Гемофобия

Я конкретно попала, как и всегда. Мозг окончательно прорвался сквозь стену первоначального шока, и реальность обрушилась на меня ледяным душем. Я в другом измерении благодаря этому уроду. В ловушке с этим уродом. Наедине с самым древним и опасным хищником из всех существующих. И этот урод стоит всего в паре метров от меня, в полумраке моей собственной спальни. Где-то внутри, под ребрами, свернулся тугой, холодный узел страха. «Он может убить меня в любую секунду. Иссушить». Эта мысль была предельно четкой и пугающей, но я не позволила ей завладеть моим разумом. Истерика сейчас — это верная смерть. Этому психопату только и нужно, чтобы я сломалась. Как и всегда. Я медленно, контролируя каждое свое движение, поднялась с кровати. Никакой дрожи. Никакой слабости. Я выпрямила спину, упрямо вздернула подбородок и вонзила в Микаэля ледяной, немигающий взгляд. — Не подходи ко мне, урод, — процедила я. Мой голос звучал твердо и опасно. — Хоть один шаг в мою сторону, и клянусь, я сделаю всё возможное, чтобы убить тебя. Даже если ради этого мне придется гореть в аду вместе с тобой. Микаэль даже не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза на мгновение выдали его удивление с едва уловимой ноткой боли. Впрочем, Микаэль не был бы самим собой, если бы позволил себе проявить слабость. Так что уголок его губ медленно, лениво пополз вверх, превращаясь в высокомерную ухмылку. — Зачем мне приближаться к тебе, Лана? — его голос прозвучал как бархатный, глубокий рокот, в котором сквозило абсолютное превосходство. Его спокойствие нервировало. Мой взгляд, лихорадочно сканируя комнату в поисках путей к отступлению, метнулся к окну. Второй этаж. В голове мгновенно вспыхнула безумная идея. Оставаться с ним в этом замкнутом пространстве было слишком опасно — его тяжелая энергетика давила со всех сторон. Я не хотела поддаваться этому сумасшедшему порыву собственного идиотизма и страха. Я хотела встретиться с ним лицом к лицу, даже если он был сильнее. Но я не могла позволить себе так глупо и быстро умереть лишь из-за своих убеждений и уязвленной гордости. Если я выживу, это принесет мне гораздо больше гордости. Я снова перевела взгляд на его самодовольное лицо, и внезапно меня накрыло чистой, концентрированной ненавистью. До меня, наконец, в полной мере дошло, как именно он всё это провернул. Он не пришел за мной в открытую, не бросил честный вызов. Этот тысячелетний монстр трусливо отсиживался в самых темных уголках моего подсознания, выжидая идеального момента. Он воспользовался моим положением и эмоциями. Ослепленная отчаянием и яростью, я сама впустила его. Не вырвала его магию силой, как делала это обычно, а сама попросила, добровольно забрала её. Он выжал меня досуха. Дождался, пока мое смертное тело не выдержит перегрузки, пока я не потеряю сознание от боли и истощения, и только тогда, как стервятник, затащил в свою клетку. Презрительно скривив губы, я выдала самую издевательскую улыбку, на которую только была способна: — Знаешь, — протянула я с явной издевкой, вкладывая в каждое слово всю скопившуюся ярость, — ты настолько жалок. Великий, могущественный Микаэль... Гроза ведьм. А на деле смог украсть меня только тогда, когда я была в бессознательном состоянии. Когда я выжала себя досуха, убивая Мартина, и у меня просто не осталось сил сопротивляться твоему гнилому нутру. Не зря я тебя так презираю. На долю секунды в его темных глазах промелькнуло непонимание. Он явно не ожидал такой наглой дерзости от пленницы, которая должна была дрожать от ужаса. Мне хватило этого мгновения. Я решила, что не хочу этого. Чтобы он иссушил меня прямо сейчас. Не дав ему возможности и рта раскрыть, я резко развернулась, в два прыжка преодолела расстояние до окна и со всей силы толкнула раму. Она распахнулась настежь. Я не стала раздумывать ни секунды. Просто перекинула ногу через подоконник и, оттолкнувшись, рухнула в прохладную пустоту ночи. Ветер со свистом