Гемофобия

Трещина на стекле застыла уродливой паутиной, разделив надменное лицо Микаэля надвое. Я стояла перед зеркалом, скрестив руки на груди, и с откровенным, мстительным удовольствием наблюдала, как рушится его тысячелетний пафос. В его синих глазах бушевал такой шторм, что, будь он сейчас в моей комнате физически, от дома Миллеров остались бы одни щепки. Но он был там, за стеклом. А я была здесь. И козырь был в моих руках. — Ну давай, — хмыкнула я, чуть склонив голову набок. — Расскажи мне еще раз о том, какой ты всемогущий Император, и как ты убил её «ради её же блага». Знаешь, до сегодняшней ночи я считала тебя воплощением древнего зла. А оказалось, ты просто тысячелетний инцел, который не смог пережить френдзону. Его ноздри хищно раздулись. Тьма за его спиной взметнулась черными клубами. — Ты ничего не знаешь о ней, девчонка, — его голос прозвучал низко, вибрируя от сдерживаемой, смертоносной ярости. Он попытался вернуть себе самообладание, натягивая на лицо маску холодного высокомерия. — И ты ничего не знаешь обо мне. — Лилия, — медленно, с расстановкой произнес он её имя, и в этом звуке, несмотря на весь его гнев, проскользнула такая глубокая, застарелая тоска, что у меня внутри что-то дрогнуло. — Её звали Лилия. Я замолчала, позволив ему говорить. Мой внутренний эмпат, которого я так старательно глушила, внезапно проснулся, уловив эту пронзительную, гниющую боль сквозь ментальную связь. Микаэль выпрямился, смахнув невидимую пылинку со своего рукава, и посмотрел на меня с таким снисходительным презрением, словно пытался убедить в своей правоте не меня, а самого себя. — Твоя версия... весьма драматична, Лана. Но это лишь искаженный бред женского эгоизма, — холодно процедил он, выстраивая свою защиту. — Лилия была бриллиантом. Умнейшей, сильнейшей женщиной своей эпохи. Но она была слепа. Она не понимала, что мир вокруг нас — это грязь. Смертные, которые пускали слюни на её красоту, предали бы её при первой же возможности. Он шагнул ближе к стеклу, его глаза лихорадочно блестели. — Я не был одержимым мальчишкой. Я был единственным, кто видел её потенциал! Мы могли бы стать богами. Я готов был бросить к её ногам целые империи, я предлагал ей вечность и абсолютную власть. А она... — его лицо исказилось в гримасе брезгливости. — Она испугалась. Её хваленый ум дал сбой. Она выбрала трусливый выход, выпив яд, потому что её слабая человеческая психика не смогла принять ту мощь, которую я ей предлагал. Это была не победа, Лана. Это была её слабость. Я слушала этот отчаянный, пропитанный самообманом монолог, и моя издевательская ухмылка медленно сошла на нет. «Боже мой, — пронеслось у меня в голове. — Он реально в это верит. Он убедил себя в этой лжи, чтобы не признавать, что его просто не любили». Я смотрела на этого великого, ужасного темного мага, и внезапно... мне стало его жаль. Не так, как жалеют жертву. А так, как жалеют бездомную, обозленную собаку, которая кусает всех вокруг просто потому, что у неё внутри болит неизлечимая рана. Он сидел в своей зеркальной клетке тысячу лет, варясь в этом кислотном котле из обиды и неразделенной любви. Какой жалкий, бесконечный ад. И тут до меня дошла еще одна, куда более важная мысль. Лилия не была ведьмой. Она была обычным человеком. Но её воля, её аура, её магнетизм были настолько сильны, что они сломали величайшего колдуна ещё до всяких проклятий. Я опустила взгляд на свои руки, чувствуя, как по венам бежит кровь. Моя кровь. — Значит, дело вообще не в твоем проклятии, да? — тихо, с ошеломляющим осознанием произнесла я. Я подняла глаза на Микаэля. — Вернее, не только в нем. Жанна сводила Кола и Клауса с ума не только потому, что ты вмешался. Наша линия... наша кровь изначально была такой. Лилия притягивала мужчин своей сутью, своим внутренним стержнем. Моя