Гемофобия

Музыка в салоне машины орала так, что вибрировали стекла. Я выкрутила ручку громкости на максимум, позволяя тяжелым басам бить по барабанным перепонкам, лишь бы заглушить собственный пульс и тот противный, липкий шепот совести в голове. Я предала его. Я подарила ему поцелуй, заставила поверить, что он значит для меня больше, чем просто тысячелетняя проблема, а потом хладнокровно отступила, зная, что через пару минут в его сердце вонзят покрытый пеплом кинжал. Иуда в юбке. — Хватит, Лана, — зло прошипела я сама себе, до побеления костяшек вцепившись в руль. — Ты всё сделала правильно. Это война. Клаус на подходе. Элайджа был угрозой для Деймона. Ты выбрала Деймона. Точка. Но губы всё еще горели фантомным воспоминанием о его прикосновении. О той древней, сжигающей нежности, от которой у меня едва не подогнулись колени прямо там, в коридоре. Я свернула на свою улицу, резко затормозила у дома и заглушила мотор. Тишина, обрушившаяся на меня после оглушительной музыки, показалась удушающей. Я тяжело вывалилась из машины, на ходу доставая ключи. Дом встретил меня кромешной тьмой. Мама, как обычно, была на дежурстве. Я провернула ключ в замке, толкнула дверь, переступила порог и, не глядя, швырнула ключи на тумбочку в прихожей. Звон металла показался слишком громким. Я стянула куртку, устало потирая пульсирующие виски. Хотелось просто рухнуть в кровать и спать неделю, чтобы не видеть ни вампиров, ни ведьм, ни призраков в зеркалах. — Должен признать, твой спектакль перед ужином был поистине великолепен, Лана. Достоин лучших театров Лондона. Голос прозвучал из абсолютной темноты гостиной. Низкий. Безупречно спокойный. И смертельно холодный. Мое сердце с размаху ударилось о ребра и ухнуло куда-то в желудок. Воздух застрял в горле. Я замерла, парализованная невозможным. Медленно, на негнущихся ногах, я сделала шаг вперед и щелкнула выключателем. Тусклый желтый свет залил гостиную. В кресле моего отца сидел Элайджа Майклсон. Его идеальный костюм был слегка помят, на белоснежной рубашке у самого сердца расплылось темное, жуткое пятно запекшейся крови. Но он был жив. Он дышал. И его каре-зеленые глаза, обычно полные благородного спокойствия, сейчас полыхали черным, первобытным огнем абсолютного предательства. — Какого... — я попятилась, врезаясь спиной в дверной косяк. Мой мозг отказывался обрабатывать картинку. — Ты должен быть мертв... Кинжал... — О, ваши друзья оказались весьма неосведомленными в древних легендах, — Элайджа медленно, плавно поднялся с кресла, возвышаясь надо мной, как темный монолит. — Кинжал в пепле белого дуба убивает Первородного. Но только до тех пор, пока он остается в сердце. Глупая, фатальная ошибка мистера Зальцмана — вытащить его. Он сделал шаг ко мне. Пространство в комнате мгновенно сжалось, воздух стал ледяным. — Но меня волнует не ошибка историка, Лана, — его голос понизился до пугающего, вибрирующего шепота. — Меня волнует твой поцелуй. Твои руки на моей груди. Твой взгляд. Ты знала. Ты всё знала и смотрела мне в глаза, отвлекая меня, пока они готовили ловушку. Паника ледяной когтистой лапой сжала мое горло, перекрывая кислород. Но это был страх не перед его вампирской силой, не перед тем, что он может в секунду свернуть мне шею за предательство. Это был первобытный, парализующий страх перед тем фактом, что где-то на самом дне моей черной, циничной души вспыхнуло дикое, ослепляющее облегчение. Он жив. И это чувство напугало меня до одури. Меня затрясло. Внутри словно оборвалась какая-то важная струна. Осознание того, что этот древний монстр пробрался мне под кожу, что мысль о его настоящей смерти отзывается во мне тупой, ноющей болью — это был приговор. Если я позволю этой эмоции взять верх... Если я позволю этому теплу расти, позволю ему подобраться еще ближе, я обречена. Моя