ударил в лицо. Я инстинктивно сгруппировалась, готовясь к жесткому удару о твердую землю, к боли в суставах, но... ничего этого не произошло. Я приземлилась на газон перед домом, и удар был таким мягким, словно я спрыгнула с нижней ступеньки крыльца. Мои ноги даже не подогнулись. Словно плотная, невидимая магическая подушка заботливо подхватила меня у самой земли, полностью гася инерцию падения. Я даже не думала в тот момент о том, какой была дурой и насколько рехнулась, совершая этот прыжок. «Какого черта? Он упростил мне спуск?» — промелькнула в голове озадаченная мысль, но разбираться в скрытых мотивах этого маньяка времени не было. Я вскочила на ноги и рванула вперед по улице. Я бежала так быстро, как только могла. Ветер путал волосы, легкие жадно хватали прохладный воздух. Знакомые очертания домов, припаркованные машины, идеально ровные газоны — всё было на своих местах. Мой родной Мистик Фоллс. Но по мере того, как я удалялась от своего дома, до меня начал доходить весь сюрреализм и ужас этого места. Я бежала и судорожно оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, как вообще устроен этот чертов мир. Он действительно абсолютно пуст? Неужели на целую планету-отражение мы здесь только вдвоем? Или где-то в этой глухой, звенящей тишине прячутся другие пленники Зазеркалья? А может, в тенях этих улиц обитают существа похуже Микаэля? Моя эмпатия, привыкшая разрываться от сотен фоновых эмоций жителей Мистик Фоллс, сейчас билась в глухую, непробиваемую стену. Вакуум. Ничьей радости за закрытыми дверями, ничьего раздражения или страха. Эти идеальные, красивые дома были всего лишь картонными декорациями. Я бежала сквозь этот застывший город-призрак, и ноги сами, на одних лишь инстинктах, несли меня к единственному месту, где я могла хоть немного перевести дух. Туда, где в реальном мире должен был быть стойкий запах бурбона, уютный треск дров в камине и спасительная тень старшего Сальваторе. И даже прекрасно понимая, что в этом пустом отражении Деймона нет и не будет, мой внутренний компас твердил одно: только в тех стенах, даже без него, я смогу почувствовать себя в безопасности. К особняку Деймона.

***

Я взлетела по ступеням крыльца, даже не почувствовав усталости в горящих мышцах. Мои пальцы вцепились в тяжелую ручку массивной двери особняка Сальваторе, и я дернула её на себя с такой силой, что едва не вырвала с петлями. Я влетела внутрь, ослепленная адреналином и отчаянной потребностью спрятаться. Но вместо того, чтобы оказаться в пустом холле, я на полном ходу, словно в бетонную стену, врезалась в кого-то высокого и абсолютно твердого. Удар выбил остатки воздуха из моих легких. Я покачнулась, теряя равновесие, и непременно бы рухнула на спину, если бы в ту же долю секунды сильная рука не перехватила меня за талию. Хватка была стальной, безжалостно фиксирующей меня на месте. Сердце пропустило удар. В груди вспыхнула яркая, ослепляющая, глупая надежда. Деймон. Я резко вскинула голову, уже готовая выдохнуть его имя, готовая уткнуться носом в его рубашку и позволить себе расслабиться хотя бы на жалкую секунду. Но мой взгляд столкнулся не с пронзительной синевой. На меня смотрели глубинные, бездонные глаза древнего колдуна. Вместо запаха бурбона и хвои мои легкие обжег запах озона и старого пергамента. Микаэль. Он каким-то немыслимым образом оказался здесь быстрее меня. Надежда внутри меня с треском разлетелась вдребезги, оставляя после себя лишь острые осколки разочарования. Но на этот раз я не стала отступать. Я не пыталась вырваться из его хватки или сбежать. Мой страх выгорел, оставив после себя лишь концентрированную, обжигающую злость. Я смотрела на его безупречно спокойное, даже слегка задумчивое лицо, и меня просто прорвало. Я до нервного скрежета в зубах, до тошноты заебалась от его больных игр. От того, как он дергает за ниточки. От его самодовольства и от того, что он стоит прямо здесь, в доме Сальваторе, на месте