кровь — это не просто проклятый сироп для вампиров. Это первородная, древняя власть, которую ты просто попытался извратить и подчинить себе, когда проклинал Жанну! Глаза Микаэля сузились. Он не стал это отрицать. Его молчание было самым громким подтверждением. Моя ценность в этом сверхъестественном мире только что взлетела до небес. Я была не просто «десертом» с заклинанием. Я была носителем крови, которая сама по себе являлась оружием. Я тяжело вздохнула, глядя на треснувшее отражение мага. Вся моя агрессия как-то перегорела. — Ты жалок, Микаэль, — мой голос звучал не зло, а скорее устало и сочувственно, что задело его куда сильнее любой истерики. — Ты оправдываешь себя, называя её трусихой. Но мы оба знаем правду. Она просто не хотела быть твоей. Я подошла к шкафу вплотную и прикоснулась пальцами к прохладному стеклу прямо напротив его груди. — Тебе просто нужно было её отпустить. А ты разрушил себя, проклял мой род и заперся в этой клетке. Ради чего? Ради эго? — я покачала головой. — Отдыхай, Император. Можешь рассказывать свои сказки про "испуганную девочку" кому угодно. Но мы с тобой знаем, кто из вас двоих на самом деле проиграл. Не дожидаясь, пока он взорвется очередным потоком ярости, я отвернулась от зеркала. В голове прояснилось. Я больше не чувствовала себя просто мишенью. Я — Лана Миллер, потомок Лилии. И если моя прабабка смогла поставить на колени самого Дьявола, то я уж точно смогу разобраться с кучкой вампиров в Мистик Фоллс.

***

Я сидела перед зеркалом в своей спальне, внимательно, почти с научной отстраненностью разглядывая собственные черты лица. Светлые волосы, линия скул, разрез глаз. То самое лицо, которое сквозь века сводило с ума королей, колдунов и первородных вампиров. Я думала о Жанне, о Марии, о Лилии. Наша кровь и наша внешность были магнитом, который притягивал к нам самых могущественных и опасных хищников этого мира. И, честно говоря, я бы совершенно не удивилась, если бы из-за этого лица в ближайшее время еще пара-тройка древних психопатов захотела меня заполучить... или убить. Но, глядя в свои собственные глаза, я понимала одну важную вещь. Мои прабабки пострадали не только из-за проклятия, но и из-за своего характера. Кто-то из них был слишком жертвенным, кто-то — слишком напуганным. «Как хорошо, что в моей башке всё работает совершенно по-другому», — пронеслось у меня в мыслях. Я уперлась руками в туалетный столик, подалась вперед и, глядя прямо на свое отражение, дала себе жесткую, нерушимую клятву. Я никогда не позволю себе умереть так рано. Ни от чужих клыков, ни от проклятий, и уж тем более — из-за какой-то там трагичной, жертвенной любви. Я проживу эту жизнь с этим лицом долго. Я доживу до глубокой, морщинистой старости, назло всем вампирам и призракам. Я обещаю это себе. И ровно в этот момент температура в комнате привычно упала. За моей спиной, в темной глубине зазеркалья, появился он. Микаэль. Я не вздрогнула и не отвела взгляд. В этот раз я смотрела на него через плечо и понимала, что больше его не боюсь. Раньше он был для меня непостижимым древним злом, Императором Смерти. Но теперь, зная правду о Лилии, я видела его насквозь. Я смотрела на него и видела в нем рыцаря. Сумасшедшего, жестокого, с раздутым эго, запертого в своей вечной обиде... но рыцаря. Я интуитивно чувствовала: да, ему нужно иссушить меня, чтобы вырваться наружу и воскреснуть. Но именно поэтому он никому не позволит меня тронуть. Если Клаус или стая оборотней загонят меня в угол, Микаэль достанет меня с того света, вырвет из любой передряги, несмотря ни на что. Просто чтобы потом убить меня самому. «Отлично, Лана, — истерично и саркастично подумала я про себя. — Ты по самые уши в дерьме, у тебя в телохранителях тысячелетний маньяк, и никакой нормальной жизни у тебя нет и не