проклятая кровь закипела, напоминая о прошлом. Я стану следующей. Следующей наивной Марией, чья доброта и любовь привели её к гибели в холодной Англии. Следующей гордой Лилией, отравившей себя, лишь бы не достаться монстру. Их чувства, их привязанности всегда, сквозь века, приводили к крови и смерти. А я не собиралась умирать. Я не хотела быть трагичной строчкой в их тысячелетней драме. Мой инстинкт самосохранения взвыл сиреной, требуя немедленно возвести бетонную стену. Защита. Мне нужно было ударить первой, ударить так грязно и больно, чтобы оттолкнуть его навсегда. Чтобы он возненавидел меня и больше никогда не посмел приблизиться со своей удушающей нежностью, которая медленно, но верно ломала мою волю. Моя спина выпрямилась. Ужас в глазах мгновенно сменился ледяным, циничным презрением. Я натянула на себя самую непробиваемую броню, на которую только была способна. — И что, если знала? — мой голос прозвучал как резкий удар хлыста, разрезая напряжение в комнате. Я вскинула подбородок, глядя прямо в его потемневшие глаза. — И что, если я не сказала тебе ни слова? Элайджа замер. Он явно не ожидал такого открытого, наглого вызова вместо извинений или страха. — Ты правда думал, что один поцелуй всё изменит? — я издала короткий, сухой смешок, плотно скрестив руки на груди, чтобы скрыть, как сильно они дрожат. — Я стояла между двумя мужчинами. Между Деймоном и тобой. И я выбрала того, кого люблю. Я всегда, каждую чертову секунду своей жизни, буду выбирать Деймона, а не тебя. Даже не надейся на обратное. Элайджа не шелохнулся, но я увидела, как дрогнули его ресницы. — Я давала тебе подсказки! Я пыталась отговорить тебя, просила не ходить туда! Но твой древний, аристократичный мозг оказался слишком зациклен на своих идеальных иллюзиях, чтобы докопаться до истины! — я наступала, вбивая каждое слово, как ржавый гвоздь. Моя паника требовала крови. — Я не собираюсь повторять судьбу Марии! Я не буду Жанной! Они обе сдохли из-за вашей ненормальной, больной одержимости нашим лицом! Я не буду вашей следующей красивой трагедией! Я сделала еще один шаг, почти вплотную подходя к нему, и нанесла финальный, самый безжалостный удар: — И даже если бы я ничего не сказала... я просто хотела, чтобы ты умер не с пустой дырой в сердце, а хоть с каким-то проблеском света. И, похоже, я зря старалась. Целуешься ты отвратительно. Так что не жди, что я буду перед тобой извиняться или лить слезы. Просто прими тот факт, что ты проиграл, и убирайся отсюда. Слова повисли в мертвой тишине гостиной. Я тяжело дышала, глядя прямо в его лицо. Элайджа открыл рот. Его челюсти сжались. Он хотел что-то сказать, хотел ответить, осадить меня, но... не смог. Ни звука не сорвалось с его губ. Он медленно закрыл рот. Его идеальная, тысячелетняя маска непоколебимого Первородного, которую не могли пробить ни войны, ни столетия предательств, треснула по швам. В его темных глазах погас тот самый теплый свет, который я зажгла в нем перед ужином. Там осталась только зияющая, кровоточащая, абсолютно человеческая боль. Боль мужчины, которому только что разорвали душу, растоптав то немногое доверие, которое он себе позволил. Моя эмпатия — мой проклятый дар — мгновенно ударила меня под дых. Это была не просто эмоция. Раскаленный шип боли вонзился в виски. Воздух вышибло из легких. Мощная, удушающая волна его глухой агонии, разочарования и тотального одиночества окатила меня с ног до головы, ударив по нервным окончаниям так сильно, что перед глазами поплыли черные пятна. Меня буквально затошнило от самой себя. Я пошатнулась, судорожно хватаясь за край тумбочки, чтобы не упасть, пока мигрень разрывала череп изнутри. Я только что посмотрела в открытую душу и хладнокровно вонзила туда нож. Элайджа не заслуживал этого. Да, он был монстром, да, он играл нами как