, хватая ртом воздух. — Какого черта ты тут стоишь как садовый гном в кожанке? Мужчина даже не моргнул. Он медленно наклонил голову набок, разглядывая меня с таким видом, будто я — забавный говорящий завтрак. — Смелая, — произнес он. Голос был мягким, бархатным и вызывал инстинктивное желание бежать без оглядки. — Обычно люди на кладбищах ведут себя потише. Уважение к мертвым, все дела. А ты, крошка, кажется, любишь нарываться. — Не называй меня так, придурок, — огрызнулась я, делая шаг назад, но упираясь спиной в ствол дуба. Бежать было некуда. — У тебя что, проблемы с башкой? От тебя фонит так, будто у тебя внутри выключили свет и забыли заплатить за аренду души. Ты вообще нормальный? Я понимала, что несу чушь. Я понимала, что злить человека, который выглядит как модель из журнала «Vogue» и серийный убийца в одном флаконе — плохая идея. Но я не могла остановиться. — Ого, — он сделал шаг ко мне. Плавный, текучий, как у пантеры. — А ты проницательная. И… — он вдруг подался вперед, почти прижимаясь ко мне. — Пахнешь просто сногсшибательно. Он склонился к моей шее. Я замерла, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. Он сделал глубокий, жадный вдох, почти касаясь носом моей кожи за ухом. — Ваниль… — прошептал он, и от этого звука у меня в позвоночнике что-то взорвалось. — И сирень. Невероятно. Столько жизни в одном маленьком, злом теле. — Да что с вами всеми, блядь, не так?! — рявкнула я, чувствуя, как злость перекрывает страх. — Один пялится, другой нюхает. У вас тут что, кружок по интересам для социальных инвалидов? Лечитесь, оба! Я с раздражением дернула плечом, поправляя сползающую лямку сумки, и на секунду отвернулась, чтобы глянуть на тропинку — не выскочит ли оттуда ещё какой-нибудь любитель тумана. — И вообще, если ты думаешь, что твоя кожанка делает тебя пугающим, то ты ошиба... — начала я, резко поворачиваясь обратно, чтобы добить его финальной фразой. Слова застряли в горле. Передо мной никого не было. Я моргнула. Еще раз. Туман клубился на том же месте, где секунду назад стоял этот самодовольный тип. Ни звука шагов, ни хруста веток, ни шелеста травы. Тишина была абсолютной, мертвой. Я крутанулась на месте, оглядываясь по сторонам. — Эй? — крикнула я в пустоту. — Ты где, Гудини недоделанный? Никого. Только ворон на дереве снова каркнул, словно издеваясь, и захлопал крыльями, взлетая в серое небо. — Сборище идиотов, — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от абсурдности ситуации. — Сначала он стоит тут, дышит мне в шею, а потом играет в прятки? Серьезно? Моя эмпатия молчала. Той ледяной бездны, которую я чувствовала от него минуту назад, больше не было. Будто выключили рубильник. — А, похуй, — я махнула рукой, отгоняя навязчивые мысли. — Просто быстро бегает. Или я перегрелась на солнце, которого нет. Мне плевать. Я иду домой. Я развернулась и зашагала к выходу с кладбища, зло пиная попадающиеся под ноги шишки. Мне нужно было домой. В душ. Смыть с себя этот день, этот туман и этот чертов запах "ванили", про который они все твердят. Я выкину это из головы, как только переступлю порог дома. У меня и без мистических фокусов проблем хватает.