предвидится». Я устало выдохнула, раздраженно посмотрела на его величественную, молчаливую фигуру в стекле и махнула рукой. — Не беси меня своим присутствием с самого утра. Уходи, а. Дай спокойно собраться. Микаэль, разумеется, никуда не ушел. Он даже не сменил позы, продолжая пристально, не моргая сверлить меня своими синими глазами. В его взгляде читалась та самая собственническая тьма, которая меня и раздражала, и, как ни парадоксально, давала странное чувство безопасности. Не выдержав этих гляделок, я закатила глаза, подхватила с кровати свою куртку и вышла из комнаты. Мне срочно нужно было прогуляться и проветрить голову. Я решила зайти за Бонни и её бабушкой Шейлой — мне просто необходимо было поболтать с нормальными (насколько это возможно в нашем случае) людьми и обсудить план дальнейших действий. Я спустилась на первый этаж, сунула в карман куртки ключи и деньги, на ходу проверяя, на месте ли ожерелье Лили Сальваторе. Толкнув входную дверь, я шагнула на залитое утренним солнцем крыльцо, одновременно пытаясь застегнуть молнию на куртке... И со всего маху врезалась в кого-то, кто по твердости ничуть не уступал бетонной стене. Мой нос уткнулся во что-то жесткое, пахнущее дорогим парфюмом и свежим ветром. Я инстинктивно отшатнулась, едва не потеряв равновесие на ступеньках, но сильные, затянутые в идеальную ткань костюма руки мгновенно перехватили меня за локти, удерживая на месте. Я подняла глаза. Элайджа. Он не стучал в дверь. Он просто стоял на моем крыльце, словно ждал меня. Идеально скроенный костюм, безупречная осанка, ни единой лишней эмоции на аристократичном лице. Но его глаза... Только вчера Деймон захлопнул дверь перед его носом, когда я стояла в одной мужской рубашке. И сейчас, взирая на меня в утреннем свете, Элайджа смотрел совсем не так, как при нашей первой встрече. Маска благородного спасителя, пришедшего к невинной деве, дала огромную трещину. Он смотрел на меня, и в его темных глазах плескался тот самый сырой, первобытный голод хищника, который наконец-то понял, что перед ним не хрупкий призрак прошлого, а настоящая, живая, колючая Лана. Его пальцы на моих локтях сжались чуть крепче, чем требовали приличия. — Доброе утро, Лана, — его голос прозвучал низко, бархатно, с легкой, пугающей вибрацией. — Кажется, мы не закончили наш вчерашний разговор. Я стряхнула с себя секундное оцепенение и решительно вырвала локти из его хватки. — А по-моему, мы всё предельно ясно закончили, Элайджа. Дверь закрылась, занавес опустился, — язвительно бросила я, делая шаг назад, чтобы увеличить дистанцию. Его близость подавляла, но я ни за что бы этого не показала. — Могу вернуть тебе твой костюм, если ты пришел за ним. Правда, лунного камня в карманах уже нет. Извини, карма воров. Элайджа даже не моргнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской спокойствия, но в каре-зеленых глазах плясали темные искры. — Камень меня сейчас волнует в последнюю очередь, — ровно произнес он. Он не сделал попытки преградить мне путь, лишь изящно повел рукой в сторону улицы. — Позволь мне проводить тебя. Куда бы ты ни направлялась. Я недоверчиво прищурилась, скрестив руки на груди. — И с чего бы такая щедрость? Решил сменить тактику? Вчера ты вламывался в спальню Деймона, а сегодня играешь в джентльмена на утренней прогулке? — Я всегда был джентльменом, Лана. Вчерашний инцидент... был следствием моей неожиданной потери контроля, — он слегка склонил голову, и в этом жесте было столько древнего достоинства, что мне захотелось закатить глаза. — Сочти это за попытку начать наш диалог заново. В более... нейтральной обстановке. Я вздохнула, понимая, что отвязаться от Первородного так просто не выйдет. — Я иду к дому Беннетов. Через парк, — сдалась я, спускаясь по ступеням. — И учти, Элайджа. Если ты начнешь читать мне