человека, которого я отчаянно хотела сейчас увидеть. Вся моя ярость за эту грязную подставу с Мартином, за это проклятое Зазеркалье и за мою собственную беспомощность сконцентрировалась в одном единственном желании — стереть это спокойствие с его лица. Я жестко, не мигая, уставилась ему в глаза. И, прежде чем мозг успел заблокировать этот сумасшедший порыв, я размахнулась и изо всех сил влепила ему пощечину. Звонкий, хлесткий звук удара разнесся по пустой гостиной. Голова Микаэля резко дернулась в сторону от силы моего удара. Моя ладонь горела огнем, словно я ударила по мрамору. Но, к моему ужасу, его рука на моей талии даже не дрогнула. Хватка осталась всё такой же железной. Я уперлась обеими руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть его, но он стоял монолитом, словно скала, о которую бьются жалкие волны. Я перестала вырываться, замерла и процедила ледяным, угрожающим тоном, от которого, казалось, должен был покрыться инеем пол: — Убери руки от моего тела. Если не хочешь лишиться их, Мики. Микаэль медленно повернул ко мне лицо. В его темных глазах плескалась дикая, гремучая смесь шока и закипающей ярости. Никто и никогда не смел бить его по лицу. И уж тем более никто не смел называть тысячелетнего монстра «Мики». Он открыл рот, но я не дала ему произнести ни единого слова. Слова сами рвались наружу, пропитанные ненавистью, едким презрением и жгучей обидой на эту чертову несправедливость. — Раз уж я у тебя в руках, хватит строить из себя гребаного джентльмена! — выплюнула я ему прямо в лицо. — Хватит играть со мной! Раз ты пытаешься вернуть себе свое физическое тело, так делай это быстрее! Какого хуя ты со мной играешься?! Ждешь, что я сломаюсь? Знай: я просто так не дам тебе поглотить меня. Даже не надейся на это, урод. Я тяжело дышала, глядя ему в глаза. Я ждала удара. Ждала вспышки древней магии, которая размажет меня по стенам особняка. Но Микаэль молчал. И хуже всего было то, что я увидела в его глазах. Злость от моей пощечины вдруг сменилась чем-то другим. На дне его темных зрачков мелькнула откровенная, хищная усмешка. В нем проснулось извращенное, темное веселье. Ему нравилось мое сопротивление. Это осознание стало последней каплей. Рассудок окончательно отключился. Стиснув зубы, я собрала всю свою злость в один резкий выпад и со всей дури ударила его коленом прямо по яйцам. Это был идеальный, сокрушительный удар, который свалил бы с ног любого мужчину, даже вампира. Но Микаэль даже не шелохнулся. Он не согнулся пополам, не зашипел от боли. Он вообще никак не отреагировал, продолжая смотреть на меня с той же темной усмешкой. Я замерла, с приоткрытым от шока ртом. Моя нога медленно опустилась на пол. «Господи, он же просто гребаная оболочка. У него здесь нет нормального тела», — запоздало пронеслось в моей голове. Мое замешательство длилось всего секунду, но этого ему хватило. Внезапно усмешка на его лице исчезла. Взгляд потемнел, став абсолютно непроницаемым. Микаэль резко, с пугающей силой рванул меня на себя, впечатывая в свою грудь так плотно, что я охнула. Его вторая рука стальной хваткой легла мне на затылок, намертво фиксируя, лишая любой возможности отстраниться. А в следующее мгновение он наклонился и грубо, властно впился в мои губы поцелуем. Мир вокруг просто перестал существовать. В моей голове взорвалась оглушительная тишина. Мои глаза широко распахнулись от абсолютного, парализующего шока, пока его губы сминали мои, доказывая, что в этом измерении единственным законом и хозяином является только он. Я не вырывалась. Не кусалась. Я даже не дышала. Мое тело окаменело, превратившись в безвольную, оцепенелую статую в его руках. Мой мозг, привыкший лихорадочно искать выходы из любых ситуаций, просто выдал критическую ошибку и отключился. Это не был поцелуй, призванный просто унизить или показать власть. В нем не было холодной расчетливости, которой я ожидала от тысячелетнего монстра. Микаэль целовал меня с такой