фигурами на доске, но со мной он всегда был... искренним. Он защитил меня от оборотней. Он дал мне свою кровь. Он помогал мне. А я обошлась с ним как последняя мразь. Чувство вины мгновенно отрезвило меня, сбивая всю агрессивную спесь. Я почувствовала себя настолько крошечной, жалкой и противной, что захотелось провалиться сквозь паркет. Моя защитная стойка мгновенно сдулась. Элайджа опустил взгляд. Его плечи, всегда идеально расправленные, едва заметно опустились. Он сделал медленный, тяжелый шаг назад. Отстраняясь от меня. Возводя между нами непроницаемую стену. Я смотрела, как он отступает, и ком в горле стал невыносимым. Моя гордость боролась с пульсирующей эмпатией и головной болью. Я не могла просить прощения. Я не могла умолять. Но и позволить ему уйти с этой убивающей пустотой внутри я тоже не могла. Мои руки предательски задрожали. Я судорожно сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы удержать этот тремор. — Элайджа, стой, — мой голос надломился, прозвучав хрипло и жалко. Он замер, но не обернулся. Я видела напряжение в его широких плечах, и эта глухая боль, исходящая от него, резала меня по живому. — Я... я рада, что ты оказался таким живучим, — слова вырывались с трудом, губы непослушно дрожали. — Я рада, что ты выжил сегодня. Что тебя не так-то просто убить. Знай одно: я искренне этому рада, потому что... потому что я чувствовала себя абсолютно омерзительно от осознания того, что предала тебя. Я сделала судорожный вдох, глотая подступающие слезы и подавляя пульсацию в висках. Моя броня трещала по швам, но я заставила себя продолжить. — Но то, что я выбрала Деймона... это было абсолютной правдой. Однако это не значит, что я ненавижу или презираю тебя. Нет. Просто... выбирать пока я могу. И когда у меня, к счастью, еще был этот выбор — я его сделала. Я нервно сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть каплю спасительного сарказма. — И... в одном я тебе всё-таки соврала. Целуешься ты вполне нормально. Для такого деда. Слабая, нервная усмешка тронула мои губы, но тут же погасла. Элайджа медленно повернулся. В его глазах всё еще зияла та открытая, пульсирующая рана, в которую я так безжалостно ударила. И от этого взгляда меня прорвало окончательно. — Даже если внутри меня бушует буря, — мои губы задрожали на грани срыва, голос упал до отчаянного шепота, — у меня есть желание защищаться. Желание жить нормально, без этого вечного экшена рядом с тобой. Я скажу тебе правду только сейчас. Только в этот раз, чтобы ты не чувствовал себя ужасно из-за меня. Я обхватила себя руками, чувствуя себя невероятно маленькой и уязвимой. — Я испугалась, Элайджа. Я до одури испугалась того, что почувствовала. Я испугалась своих собственных мыслей и, черт возьми, того факта, что я шаг за шагом повторяю судьбу своих прабабок. Знай одно: я ненавижу выбирать. И я до смерти ненавижу быть эмоционально обнаженной перед кем-либо. И вот поэтому... да. Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня всё это чувствовать. И именно поэтому я прошу тебя уйти. Я замолчала на секунду, чтобы перевести сбившееся дыхание, и добавила последнее, глядя в его потемневшие глаза: — И если... если будет еще одна попытка твоего убийства, знай, что я тут ни при чем. Я этого не знала. Потому что в другой раз я этого просто не выдержу. Моя совесть не позволит мне снова через это пройти и лгать тебе. Слова повисли в тяжелой, звенящей тишине гостиной. Я стояла перед ним, вывернутая наизнанку, обнажив все свои страхи, и с замиранием сердца ждала его реакции. И тут произошло то, чего я никак не ожидала. Элайджа не остался стоять на месте. Боль в его темных глазах, которая секунду назад душила меня через эмпатию, не превратилась в лед. Она изменилась. Его древний самоконтроль, выкованный веками, треснул и разлетелся