лекции о морали, безопасности или о том, как я неправильно живу, я просто развернусь и уйду. — Договорились, — уголки его губ едва заметно дрогнули. Мы пошли по залитым солнцем улицам Мистик Фоллс. День был пронзительно ясным, утренний воздух приятно холодил кожу, но рядом с Элайджей атмосфера казалась наэлектризованной. Он шел рядом, идеально подстраиваясь под мой шаг, заложив одну руку в карман брюк. Несколько кварталов мы шли в звенящей тишине. Я упрямо смотрела вперед, делая вид, что меня невероятно интересуют фасады чужих домов, но физически чувствовала его пристальный, препарирующий взгляд. — Ты ведь наслаждалась этим вчера, не так ли? — его голос прозвучал неожиданно, разрезая тишину, как нож шелк. Я скосила на него глаза. — Чем именно? Тем, что стащила твой пиджак? Да, признаю, кашемир у тебя отменный. — Тем, что унизила меня, — спокойно, без тени злости уточнил Элайджа. Он смотрел прямо на меня, и его взгляд проникал под кожу. — Тем, что стояла в рубашке другого мужчины, прекрасно зная, какой эффект это произведет. Ты сделала это намеренно, Лана. Ты хотела растоптать тот образ, который я видел в тебе. Я усмехнулась, не сбавляя шага. Прятаться не было смысла. — Я просто показала тебе реальность, Элайджа. Ты сам придумал себе сказку. Ты смотрел на меня, а видел свою драгоценную, непорочную Марию. Девочку, которая хлопала ресницами, боялась своей тени и ждала, что великий Первородный спасет её от злого мира. Мы вошли на широкие аллеи городского парка. Старые дубы отбрасывали на дорожки длинные тени, лучи солнца играли в кронах деревьев. — Мария не была трусихой. Она была... чистой, — с легким нажимом произнес Элайджа, его челюсть чуть напряглась. — Она видела в людях только хорошее. — И где она теперь со своей чистотой? — жестко парировала я, резко остановившись и повернувшись к нему. — Она мертва, Элайджа. Её убили, потому что она была слишком мягкой для вашего жестокого мира. А я — нет. Он остановился в полуметре от меня. Его глаза потемнели. — Ты думаешь, что твоя дерзость и связь с старшим Сальваторе делают тебя неуязвимой? Это иллюзия, Лана. Они лишь привлекают к тебе еще больше опасностей. — Моя дерзость сохраняет мне жизнь! — я шагнула к нему, вздернув подбородок, абсолютно не боясь его древнего авторитета. — Вы с Клаусом, с Микаэлем... вы все привыкли, что обладательницы этого лица падают перед вами ниц или бегут в ужасе. Но я не буду играть по вашим правилам. Я злая, я эгоистичная, и я выживу. И если для того, чтобы ты перестал смотреть на меня, как на антикварную фарфоровую куклу, мне нужно было надеть рубашку Деймона и захлопнуть дверь перед твоим носом — я бы сделала это еще тысячу раз. Элайджа смотрел на меня так, словно видел впервые. Его грудь медленно поднималась и опускалась. Он не злился. Наоборот, в его взгляде читалось нечто пугающе глубокое. — Иронично, — бархатным, почти гипнотическим шепотом произнес Древний, склонившись чуть ближе ко мне. От него пахло хвоей и чем-то неуловимо опасным. — Я шел к тебе с намерением защитить хрупкий цветок. Но вчера я осознал свою ошибку. Мария бы расплакалась, оказавшись в твоем положении. Она бы молила о пощаде. А ты... ты смотрела на меня с вызовом. Ты пропитана пороком, гордостью и сарказмом. Я нервно сглотнула, но не отступила ни на миллиметр. — Разочарован? — Заворожен, — это слово сорвалось с его губ так легко и естественно, что у меня перехватило дыхание. Он медленно поднял руку, но не коснулся меня, его пальцы лишь замерли в воздухе возле моей щеки. — Ты права, Лана. В тебе нет ничего от неё. Ты — совершенно другое, куда более опасное создание. И, к моему собственному удивлению, я нахожу эту новую реальность... опьяняющей. Мой мозг на секунду завис, обрабатывая информацию. Он не злился на то, что я не святая. Ему это нравилось. Его