сокрушительной, жадной, почти животной интенсивностью, словно тысячу лет блуждал в выжженной пустыне и впервые припал губами к источнику живой воды. Его стальная хватка на моем затылке была не просто удерживающей — она была отчаянной. Словно он боялся, что если отпустит меня хоть на миллиметр, я рассыплюсь прахом. Он прикасался ко мне, к этому лицу, которое преследовало его веками, с пугающим, извращенным благоговением. И в этом поцелуе, сквозь ярость и грубость, вдруг прорвалось нечто настолько пронзительно-болезненное, что у меня перехватило горло. Он проникся ко мне. К ненормальной, дерзкой, вечно огрызающейся девчонке, которая кардинально отличалась от всех покорных или коварных копий прошлого, но носила то же самое, проклятое им лицо. И в этот момент моя эмпатия, которая всё это время билась в глухую стену пустого Зазеркалья, нашла свою цель. Физический контакт, усиленный его древней магией и моим шоком, сработал как детонатор. Мои ментальные щиты разлетелись вдребезги. Меня не просто коснулись его эмоции — на меня обрушился безжалостный, сметающий всё на своем пути шквал. Я захлебнулась. Перед моими открытыми, остекленевшими глазами гостиная особняка Сальваторе начала растворяться, сменяясь калейдоскопом чужих, выжигающих душу воспоминаний. Сначала на меня рухнуло Одиночество. Оно было не таким, каким его представляют люди. Это была не грусть у окна дождливым вечером. Это был абсолютный, сводящий с ума, плотный вакуум. Я физически почувствовала тяжесть этих тысячи лет. Сто веков, проведенных в идеальной, мертвой тишине. Без единого касания. Без звука чужого дыхания. Без возможности умереть и без возможности жить. Я почувствовала, как эта изоляция медленно сводила его с ума, как она разъедала его изнутри, превращая некогда живое сердце в обугленный камень. Никто. Ни один человек на земле не заслуживал такой пытки. Даже злейшему врагу я бы не пожелала прожить ни дня в этом безумном, бесконечном ничто. А потом сквозь эту пустоту прорвалась боль. Острая, пульсирующая, старая как мир. Лилия. Я увидела её его глазами. Гордую, неприступную, идеальную. Я почувствовала ту самую первую, чистую любовь, которую он к ней испытывал. Он не хотел быть монстром. Он просто хотел, чтобы она посмотрела на него так же, как он смотрел на неё. Но её холодный отказ, её ледяной взгляд, полный презрения, раздробил его душу. Эта боль отторжения стала тем самым зерном, из которого проросла его тьма давя его юношеский характер. Он захотел жить вечно, обрести абсолютную силу, чтобы однажды вновь увидеть это лицо и доказать, что он достоин. Картинка сменилась ослепительной вспышкой огня. Жанна. Хаотичная, страстная, разрушительная. Я почувствовала его обжигающую страсть к ней, надежду на то, что в этот раз всё будет иначе. И следом — нож в спину. Её предательство. Её попытка уничтожить его. Именно в этот момент я поняла самую страшную правду. Правду, которую он скрывал за маской безжалостного колдуна. Когда Жанна предала его, он мог её убить. У него была сила стереть её в порошок, разорвать на куски за то, что она сделала. Но он не смог. Я почувствовала этот парализующий момент его слабости. Он смотрел на её лицо — лицо, которое он любил больше самой жизни, — и его рука дрогнула. Он не смог её убить. Вместо этого он проклял её. Привязал к себе её кровную линию в отчаянной, больной надежде, что когда-нибудь, через века, очередная копия станет только его. Что кто-то из нас, с этим лицом, наконец-то выберет его, а не отвергнет. То что ее новый выбор, не сможет сдержаться, и она опять вернется к нему. Меня трясло. Слезы, которых я даже не осознавала, горячими дорожками покатились по моим щекам. Моя грудь разрывалась от переизбытка чужой, невыносимой агонии. Этот монстр, этот ублюдок, затащивший меня в Зазеркалье… Он был соткан из такой чудовищной боли, что моя собственная злость на его фоне показалась песчинкой в океане. Все эти страдания, вся эта кровь, тысяча лет заточения