в пыль. В ту же секунду он оказался вплотную ко мне. Его большие, горячие ладони жестко, почти отчаянно обхватили мое лицо, не позволяя отвернуться. Дыхание Первородного было рваным, тяжелым. Он смотрел на меня так, словно задыхался столетиями и только сейчас получил глоток воздуха. Его большие пальцы с силой вжались в мои скулы. В его потемневших глазах бился ревущий океан древней нежности и болезненной преданности. Он сдерживал этот шторм только ради меня, сковав его своей железной, нечеловеческой волей. — Ты просишь меня уйти не потому, что ничего не чувствуешь, Лана, — его голос прозвучал тихо, бархатно, с легкой, едва уловимой хрипотцой, от которой по коже побежали мурашки. — А потому, что чувствуешь слишком много. И, признаться честно... это единственное утешение, о котором я мог сегодня просить. Я судорожно сглотнула, не в силах даже вдохнуть в его стальной, обжигающей хватке. Мои слова, которые должны были оттолкнуть его, стали для него доказательством того, что его чувства не безответны. Я сама дала ему надежду. Он тяжело, с явной физической мукой закрыл глаза, судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и нечеловеческим усилием воли заставил свои пальцы разжаться. Он сделал шаг назад, хотя каждая мышца в его теле была напряжена до предела. Элайджа чуть склонил голову в легком, почтительном полупоклоне. В этом жесте было столько достоинства и скрытой боли, что у меня защемило сердце. — Я уважаю твой выбор. И твой страх, — произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Я уйду, как ты и просишь. Но запомни одно: моя клятва остается в силе. От кого бы ты ни защищалась, я всегда буду на твоей стороне. Даже если ты выберешь другого. Он плавно развернулся и бесшумно направился во мрак прихожей. Входная дверь закрылась за ним с тихим, мягким щелчком. Я осталась стоять посреди гостиной в абсолютной тишине, чувствуя, как отступающая мигрень оставляет после себя лишь звенящую пустоту, а по моим щекам катятся непрошеные слезы от осознания того, что я полная дура и идиотка.

***

Ночь выдалась паршивой. Сон, который должен был принести облегчение после всей этой эмоциональной мясорубки с Элайджей, категорически отказывался приходить. Я ворочалась на диване в гостиной битый час, путаясь в пледе, пока окончательно не сдалась. Осторожно, стараясь не скрипеть половицами и ступая на самых носочках, чтобы не разбудить спящую наверху маму, я прокралась в прихожую. Тусклый лунный свет из окна падал прямо на большое зеркало. Я остановилась и уставилась на свое бледное, измученное отражение. — Какая же ты тупая пизда, Миллер, — прошептала я одними губами, безжалостно припечатывая саму себя. — Феерическая идиотка. Меня буквально ломало от осознания того, что именно я наговорила Элайдже. Я вывалила на него свои страхи, свою уязвимость — то, что вообще нельзя было озвучивать вслух. Мой язык, как всегда, сработал быстрее инстинкта самосохранения. Пиздец. Теперь без последствий этот душевный стриптиз точно не обойдется. Но, глядя себе в глаза, я не могла врать дальше. Самым ужасным было не то, что я сказала это из жалости. Самым ужасным было то, что отчасти это оказалось чистой правдой. Нет, это совершенно не значило, что я по уши влюбилась в Древнего вампира и теперь не могла без него дышать. Деймон всё еще был моим выбором, моей константой. Но... за то короткое время, что мы провели с Элайджей, я действительно начала его понимать. Уважать. Принимать его таким, какой он есть. Я не могла просто так взять и проигнорировать ту пронзительную, отчаянную любовь, которая исходила от него. Эти тяжелые взгляды, его бережные прикосновения, тот сумасшедший поцелуй... И тот сон на залитом солнцем английском лугу, где он смотрел сквозь покорную Марию и видел именно меня. Это было дико, неправильно и странно. Но, что