Гемофобия

Внизу гудел прием мэра Локвуда. Звон бокалов, фальшивый смех местной элиты и отвратительно-приторный запах дорогих духов смешивались в удушающий коктейль. Но хуже всего было другое. Хуже всего было видеть Стефана, накачанного человеческой кровью, который кружил Елену в танце, старательно изображая идеального парня, в то время как его внутренний монстр сходил с ума от жажды. Меня начинало физически мутить от этого лицемерия. И от того липкого, холодного осадка, который оставила во мне украденная тьма. Мне нужно было выдохнуть. Смыть с себя этот вечер. Игнорируя вопросительный взгляд Деймона, я выскользнула из бального зала и поднялась на второй этаж особняка. Здесь было тихо и темно. Я толкнула первую попавшуюся дверь — это оказалась роскошная гостевая ванная комната, отделанная мрамором и золотом. Я заперла дверь на замок. Наконец-то одна. Подойдя к раковине, я включила ледяную воду и несколько раз плеснула ей себе в лицо, смывая идеальный макияж и пытаясь привести мысли в порядок. Подняв голову, я посмотрела на свое отражение в огромном старинном зеркале в тяжелой золоченой раме. Бледная кожа, слишком яркие глаза, мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу. Я выглядела уставшей, но странно живой. Той, кто только что пережил встречу с собственным страхом в подвале и вышел победителем. Я глубоко вздохнула и потянулась руками назад, чтобы собрать мокрые волосы в пучок. И в этот момент температура в комнате резко упала. Воздух стал ледяным и неподвижным, а свет настенных бра мигнул. Мое сердце пропустило удар, но я не дернулась. Я не обернулась в панике. Я просто замерла с поднятыми руками, глядя в зеркало. Мое отражение больше мне не принадлежало. Прямо за моей спиной, в темной глубине зазеркалья, стоял он. Микаэль. Император Смерти. Древнеримский колдун, запертый по ту сторону амальгамы. Он выглядел так же величественно и пугающе, как и в тот первый раз: высокий, в темных, струящихся одеждах, с лицом, словно высеченным из холодного мрамора. Но в его глазах больше не было того снисходительного высокомерия, с которым он впервые предлагал мне сделку. Теперь в них бушевал первобытный, холодный пожар. Это был взгляд бога, у которого смертная букашка посмела украсть огонь. Он был в абсолютном бешенстве, и эта ярость вибрировала в воздухе, давя на барабанные перепонки. Он молчал. Он просто смотрел на меня, ожидая, что я закричу, начну биться в дверь или упаду на колени, моля о пощаде за свою дерзость в подвале. Я медленно, нарочито спокойно закончила собирать волосы и опустила руки. Встретившись с его горящим взглядом в отражении, я позволила уголку своих губ искривиться в ленивой, саркастичной усмешке. — Неужели ты опять явил мне свое прекрасное лицо, Микаэль? — мой голос прозвучал тихо, но в абсолютной тишине ванной он был подобен грому. Я говорила с ним как с надоедливым бывшим, а не как с древним злом. — Я уж думала, ты обиделся и ушел дуться в дальний угол своего стеклянного зверинца. Его ноздри хищно раздулись. Он явно не ожидал такого приема. Он сдерживался из последних сил, чтобы не сорваться на истеричный рев, стараясь сохранить остатки своего былого величия. — Ты смеешь паясничать, воровка? — его голос прозвучал не в комнате, а прямо у меня в голове. Это был низкий, вибрирующий рокот, от которого задрожали стекла в окне. — Ты осквернила мою силу своим прикосновением. Ты взяла то, что тебе не принадлежит, без спроса, как жалкий паразит. Я хмыкнула, подходя к зеркалу почти вплотную и опираясь руками о край раковины. Я смотрела прямо в его полные ненависти глаза. — О, брось. Давай будем честными, — я склонила голову набок, разглядывая его, как музейный экспонат. — Ты был особенно красив сегодня днем. Там, в подвале. Когда бился в истерике за стеклом, пока я выкачивала из тебя магию, как из бесплатной батарейки. Лицо Микаэля исказилось. Эта спокойная, унизительная насмешка ударила по его тысячелетнему эго сильнее любого заклинания. — Я уничтожу тебя, — прошипел он, и в зеркале пошли мелкие трещины вокруг его силуэта. — Эта тьма не предназначена