тянуло к моей тьме. Я открыла рот, чтобы выдать очередную колкость, сбить этот градус невыносимого напряжения, но так и не успела произнести ни звука. Мы стояли у самого края декоративного паркового пруда. И в этот момент воздух вокруг нас резко, неестественно заледенел. По коже пробежал липкий, потусторонний мороз. Мой взгляд инстинктивно метнулся к гладкой, зеркальной поверхности воды. Там, в отражении, вместо голубого неба и ветвей деревьев, стоял Микаэль. Его синие глаза горели больной, мстительной яростью. Он ненавидел эту мирную прогулку. Он ненавидел то, как Элайджа смотрел на меня. — Я предупреждал тебя, дитя, — прошипел голос тысячелетнего мага прямо в моей голове, вибрируя от злобы. — Никаких заигрываний с моими врагами. Микаэль в отражении поднял руку и щелкнул пальцами. В ту же секунду Элайджа издал глухой, звериный рык и пошатнулся, схватившись за свою руку. Я в ужасе обернулась к нему. Яркое утреннее солнце, от которого мы не прятались, внезапно стало для него смертоносным. Крупный лазурит на его пальце потускнел, превратившись в кусок обычного синего стекла — Микаэль через отражение просто «выключил» магию его дневного кольца! Кожа на лице, шее и руках Элайджи начала стремительно краснеть. В воздухе раздалось страшное, громкое шипение, и запахло паленой плотью. — Элайджа! — в панике вскрикнула я. Древний вампир рухнул на колени прямо на гравийную дорожку. Боль была настолько внезапной и адской, что он инстинктивно закрыл лицо руками, задыхаясь от агонии. Кожа на его запястьях лопалась, покрываясь кровавыми волдырями. Мы были на открытой аллее, солнце палило прямо на него, до ближайшей густой тени от деревьев было несколько метров — слишком далеко для того, кто слепнет от боли и сгорает заживо. Мой мозг отключился. Все мои речи о том, какая я эгоистичная и злая, испарились в ту же секунду. Я схватилась за застежку своей плотной спортивной кофты, резко дернула молнию вниз, стянула её через голову и со всего размаху накинула прямо на голову и плечи Элайджи. Но этого было недостаточно! Его спина, его руки, которыми он пытался опереться о землю, всё еще дымились под прямыми лучами. Он издал еще один хриплый, полный боли стон. Он сгорит в пепел прямо здесь, у меня на глазах. В голове вспыхнула абсолютно безумная, отчаянная мысль. Микаэль не даст мне умереть. Я его сосуд. Я его единственный билет в этот мир! Я не раздумывала. Я бросилась прямо к Элайдже, упала перед ним на колени на жесткий гравий и всем своим телом навалилась на него. — Отойди! — прохрипел он из-под кофты, его вампирские инстинкты даже сквозь агонию пытались оттолкнуть меня, чтобы я не попала под удар. — Заткнись и не двигайся! — прокричала я в ответ. Я крепко обхватила его за шею, прижимая его голову к своей груди, и своей спиной, своими плечами полностью закрыла его от палящего солнца. Я стала для него живым щитом, натягивая края спортивки так, чтобы ни один луч не коснулся его уязвимой кожи. Его горящая, дымящаяся плоть прижалась к моим открытым рукам и животу. Боль была просто невыносимой. Жар от его ожогов перекинулся на меня, обжигая мою кожу, словно к ней приложили раскаленный утюг. Я до крови закусила губу, чтобы не закричать. Слезы брызнули из глаз от болевого шока, но я крепко зажмурилась и только сильнее вцепилась в него, вдавливая его в себя. Элайджа замер под моим телом. Он тяжело, прерывисто дышал. Его большие руки, секунду назад пытавшиеся меня оттолкнуть, теперь инстинктивно, судорожно обхватили мою талию. Он сжал ткань моей футболки так сильно, что едва не порвал её. Он физически чувствовал, как моя кожа горит вместе с его, как я принимаю его боль на себя. Я распахнула глаза и, превозмогая пульсирующую боль, с дикой, первобытной ненавистью посмотрела прямо в гладкую поверхность пруда. «Останови