пугало больше всего — от этого было чертовски тепло. Понимая, что эти мысли снова затягивают меня в опасную трясину, я с силой зажмурилась и раздраженно закатила глаза. — Дура-а-а, — протяжно и обреченно прошептала я своему отражению. Воздух в прихожей мгновенно, неестественно заледенел. По коже пробежал знакомый, потусторонний мороз. Я резко открыла глаза. За моей спиной, в темной глубине зазеркалья, возвышалась фигура Микаэля. Я недовольно нахмурилась, но где-то глубоко внутри даже обрадовалась его появлению. Этот тысячелетний ублюдок был идеальным способом отвлечься от самокопания и переключить мозги на чистую, спасительную агрессию. Мои губы медленно растянулись в кривой, кровожадной улыбке. — Что, уже соскучился, Мики? — язвительно протянула я, разворачиваясь к нему вполуоборот. — Чего приперся в такую рань? Хочешь, я угощу тебя еще одной порцией яда, чтобы освежить воспоминания? Или мне самой его выпить, чтобы ты окончательно подавился своей кармой? Я откровенно издевалась над ним, безжалостно ковыряя его самую свежую рану — напоминая о гордой Лилии, которая предпочла выпить смертельный яд прямо на его глазах, лишь бы не достаться ему. Лицо древнего мага предсказуемо окаменело. В его синих глазах полыхнул такой темный, ядовитый гнев, что по стеклу едва не пошли трещины. — Да я шучу, расслабься, — я небрежно отмахнулась, продолжая гнуть свою линию. — Мне абсолютно плевать, что там у тебя было в прошлом с этими женщинами. Как и всегда, мне тебя просто по-человечески жаль. — Оставь свою жалкую жалость при себе, девчонка, — зло, но пугающе сдержанно процедил Микаэль, чеканя каждое слово. — Ты абсолютно с ней не связана и не имеешь ни малейшего понятия о том, кем была эта женщина. Она была невероятно кровавой и высокомерной. — Надо же. Звучит так, будто мы бы с ней отлично поладили, — хмыкнула я. А затем, прищурившись, шагнула ближе к зеркалу. — Вот только объясни мне одну вещь. Почему ты так маниакально любил именно это лицо? Тебе ведь наверняка нравились абсолютно разные люди за твою тысячелетнюю жизнь, но именно на этом лице у тебя случился какой-то больной гиперфикс. В чем проблема? Микаэль вздернул подбородок, его взгляд стал непроницаемым и ледяным. — Это тебя не касается, — отрезал он. — М-м-м... действительно, и зачем я только спрашиваю, если и так знаю ответ? — я театрально вздохнула, сложив руки на груди. — Ты просто эгоистичный ублюдок, который думает, что весь мир и все люди в нем принадлежат только ему. Как же хорошо, что все мои прабабки в итоге тебя отвергали. Вот тут я с ними абсолютно, на сто процентов солидарна. И они, и я видели твое гнилое, истинное нутро. Вот и посылали тебя куда подальше. Это стало последней каплей. Древний контроль Микаэля лопнул с треском. Его лицо исказилось от неконтролируемой ярости. Я даже не успела понять, что происходит, просто завороженно наблюдая за тем, как тьма вокруг него закипает. К моему абсолютному ужасу, он вдруг резко протянул руку прямо к поверхности зеркала. Пальцы мага прошли сквозь невидимый барьер, устремляясь ко мне. Я тихо ахнула, осознав, что он в любой момент может просто сомкнуть ледяные пальцы на моем горле или притянуть меня к себе в эту бездну. Инстинкты сработали быстрее разума. Я мысленно, с первобытной жестокостью, вцепилась в ту самую ментальную цепь, что связывала нас, и резко, мощным рывком вырвала из него огромный кусок сырой магии. Микаэль болезненно нахмурился, его рука дрогнула. Не давая ему опомниться, я направила его же собственную энергию прямо в стекло. Невидимая ударная волна отшвырнула древнего колдуна назад, вглубь зазеркалья. Я тяжело дышала, но мой взгляд, прикованный к ошарашенному магу, был абсолютно холодным и мертвым. — Не наглей, ублюдок, — отчеканила я, и мой голос прозвучал как приговор. — Даже если я