для смертных сосудов. Она сожжет тебя изнутри. Ты будешь корчиться в агонии и молить меня забрать ее обратно. — Возможно, — легко согласилась я, пожимая плечами. — А возможно, мне понравилось. Понравилось чувствовать, как ты бессилен. Понравилось использовать твое великое наследие, чтобы просто припугнуть зарвавшегося вампира-наркомана. Я видела, как его трясет от бессильной злобы. Он был величайшим магом своего времени, а теперь какая-то девчонка из двадцать первого века использовала его как инструмент и смеялась ему в лицо. — Знаешь, в чем твоя проблема, Микаэль? — я наклонилась к самому стеклу, мой шепот был холоднее льда. — Ты привык, что тебя боятся. Что тебе поклоняются. Но я не твоя жрица. И не твоя жертва. Я — твой тюремщик. И пока я жива, ты будешь сидеть там и делать то, что я захочу. На секунду в его глазах, за пеленой ярости, мелькнуло что-то еще. Что-то похожее на... удивление. И, возможно, крошечную долю извращенного уважения. Он не видел такой наглости уже тысячу лет. — Мы еще поговорим, Лана, — прорычал он, и его образ начал таять, растворяясь в темной глубине зеркала. — Скоро эта игра перестанет быть для тебя такой забавной. — С нетерпением жду, — бросила я в пустоту. Свет в бра снова мигнул и загорелся ровно. Температура в комнате вернулась в норму. Мое отражение снова стало только моим. Я еще несколько секунд смотрела на себя в зеркало. Мои руки слегка дрожали, но не от страха. От адреналина. От осознания того, что я только что в одиночку морально уничтожила древнего бога. Я вытерла руки полотенцем, поправила платье и, нацепив на лицо маску светской скуки, разблокировала дверь. Пора было возвращаться на вечеринку. У меня еще оставались незавершенные дела в этом городе.

***

Глянцевая брошюра с золотым тиснением «Мисс Мистик Фоллс» лежала на моем туалетном столике уже несколько дней, действуя мне на нервы, как тикающая бомба. Я смотрела на этот кусок картона и чувствовала, как внутри сжимается тугой, болезненный комок. Когда-то давно, в другой жизни, где не было вампиров, древних богов в зеркалах и крови на полу, это было моей главной мечтой. Мечтой маленькой, наивной девочки, которая хотела надеть пышное платье и спуститься по лестнице под восхищенные взгляды. Но главное — это было мечтой моего отца. Я закрыла глаза, и в памяти тут же всплыл его теплый, гордый голос. Он всегда говорил, что однажды я вырасту, надену самое красивое белое платье и стану королевой этого города. Он так хотел увидеть меня на этом празднике. Он искренне верил, что этот дурацкий конкурс — символ того, что у его дочери всё будет хорошо, что она будет сиять. Теперь его не было. А я... я сияла разве что темной, украденной магией и цинизмом. Утром я долго стояла перед зеркалом, взвешивая всё «за» и «против». Часть меня отчаянно хотела заполнить анкету, надеть платье и пройти этот путь ради него. Отдать дань уважения его памяти. Но другая, гораздо более громкая часть, кричала, что та девочка мертва. Я переросла эти конкурсы, эти фальшивые улыбки и натянутые реверансы. «Ты бы понял, пап, — тихо прошептала я своему отражению, комкая брошюру и бросая ее в мусорную корзину. — Ты бы понял, что мне нужно идти дальше». Деймону я сказала прямо и категорично: на этом параде лицемерия моей ноги не будет. Я заявила, что лучше проведу вечер дома с бутылкой вина, чем буду смотреть, как кучка школьниц борется за пластиковую тиару. Он ухмыльнулся, бросил какую-то саркастичную шутку про то, что я лишаю город главной достопримечательности, и ушел. Но чем ближе подходил вечер, тем сильнее меня грызло странное, нелогичное чувство. Я вспоминала наш момент в ванной. То обжигающее напряжение. То, как он смотрел на меня. И вдруг я поняла, что хочу там быть. Не ради конкурса. Не ради отца. Ради Деймона. Я захотела увидеть, как изменится его лицо, когда я появлюсь там — не в пыльной куртке и не испачканная в чужой крови, а совершенно другая. Я решила сделать ему сюрприз. Выбор пал на платье, которое я купила в приступе импульсивности много месяцев назад. Оно было ослепительно белым, из