в проклятом мире — всё это из-за одного единственного лица. Из-за любви, которая превратилась в проклятие. Не выдержав этого эмоционального давления, я судорожно вдохнула и резко, с нечеловеческой силой уперлась руками в его грудь, разрывая поцелуй. Я отшатнулась назад, тяжело дыша, словно только что вынырнула со дна ледяного океана. Мои руки дрожали, губы горели от его жесткого поцелуя, а перед глазами всё еще стояли его тысячелетние кошмары. Микаэль тяжело дышал. Его рука всё еще была протянута ко мне в застывшем жесте. Темные глаза, в которых больше не было ни высокомерия, ни насмешки, смотрели на меня с каким-то обнаженным, почти загнанным выражением. Он понял. Он почувствовал, что я увидела то, что было скрыто за тысячелетними щитами. Я подняла на него взгляд сквозь пелену слез. Мое сердце колотилось в горле. Я смотрела на него, и мир внутри меня перевернулся. Я больше не видела древнего, жестокого колдуна, вынашивающего планы мести. Я не видела монстра из страшных сказок, которым пугали ведьм. Передо мной стоял невероятно уставший, сломанный, бесконечно одинокий мужчина. Человек, чья единственная вина изначально заключалась лишь в том, что он слишком сильно умел любить, и чье сердце не выдержало предательства. Тишина в гостиной больше не казалась мне пугающей. Она была наполнена горькой, разделенной на двоих правдой. И, глядя в его темные, полные вечной тоски глаза, я поняла, что моя ненависть к нему дала трещину. Тишина, повисшая между нами, была тяжелой, почти осязаемой. Микаэль понял, что я всё увидела. Понял, что его тысячелетняя броня дала трещину. И это ударило по его древнему эго сильнее любой магии. В мгновение ока его взгляд резко заледенел, стирая любые следы уязвимости. Он сделал резкий шаг назад, словно между нами выросла невидимая бетонная стена, и привычным движением нацепил на себя маску жестокого, непроницаемого ублюдка. — И что ты увидела, маленькая эмпатка? — его голос лязгнул холодным металлом, эхом отразившись от стен пустой гостиной. Он вздернул подбородок, глядя на меня сверху вниз. — Думаешь, пара слезливых воспоминаний делает меня менее опасным? Я всё еще монстр, Лана. Монстр, которому нужна твоя кровь. Я стояла напротив него, всё еще тяжело дыша после поцелуя, и просто... смотрела. Если раньше в моем отношении к нему и была здравая, холодная настороженность перед опасным хищником, то сейчас испарилась даже она. Я не видела перед собой «великого и ужасного» монстра. После того шквала тысячелетнего одиночества, который я уловила, весь этот его пафосный спектакль и угрозы выглядели просто жалко. Как истерика обиженного, сломленного деда. Я стояла в полном ахуе от этой резкой смены настроения, а потом просто скептически выгнула бровь. — А знаешь что, я тебе верю, — абсолютно спокойно, даже с легкой долей пофигизма выдала я. — Пусть лучше так. Играй в злого волка дальше, если тебе так легче. Я демонстративно отряхнула невидимую пылинку с джинсов и поморщилась: — Но а теперь иди-ка ты отсюда, идиот. И да, этот твой поцелуй был абсолютно лишним. Я, между прочим, разрешения не давала, чтобы ты свои тысячелетние губы ко мне тянул. Фу. Мне срочно нужно почистить зубы. Не дожидаясь его реакции (хотя краем глаза я заметила, как его челюсть дернулась от возмущения), я круто развернулась и зашагала к лестнице. Я поднялась на второй этаж, чувствуя себя хозяйкой положения, и зашла в ванную комнату. Привычно щелкнув выключателем, я подошла к шкафчику над раковиной. Открыв его, я первым делом опустила взгляд на нижнюю полку. Он лежал ровно там, где я его видела в последний раз. Бледный, гладкий лунный камень. Я невольно усмехнулась. Ни Клаус, ни Стефан, ни стая оборотней даже представить себе не могли, что я спрятала самый разыскиваемый артефакт в мире прямо у древнего колдуна, в его же собственном карманном измерении. Об этом знал только Деймон. И сам Микаэль, конечно же, который тогда забрал его из моих рук через зеркало, прекрасно