буду смешивать тебя с говном и оскорблять без конца, ты должен стоять и терпеть. Или, еще лучше, закрой уши и не слушай, потому что ты это заслужил. Мне напомнить все твои поступки косяком из-за этого лица? Или напомнить тех невинных людей, которых ты убивал ради своей мании власти и силы? Не будь идиотом, Микаэль. И не выбешивай меня. Микаэль не ответил сразу. Отброшенный моей же магией вглубь своего стеклянного укрытия, он медленно, с пугающей, звериной грацией выпрямился. Тьма за его спиной клубилась и извивалась, выдавая его истинное, бушующее бешенство, которое он изо всех сил пытался загнать под маску аристократичного равнодушия. Он неторопливо отряхнул рукава своего безупречного костюма, словно счищая несуществующую пыль, и снова шагнул к самой кромке зеркала. К моему удивлению, в его синих глазах больше не было слепой ярости. Там полыхало что-то гораздо более опасное — холодное, извращенное восхищение. — Ты думаешь, что победила, маленькая воровка? — его голос завибрировал в моем сознании, низкий, бархатный и пробирающий до костей. — Ты думаешь, что, украв каплю из моего моря, ты сама стала океаном? Я презрительно фыркнула, хотя кончики моих пальцев всё еще мелко покалывало от перенапряжения после использования сырой магии. — Я думаю, что тебе пора закрыть свой рот и смириться со своим местом в пищевой цепи, — холодно парировала я, не отводя взгляда. — Твое место — за стеклом. Наблюдать и не сходить с ума. Микаэль тихо, жутко рассмеялся. Звук был сухим, как треск старого пергамента. — Ты так отчаянно пытаешься доказать свою независимость, Лана. Оскорбляешь меня, играешь с чувствами Первородного, держишь на коротком поводке старшего Сальваторе... Ты строишь из себя неприступную крепость. Но ты забываешь одну простую истину. Он поднял руку и медленно, почти любовно прислонил ладонь к стеклу с той стороны, прямо напротив моего лица. — Твоя кровь — это яд. А твои вампиры — и твой импульсивный Деймон, и твой благородный Элайджа — они оба хищники. Рано или поздно их инстинкты, их тысячелетняя ревность и их древняя природа возьмут верх. Они разорвут друг друга на куски ради тебя. А потом... кто-то из них разорвет тебя саму. Он сделал паузу, позволяя своим словам ядовитой змеей заползти мне в мозг. — Ты — бомба замедленного действия, милая. И когда всё вокруг загорится, когда твои вампиры захлебнутся в собственной крови, единственным безопасным местом для тебя станет моя клетка. Ты сама придешь ко мне и будешь умолять впустить тебя. Слова ударили по самому больному. По моему липкому, тщательно скрываемому страху за Деймона и по разъедающему чувству вины из-за Элайджи. Микаэль был гениальным, он бил точно в открытую рану. Но я бы скорее проглотила битое стекло, чем показала ему, что он попал в цель. Я сделала шаг вперед, наклонилась почти вплотную к зеркалу, так, что наши лица разделяли лишь миллиметры холодной поверхности, и растянула губы в самой стервозной, кровожадной улыбке, на которую только была способна. — Знаешь, Мики, — прошептала я, глядя прямо в его бездонные, пугающие глаза. — Если этот мир и сгорит дотла, то только потому, что я сама чиркну спичкой. А к тебе в клетку я не приду, даже если это будет последнее нетронутое место во всей вселенной. Я скорее сгорю вместе со своими вампирами, чем разделю вечность с таким жалким, обиженным на жизнь сталкером. Я резко выпрямилась, развернулась на пятках и направилась к выключателю в коридоре. — Сладких снов, Ваше древнее Величество, — бросила я через плечо, даже не оглядываясь. — Постарайся не захлебнуться собственным ядом до утра. Щелчок. Прихожая погрузилась в абсолютную, спасительную темноту. Я стояла в коридоре, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце, но на моих губах играла победная ухмылка. Я оставила за собой последнее слово.