струящегося, тяжелого шелка. Глубокий вырез, открытая спина и длинный подол, который скользил по полу, как вода. В сочетании с моими светлыми, почти белыми волосами, которые я уложила крупными, небрежными волнами, образ получился фантастическим. Я выглядела не как участница конкурса. Я выглядела как неземное видение, как холодная, неприступная королева, сошедшая со страниц темной сказки. Я нанесла минимум макияжа, подчеркнув лишь глаза, надела тонкие серебряные туфли и, накинув на плечи легкое пальто, поехала в особняк Локвудов. Внутри меня всё трепетало от предвкушения. Я уже представляла его сапфировые глаза, его фирменную ухмылку, которая дрогнет, когда он увидит меня в толпе. Я припарковалась в квартале от особняка и подошла к открытым террасам как раз в тот момент, когда ведущий объявлял начало главного танца. Заиграла медленная, классическая музыка. Я остановилась в тени колонны, скользя взглядом по парадной лестнице. Девушки спускались к своим кавалерам. Я искала взглядом Деймона, ожидая увидеть его где-нибудь у бара, скучающего и раздраженного. Но его там не было. Он был на паркете. Мое сердце сделало странный, болезненный кульбит, когда я увидела, к кому он подошел. Елена Гилберт стояла у подножия лестницы, растерянно озираясь по сторонам в поисках Стефана. Но вместо младшего брата перед ней изящно поклонился старший. Они взялись за руки. Музыка набрала силу, и они начали танец. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как холодный ночной воздух мгновенно вымораживает всё тепло внутри меня. Воздух застрял в легких. Это не был просто танец ради спасения репутации. То, как Деймон смотрел на нее... В его глазах не было ни сарказма, ни привычной скуки. Там было обожание. Он вел ее так бережно, так уверенно, словно весь мир вокруг перестал существовать. Их взгляды были прикованы друг к другу. Между ними искрило такое напряжение, что его можно было резать ножом. И Елена... она смотрела на него не как на монстра, а как на завороженную жертву. Идеальный, мать его, танец. Тошнота, не имеющая ничего общего с моей гемофобией, подкатила к горлу. Я пришла сюда ради него. Я переступила через свои триггеры, надела это чертово белое платье, которое напоминало мне об отце, чтобы сделать ему сюрприз. А он? Стоило мне только сказать, что меня не будет, как он тут же побежал к ней. К идеальной, правильной Елене. К точной копии Кэтрин Пирс. Жгучая, ослепляющая злость ударила мне в голову, затапливая сознание. Ну конечно. Как я могла забыть? История всегда повторяется. Деймон Сальваторе может играть со мной, может бросать на меня голодные взгляды в ванной, может обещать убить ради меня, но стоит на горизонте замаячить этому проклятому лицу двойника — и он снова становится послушным песиком, готовым исполнять любой танец. Я была для него забавой, дьяволицей с темной магией, а она — недостижимым идеалом, который он хотел отбить у брата. Даже если я сейчас накручивала, мне было паршиво. Какая же я дура. Я сделала шаг назад, желая только одного — исчезнуть отсюда. Провалиться сквозь землю. В этот момент, повернув голову, я наткнулась на взгляд. Бонни Беннет стояла в нескольких метрах от меня, у другой колонны. Она не смотрела на танцующих. Она смотрела прямо на меня. Ее глаза расширились от шока. Она увидела всё. Она увидела мое белое платье, мое бледное лицо, искаженное болью и яростью, и она проследила за моим взглядом, устремленным на Деймона и Елену. Бонни приоткрыла рот, собираясь сделать шаг ко мне, собираясь что-то сказать, возможно, попытаться объяснить, что Стефан пропал. Но я не дала ей шанса. Я резко развернулась на каблуках и, не разбирая дороги, бросилась прочь с территории Локвудов, сливаясь с темнотой ночи. Никто больше не видел моего появления. Никто не узнал, что я была там. Дорога домой прошла как в тумане. Я даже не помню, как вела машину. Адреналин и ярость кипели в венах так сильно, что мне казалось, я сейчас взорвусь. Я ворвалась в свой пустой, темный дом и захлопнула входную дверь с такой силой, что задрожали окна. Тишина оглушала. Я прислонилась