это, ты, больной ублюдок! — мысленно, срываясь на визг, проревела я, обращаясь к Микаэлю. — Оставь его! Если ты сожжешь его, я клянусь, я утоплюсь в этом чертовом пруду прямо сейчас! Ты потеряешь меня навсегда!» Микаэль в отражении побледнел. Он увидел красные ожоги на моих руках, увидел кровь на моей прокушенной губе. Он понял, что моя угроза реальна. Я действительно пожертвую собой. Маг разочарованно и зло скрипнул зубами, его образ пошел рябью и исчез с поверхности воды. В ту же секунду синий камень на руке Элайджи снова вспыхнул. Шипение прекратилось. Ожоги на его теле начали стремительно, с тихим шелестом затягиваться, благодаря мощной регенерации Древнего. Мы замерли. Посреди солнечного парка стояла оглушительная тишина, нарушаемая только нашим сбитым, тяжелым дыханием. Я всё еще сидела на коленях, крепко обнимая его. Его ладони отчаянно, почти до синяков сжимали мою спину, словно я была единственным якорем в этом мире. Элайджа медленно, словно боясь поверить в то, что только что произошло, отстранился. Его лицо уже исцелилось, но взгляд был безумным. Он перевел глаза на мои руки. На моей светлой коже вздулись уродливые, багрово-красные ожоги. Человеческая девчонка. Девчонка, которая пять минут назад кричала, что она эгоистичная и злая, что она никогда никого не будет спасать. Только что закрыла его собой от солнца посреди парка, принимая на себя чудовищную физическую боль. Древний, незыблемый мир Первородного дал огромную, непоправимую трещину. В его глазах читался не просто шок — там было абсолютное, немое, разрушительное потрясение. — Лана... — его голос сорвался, превратившись в хриплый, надломленный шепот. Он осторожно, дрожащими пальцами потянулся к моему ожогу на предплечье, боясь даже прикоснуться. — Ты горишь... Ты прикрыла меня собой. Зачем... Я резко отстранилась, сбрасывая его руки и оцепенение, и быстро поднялась на ноги, едва не пошатнувшись. Боль пульсировала по венам так сильно, что темнело в глазах, но я изо всех сил стиснула зубы, не позволяя себе издать ни звука. Обсуждать то, что только что произошло, я была абсолютно не готова. Я схватила с земли свою прожженную спортивку и накинула её на плечи, скрывая раны. — Давай просто сделаем вид, что этой сцены не было, — бросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально дерзко, хотя меня всю трясло. — Спасибо за компанию, Элайджа. Было... незабываемо. Пока. Не оглядываясь, я развернулась и быстрым шагом направилась по аллее в сторону дома Бонни. Я тихо, сквозь зубы шипела от боли в обожженных руках, но спину держала идеально прямо. Я физически чувствовала его взгляд. Тяжелый, потрясенный, прожигающий насквозь.

***

Адреналин, который держал меня на ногах всю дорогу от парка, начал стремительно испаряться, как только я подошла к крыльцу дома Беннетов. Ему на смену пришла чистая, пульсирующая агония. Каждое движение отдавалось дикой болью в обожженных плечах и руках. Моя кожа горела так, словно под ней всё еще полыхал невидимый огонь. Я едва нашла в себе силы поднять дрожащую руку и постучать в дверь. Дверь распахнулась почти сразу. На пороге стояла Бонни. Её приветливая улыбка мгновенно сползла с лица, стоило ей увидеть мою бледность и испарину на лбу. — Лана? Господи, что с тобой? — она шагнула вперед, но тут мой взгляд упал на мои руки, которые я инстинктивно прижимала к животу. Спортивная кофта сползла, обнажив багровые, вздувшиеся волдырями ожоги. Бонни ахнула, прикрыв рот ладонью. — Заходи. Быстро! Она буквально втащила меня в дом. На шум из гостиной вышла Шейла. Бабушка Бонни, увидев мои раны, не стала тратить время на пустые охи и вздохи. В её глазах мгновенно зажегся тот самый сосредоточенный, ведьмовской огонь. — На кухню её, живо, — скомандовала Шейла, указывая на стул. — Бонни, неси мою шкатулку с мазями, корень