***

Утро началось с того, что мой собственный организм решил выставить мне счет за вчерашнее использование сырой магии. Я стояла перед зеркалом в своей ванной и мрачно разглядывала собственное бледное лицо. К счастью, обошлось без ужасных спецэффектов, но все таки голова раскалывалась так, словно Микаэль всю ночь играл внутри моего черепа на барабанах. Каждое использование этой древней, чужой тьмы выжигало мои человеческие ресурсы, оставляя после себя дикую мигрень и мерзкую, липкую слабость во всем теле. Умывшись ледяной водой и проглотив пару таблеток сильного обезболивающего, я натянула привычные джинсы и свою любимую кожаную куртку. Мне нужно было увидеть Деймона. Спустя двадцать минут я уже толкала тяжелые, как всегда не запертые, дубовые двери пансиона Сальваторе. В доме было подозрительно тихо. Я прошла в холл, на ходу стягивая куртку. — Деймон? — хрипло позвала я, морщась от того, как собственный голос эхом отдался в пульсирующих висках. — Скажи мне, что у вас есть кофе и таблетки, потому что моя голова сейчас просто взорвется. Ответом мне послужил тихий звон хрусталя из гостиной. Я сделала несколько шагов к арке и замерла. У столика с напитками, спиной ко мне, стояла девушка. На ней были обтягивающие черные джинсы и знакомая темная рубашка. Она неспешно наливала бурбон в стакан. Моя вечная, изматывающийся сенсорная радиостанция — сработала за долю секунды. Если бы это была Елена, я бы почувствовала её привычный фон: постоянную тревогу, обостренное чувство вины и мягкую человеческую теплоту. Но от этой фигуры фонило совершенно иным. Это был густой, удушающий коктейль из векового эгоизма, самодовольства, хищной грации и холодного, безжалостного расчета. — Елена? — всё же произнесла я, хотя мышцы уже инстинктивно напряглись, готовясь к атаке. Девушка замерла. Она медленно, с кошачьей грацией обернулась, держа в руке стакан с бурбоном, и её губы растянулись в той самой, фирменной издевательской ухмылке. — Не угадала, милая, — проворковала Кэтрин Пирс, делая ленивый глоток. Её темные глаза с насмешкой пробежались по моему бледному лицу. — Но я польщена, что ты меня не забыла. Я застыла. Мой мозг лихорадочно зацепился за одну-единственную, абсолютно невозможную деталь. — Какого черта ты здесь делаешь, Кэтрин? — я скрестила руки на груди, даже не пытаясь скрыть своего презрения, хотя внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Решила сменить сырую гробницу на шелковые простыни? Как ты вообще оттуда выбралась? Там же магическая печать. Кэтрин тихо рассмеялась, её глаза хищно блеснули. Она подошла ближе, явно наслаждаясь моим непониманием. — Оу. Так тебе никто не сказал? — вампирша театрально прижала свободную руку к груди, изображая фальшивое сочувствие. — Печать давно снял ручной колдун Элайджи. Наш благородный Древний думал, что лунный камень всё еще у меня, и пришел за ним. Я, естественно, сказала, что камня в гробнице нет. И тогда он оставил меня там, внушив сидеть в этой пещере до скончания веков. Она сделала еще один ленивый глоток бурбона и победно улыбнулась: — Но твоя правильная подружка Елена оказалась не такой уж и скучной. Она всадила кинжал с пеплом белого дуба прямо в его благородное сердце. Сюрприз! Первородный мертв, внушение спало, и вот она я — абсолютно свободна. Слова Кэтрин ударили меня под дым с силой кувалды. Элайджа мертв. Заколот. Еленой? Лежит где-то здесь, в подвале, с кинжалом в груди. Дыхание перехватило. Я ожидала почувствовать облегчение — ведь угроза миновала, он больше не будет преследовать меня своим тысячелетним обожанием. Но вместо этого где-то глубоко внутри что-то болезненно оборвалось. Я вспомнила его темные глаза, его готовность защищать меня, тот глухой, полный отчаяния взгляд, когда я сказала, что выбираю Деймона. Елена убила его. И я даже не знала об этом. Мои руки предательски дрогнули, а головная боль пульсирующей волной ударила по вискам, заставив меня слегка пошатнуться. Кэтрин заметила мою реакцию. Её улыбка стала еще