спиной к двери, тяжело, прерывисто дыша. Перед закрытыми глазами, как заевшая кинопленка, крутился один и тот же кадр: Деймон, сжимающий руку Елены. Его взгляд. Их идеальная, тошнотворная гармония на паркете. — Ненавижу, — выдохнула я, и мой голос сорвался на хрип. — Как же я вас всех ненавижу. Я оттолкнулась от двери и пошла в ванную. Включив свет, я посмотрела на себя в зеркало. Белое платье, идеальная укладка. Я выглядела не как королева. Я выглядела как выставленная на посмешище идиотка. Ярость прорвалась наружу неконтролируемой волной. Я вцепилась пальцами в тонкий, дорогой шелк на своей груди. Ткань натянулась. Треск. Звук рвущегося шелка эхом отскочил от кафельных стен. Я рванула ткань с такой нечеловеческой злостью, словно пыталась содрать с себя собственную кожу. Швы с треском лопнули. Белый подол, который я так тщательно выбирала, превратился в рваные лохмотья. Я не могла остановиться. Я сорвала с себя остатки платья, пуговицы разлетелись по полу с мелким стуком. Это физическое разрушение было единственным, что хоть как-то глушило тупую, ноющую боль в грудной клетке. Тяжело дыша, я включила воду в душевой кабине, выкрутив кран горячей воды до самого предела. Ванная мгновенно наполнилась густым паром. Не раздеваясь до конца, прямо в разорванных, висящих на мне белых лохмотьях, я шагнула под тугую струю. Горячая вода хлестала по моим плечам, но я почти не чувствовала обжигающего тепла. Внутри меня всё заледенело. Я сидела на полу душевой кабины, обхватив колени дрожащими руками, пока разорванные лохмотья белого шелка липли к телу. Перед глазами раз за разом, как издевательская карусель, проносился один и тот же кадр: Деймон, с благоговением смотрящий на Елену в центре сверкающего зала. Мои слезы смешивались с водой, утекая в слив. Я чувствовала себя такой жалкой, такой сломанной и пустой, что даже на злость не осталось сил. И вдруг шум падающей воды начал отдаляться. Густой, удушливый пар вокруг меня странным образом изменился. Он перестал обжигать легкие, превратившись в мягкую, прохладную, светящуюся дымку. Звон капель по кафелю растворился, уступая место совершенно другому звуку. Заиграла музыка. Та самая медленная, тягучая классическая мелодия, под которую кружились Деймон и Елена. Я медленно подняла тяжелую голову и моргнула. Кафельные стены исчезли. Тесная ванная комната растаяла без следа. Я сидела на гладком, сверкающем паркете невероятно огромного, величественного бального зала, залитого мягким светом хрустальных люстр. Здесь не было ни толпы, ни завистливых взглядов, ни Елены. Только абсолютная, звенящая пустота, созданная специально для меня. Я опустила взгляд на свои руки. Лохмотьев больше не было. На мне снова было то самое ослепительно белое, целое шелковое платье. Оно струилось по телу, идеальное и безупречное, словно его никогда не рвали в порыве отчаяния. Волосы, сухие и уложенные крупными волнами, тяжело лежали на плечах. Я поняла, что это иллюзия, в ту же секунду, когда из глубокой тени зала, прямо ко мне, шагнул он. Микаэль. Но это был не тот взбешенный, ревущий от ярости Император Смерти, который обещал уничтожить меня утром. И не древний колдун в тяжелых мантиях. Он выглядел так, словно сошел с обложки самого мрачного и прекрасного романа. На нем был безукоризненный, сшитый на заказ темный парадный костюм, который подчеркивал его высокую, широкую фигуру. Черный бархат, идеальные линии, неуловимая грация хищника. Он был пугающе, невыносимо красив. Микаэль подошел ко мне вплотную и плавно опустился на одно колено, протягивая мне руку в белой перчатке. Я знала, что он делает. Я знала, что он вторгся в мой разум, воспользовавшись тем, что мои ментальные щиты рухнули под тяжестью боли. Он застал меня в самый уязвимый момент, разбитую и слабую. Он играл на моих нервах, манипулировал моим состоянием. Но... он не издевался. В его глазах не было триумфа. Он просто давал мне то убежище, в котором я сейчас так отчаянно нуждалась. Он заменял ту картинку, которая разорвала мне сердце, на эту. Свою. Я судорожно выдохнула и, не в силах сопротивляться