осознавая весь масштаб моей наглости. Убедившись, что камень на месте, я достала из стаканчика нераспечатанную зубную щетку. Магия Зазеркалья заботливо копировала всё. «Интересно, тут реально всё воссоздано вплоть до каждой мелочи?» — промелькнула в голове мысль, пока я щедро выдавливала пасту. — «Нужно будет расспросить этого Мики о том, как вообще устроен этот мир». Я ожесточенно чистила зубы, глядя на свое растрепанное отражение в зеркале, когда воздух за моей спиной неуловимо уплотнился. Я даже не вздрогнула. Просто скосила глаза. Микаэль стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, и хмуро наблюдал за моими манипуляциями. — В Зазеркалье я не смогу вернуть себе тело, иссушив тебя, — вдруг произнес он своим низким, ровным голосом, решив всё-таки прояснить правила своей тюрьмы. — Мое настоящее тело осталось там, в реальности. Я просто хотел... Я выплюнула пену в раковину, прополоскала рот водой и, не оборачиваясь, перебила его, глядя прямо на его отражение: — Ты просто хотел пообщаться, — констатировала я без капли жалости. — И дотронуться хоть до кого-то за тысячу лет изоляции. Ты хотел наконец-то увидеть это проклятое лицо вживую и — о, ужас! — поцеловать меня, потому что у тебя поехала крыша от одиночества. Признай это, Мики. Брови Микаэля сурово сошлись на переносице. В его глазах вспыхнуло глухое, упрямое отрицание. — Нет, — отрезал он холодным тоном. Я бросила щетку в стаканчик, вытерла рот полотенцем и, развернувшись к нему лицом, сладко, издевательски улыбнулась: — Да-да. Конечно. Я тебе верю. Напряжение, которое еще недавно сковывало тело, сменилось какой-то странной, почти ленивой апатией. Терять мне пока было нечего, убить меня прямо сейчас он не мог, а желудок, между прочим, настойчиво требовал еды после всех этих магических выбросов и прыжков из окон. Я спустилась на первый этаж, уверенно прошла мимо гостиной и направилась прямиком на кухню. Мой взгляд сразу зацепился за знакомую картонную коробку на столешнице. Вчера вечером, когда всё еще было нормально, я заказала пиццу и точно помнила, что съела ровно половину, оставив остальное на утро. Я открыла крышку. Пицца была абсолютно целой. Ни одного отрезанного куска. Круглая, свежая, словно её только что достали из печи. «Хм», — я задумчиво покрутила в руках идеальный кусок пепперони. — «Значит, время и материя работают тут по-другому. Зазеркалье копирует вещи, но, видимо, возвращает их к некоему исходному состоянию или просто живет по своим законам физики». Я пожала плечами — разбираться в квантовой физике магических измерений на голодный желудок я не собиралась — и откусила приличный кусок. Через пять минут я уже сидела за большим кухонным столом, методично уничтожая свой поздний ужин, и размышляла. Мысли неизбежно возвращались к поцелую и тому шквалу чужих, тяжелых эмоций, которые я уловила. Мне было его жаль. Правда. Как бы сильно я ни пыталась убедить себя в том, что он самый ужасный монстр на свете, я всё равно чувствовала эту раздавливающую тоску его тысячелетнего одиночества. Но я была кем угодно, только не дурой. Показывать ему свою жалость? О, нет. Это равносильно тому, чтобы добровольно перерезать себе горло. Я жевала пиццу и выстраивала в голове новую стратегию. Раз уж я застряла тут с ним, я больше не буду его остерегаться или в открытую ненавидеть. Я стану для него... другом. Да, звучит безумно, и это, наверное, невероятно подло — кидать древнего, сломленного мужчину, который видит в тебе любовь всей своей жизни, в жесткую френдзону. Но, как говорится, со своими демонами в голове нужно уметь дружить. В моем случае — дружить с демоном во плоти. От друга-Микаэля явно будет больше пользы, чем от Микаэля-похитителя. Это не значит, что мы теперь станем лучшими besties навсегда и будем плести друг другу косички. Нет. Я просто начну относиться к нему чуть лучше. Чуть теплее. Даже понимая, что его конечная цель — иссушить меня и вернуть себе тело. Ну, пока