более широкой. — Что такое, Лана? Неужели расстроилась из-за древнего джентльмена? — промурлыкала она, подходя еще на шаг. — Магия выжигает тебя изнутри, да? Осторожнее. Твоя прабабка тоже думала, что сможет обхитрить монстров. И где она теперь? — Не смей упоминать её, — ледяным тоном отчеканила я, делая шаг навстречу Кэтрин и игнорируя слабость в коленях. — Свой долг перед моим лицом ты отдала. Но если ты думаешь, что можешь прийти сюда и качать права — ты глубоко ошибаешься. Кэтрин лишь шире улыбнулась. — Ты мне нравишься, Лана. Ты злая. Это полезно для выживания, — протянула она. А затем её взгляд метнулся куда-то за мою спину. Улыбка вампирши стала по-настоящему торжествующей. — Доброе утро, Деймон. Я даже не успела обернуться. Знакомый запах кожи и озона обдал меня со спины. Деймон появился в гостиной с нечеловеческой скоростью. Я ожидала чего угодно. Ожидала, что он начнет перекидываться с Кэтрин ядовитыми шуточками. Ожидала, что он рассвирепеет от её вальяжного присутствия в своем доме. Но Деймон Сальваторе в очередной раз сломал все шаблоны. Он абсолютно, тотально проигнорировал Кэтрин Пирс. Словно её, пятисотлетней королевы драмы, просто не существовало в этой комнате. Его сапфировые глаза мгновенно впились в мое лицо. Он сразу увидел мою неестественную бледность, напряженную линию плеч и то, как я едва заметно массирую висок пальцами. Вся его вампирская расслабленность испарилась за долю секунды. Он оказался вплотную ко мне. Его большие, прохладные ладони жестко, но невероятно бережно легли на мои плечи, заставляя смотреть только на него. — Что с тобой? — его голос упал до низкого, вибрирующего рыка, в котором мешались агрессивная защита и искренняя тревога. Он даже не взглянул в сторону Кэтрин. — У тебя мигрень. Опять этот ублюдок в зеркале вытянул из тебя силы? — Всё нормально, Деймон, — я судорожно выдохнула, чувствуя, как от его привычной, надежной хватки пульсирующая боль начинает немного отступать. — Это просто откат. Магия требует свою цену. И еще... я только что узнала новости дня. Я бросила короткий, тяжелый взгляд в сторону Кэтрин. — Ты бледная как смерть, — процедил Деймон сквозь стиснутые зубы, полностью проигнорировав мою ремарку про Элайджу. Его волновало только мое состояние. Он перехватил меня за талию, прижимая к своему боку, и повел к дивану, полностью и демонстративно загораживая меня своей широкой спиной от Кэтрин. Кэтрин, чье гигантское эго только что размазали по паркету полным, звенящим равнодушием, недовольно цокнула языком. — Как это мило, — ядовито протянула она, сверля нас взглядом. — Деймон Сальваторе играет в сиделку. А ведь когда-то ты смотрел так только на меня. Деймон аккуратно усадил меня на мягкие подушки. И только после этого он медленно, нехотя повернул голову в сторону вампирши. Его взгляд был абсолютно пустым и мертвым. В нем не было ни капли былой одержимости, ни грамма сожаления или ненависти. Для эгоцентричной Кэтрин это было страшнее любого воткнутого в грудь кола. Она все так и не привыкла, от него видеть таких взглядов. — Знаешь, в чем твоя проблема, Кэтрин? — ледяным, скучающим тоном произнес Деймон, не убирая руки с моего плеча. — Ты свято веришь, что твое присутствие здесь всё еще что-то значит. Но ты просто досадная помеха на фоне. Если ты тронешь её, — он кивнул на меня, и в его голосе лязгнула чистая, первобытная угроза, — или кого-то еще в этом доме, я лично вырву твое сердце и скормлю его собакам. А пока — не отсвечивай. У меня есть дела поважнее твоих истерик. Кэтрин застыла. Её челюсти сжались. Она привыкла быть центром вселенной для братьев Сальваторе. А сейчас Деймон смотрел на неё как на пустое место, отдавая всё свое внимание и заботу бледной, измученной человеческой девчонке. Я откинулась на спинку дивана и, несмотря на раскалывающуюся голову, слабо, но победно усмехнулась, глядя на разъяренную вампиршу. — Он прав, Кэтрин, — тихо добавила я, наслаждаясь моментом. — Твое время в этом доме вышло. Привыкай к фону. Милая.