этому сладкому, темному мороку, вложила свою дрожащую ладонь в его руку. Он поднял меня с пола так легко, словно я ничего не весила. Его вторая рука властно, но невероятно нежно легла мне на талию, притягивая к себе. Музыка зазвучала громче, и Микаэль повел меня в танце. Это было безупречно. Мы скользили по иллюзорному паркету, и каждый его шаг был отражением моего. Он держал меня так крепко, словно боялся, что я разобьюсь, и так бережно, словно я была величайшей драгоценностью в его тысячелетней жизни. Я подняла на него свои заплаканные, покрасневшие глаза. На моих губах дрогнула горькая, надломленная, но саркастичная усмешка. — Знаешь... — мой голос эхом разнесся по пустой бальной зале, срываясь на тихий, отчаянный шепот. — Не думаю, что именно это мой отец мечтал увидеть. Свою дочь, танцующую в иллюзии с тысячелетним темным богом, запертым в зеркале... Микаэль не ответил колкостью. Он не прорычал угрозу. Вместо этого выражение его лица дрогнуло, становясь невыносимо мягким. На одну эту короткую, вырванную у реальности иллюзию, древний монстр надел маску человека, который безнадежно, до безумия влюблен. Он смотрел на меня так, как Стефан смотрел на Елену — нет, даже глубже. В его черных глазах плескалась такая бездна преданности и нежности, что у меня перехватило дыхание. Он убаюкивал мою боль, окутывая меня этим фальшивым, но таким спасительным чувством чужой абсолютной любви. Даже если любовь была наигранной, даже если это любовь было к моему лицу, все равно я чувствовала это, ее любовь. Он молча прижал меня чуть ближе к своей груди, позволяя мне положить голову ему на плечо. Мы кружились в этом бесконечном, идеальном вальсе, скрытые от всего жестокого мира Мистик Фоллс. Мои ресницы дрогнули. Одна-единственная, тяжелая одинокая слеза скатилась по моей щеке, обжигая кожу. Я уткнулась носом в лацкан его иллюзорного пиджака, закрыла глаза и едва слышно, одними губами, прошептала в пустоту: — Спасибо... Музыка резко оборвалась. Свет хрустальных люстр погас. Я судорожно распахнула глаза и с резким вдохом вернулась в реальность. Мое тело свело от жуткого, парализующего холода. Горячая вода в бойлере давно закончилась. Из лейки душа прямо на мою голову лился ледяной, обжигающий морозом поток. Я сидела на полу душевой кабины, прислонившись затылком к холодному кафелю. Никакого бального зала. Никакого парадного костюма. На мне всё так же висели насквозь мокрые, жалкие лохмотья порванного белого платья. Меня била крупная, неконтролируемая дрожь. Я посмотрела на свои руки — ногти и кончики пальцев стали синюшными. Мои губы посинели от переохлаждения. Я просидела под ледяной водой в этом трансе, должно быть, очень долго. Стуча зубами, я с трудом дотянулась до крана и выключила воду. Тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием, снова обрушилась на меня. Я медленно, словно старуха, поднялась на ноги, стащила с себя тяжелые, холодные остатки шелка и бросила их в мусорное ведро. Сил не было ни на что. Я насухо вытерлась полотенцем, натянула на ледяное тело объемную, теплую домашнюю толстовку и спортивные штаны. Выйдя в свою темную спальню, я даже не стала включать свет. Я просто рухнула на кровать, натянула тяжелое одеяло до самого подбородка, свернулась клубком и закрыла глаза. Моральное истощение было таким сильным, что темнота поглотила меня почти мгновенно. А в углу комнаты, в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь жалюзи, тускло мерцало высокое ростовое зеркало. Стекло не было пустым. В его темной глубине, сливаясь с ночными тенями, стоял Микаэль. Он больше не был одет в парадный костюм, на его лице больше не было той нежной, человеческой маски влюбленности. Он снова был древним, мрачным и непроницаемым существом из Зазеркалья. Он не произносил ни слова. Он не строил иллюзий и не пытался проникнуть в мои сны. Он просто стоял там, в полной тишине, не отрывая взгляда от свернувшейся под одеялом фигурки, и смотрел, как я сплю. И в этом долгом, тяжелом взгляде древнего мага было скрыто то, чего не смог бы понять ни один вампир в этом городе.