окопника и чистые бинты. Я тяжело опустилась на стул, стиснув зубы до скрежета, пока Бонни суетилась вокруг. Шейла подошла ко мне, её теплые, сухие пальцы осторожно легли чуть выше моих ожогов. Она начала тихо, ритмично шептать заклинание на латыни. В ту же секунду я почувствовала, как по рукам разливается мягкий, прохладный ветерок, словно кто-то приложил к ранам лед. Острая, сводящая с ума боль начала медленно отступать, превращаясь в тупую, но терпимую пульсацию. — Спасибо, — хрипло выдохнула я, откидывая голову на спинку стула и закрывая глаза. — Это только снимет шок, дитя, — строго, но с материнской заботой произнесла Шейла, пока Бонни щедро наносила на мои раны густую, пахнущую мятой и травами мазь. — Ожоги глубокие. Тебе нужен покой и отдых, иначе начнется лихорадка. Кто это сделал? Вампиры? Я открыла глаза и посмотрела на подругу. Бонни смотрела на меня с тревогой и ожиданием. — Хуже, — я сглотнула пересохшим горлом, тщательно подбирая слова. — Наш квартирант из Зазеркалья решил показать характер. Глаза Бонни расширились. — Микаэль? Но как? Он же заперт! — Печать дала трещину, когда я прятала лунный камень, — я выдала им часть правды, намеренно умалчивая о самом главном. — Я... немного поругалась с ним утром. Вывела его из себя. А потом, когда шла по парку, он смог пробиться через отражение в воде. Я не успела среагировать, как он использовал магию... и обжег меня. Это звучало правдоподобно. Микаэль был темным магом, и логично, что он мог нанести магический удар. Но пока Бонни возмущенно причитала о том, что нам срочно нужно искать способ укрепить зеркало, мои мысли были бесконечно далеки от её слов. Я смотрела на свои забинтованные руки, и перед глазами снова и снова вспыхивала эта сцена. Жар палящего солнца. Запах горелой плоти. Тяжелое дыхание Элайджи у моего уха. То, как его сильные руки судорожно сжимали мою талию, словно я была его спасательным кругом в океане агонии. Я словно выпала из реальности. В голове крутился один и тот же пугающий вопрос: зачем я это сделала? Я ведь клялась себе сегодня утром перед зеркалом, что никогда не буду играть в жертву. Я обещала, что не повторю ошибок Марии и Лилии, что буду жить долго и счастливо, заботясь только о себе. Я — Лана Миллер, эгоистичная и расчетливая. Я ненавижу их тысячелетние драмы. Так что же мной двигало в тот момент, когда я увидела его горящую кожу? Почему мой инстинкт самосохранения просто отключился? Был ли это адреналин? Желание назло Микаэлю сломать его план? Маленькое спасение за его признание, моей идентичности? Или... когда Элайджа сгорал заживо у меня на глазах, я вдруг осознала, что мысль о его смерти пугает меня до животного ужаса? Тот невероятный шок в его глазах, когда он смотрел на мои ожоги... Внутри меня всё переворачивалось от одного только воспоминания об этом взгляде. — Лана? Я вздрогнула и сфокусировала взгляд. Бонни махала ладонью прямо перед моим лицом. Её брови были сведены на переносице, а взгляд стал пронзительным и подозрительным. — Земля вызывает Лану, — Бонни прищурилась, внимательно изучая мое лицо. — Ты зависла минут на пять. И у тебя такой вид... Лана, ты уверена, что рассказала мне всё? Ты выглядишь не просто напуганной. Ты выглядишь растерянной. Что там произошло на самом деле? Я открыла рот, чтобы соврать ей еще раз, сказать, что просто не отошла от болевого шока. Рассказать ей, что я добровольно закрыла собой Первородного вампира, рискуя сгореть вместе с ним, было равносильно чистосердечному признанию в собственном безумии. Но я не успела вымолвить ни слова. Тишину кухни разорвал резкий, настойчивый рингтон моего мобильного телефона, лежавшего в кармане джинсов. Я вздрогнула, словно от удара током. Здоровой рукой, стараясь не тревожить обожженные плечи, я вытащила телефон. На экране высветилось имя...