он меня не иссушил, можно порадовать этого тысячелетнего добряка хоть иллюзией общения. Да и я в любом случае не дам ему себя убить, так что всё под контролем. Я сделала глоток воды из стакана и подняла взгляд. Микаэль всё это время сидел напротив меня, на другом конце стола. Он не смотрел в мою сторону. Его тяжелый, немигающий взгляд был устремлен куда-то в стену, словно он всё еще переваривал мой отказ и свою минутную слабость. — Не зря ты такой поехавший на голову, — непринужденно нарушила я тишину, болтая в воздухе недоеденным куском пиццы. — Ты, наверное, и до этого карманного мира был тем еще психом. А когда закрылся тут на тысячу лет... тем более. Ты стал гораздо хуже любых серийных маньяков с клиническими заболеваниями. Микаэль медленно перевел на меня свой темный взгляд. В его глазах читалось легкое раздражение от того, что я снова посмела открыть рот, но я только усмехнулась. — Но знаешь, в этом есть свои плюсы, — я подмигнула ему. — Мы с тобой в этом очень похожи. Оба ёбнутые на всю голову. Он не ответил, лишь едва заметно изогнул бровь, оценивая мою наглость. Я не стала дожидаться его комментариев и перешла к более насущным вопросам. — Слушай, а если тебя засунули сюда в одиннадцатом веке... откуда здесь вообще всё это? — я обвела свободной рукой современную кухню, блестящий холодильник и микроволновку. — Почему на улице двадцать первый век? Где повозки с лошадьми, чума, костры для ведьм и грязь по колено? Микаэль смерил меня долгим взглядом, видимо, решая, стоит ли вообще отвечать этой ненормальной девчонке с пиццей. Но всё же его низкий голос нарушил тишину: — Это Зазеркалье, Лана. Этот мир полностью зеркалит основную реальность. Он развивается вместе с ней, копируя то, что создают люди по ту сторону. Но... с некоторыми моментами и нюансами. — С какими нюансами? — тут же уцепилась я, подавшись вперед. Микаэль промолчал. Его лицо снова превратилось в непроницаемую каменную маску. Он явно не собирался выдавать мне все секреты своей тюрьмы на блюдечке. — Ну и ладно, великий партизан, — я откинулась на спинку стула, закидывая ногу на ногу, и хитро сощурилась. — А вообще, жаль, что тут не одиннадцатый век. Мне бы очень хотелось увидеть тебя в стиле того времени. Знаешь, в каких-нибудь лохмотьях или шкурах. Чувствовала бы я тогда себя просто великолепно, глядя на твою первобытную дикость. Может, даже припахала бы тебя служить мне как раба. Глядишь, так бы мы и стали ближе друг к другу. Я выдержала театральную паузу, наблюдая, как его глаза опасно сужаются от такого откровенного богохульства в сторону его древнего величия, и невинно улыбнулась: — Ха-ха-ха, как думаешь, я сейчас шучу или нет?

***

Два часа спустя я сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги. За это время я успела принять душ, смыть с себя остатки паники и переодеться. Из всего безграничного гардероба Зазеркалья я почему-то выбрала именно её — черную, мягкую рубашку Деймона. В этом пустом мире она не пахла им, но сама ткань, обволакивающая плечи, дарила призрачное, отчаянно необходимое чувство защиты. Я смотрела в одну точку и думала. Раз уж я не знаю, как отсюда выбраться, а этот тысячелетний дед не собирается меня убивать прямо сейчас, значит, я сделаю его карманный мир чуточку сложнее. А точнее, я просто выведу его из зоны комфорта. Я решительно поднялась с дивана, подошла к Микаэлю, который всё так же неподвижно стоял у окна, и нагло, без предупреждения, взяла его под руку. От такой бесцеремонности Микаэль буквально охуел. Его брови взлетели вверх, а всё тело напряглось, как натянутая струна. Но он не отдернул руку. В его темных глазах мелькнуло искреннее, неподдельное любопытство: что эта ненормальная выкинет на этот раз? Я молча потащила его к выходу из особняка Сальваторе, направляясь в сторону своего дома. — Искренне надеюсь, что ты приготовила для меня смертельную ловушку, чтобы я наконец-то умер, — ровным, почти философским тоном произнес Микаэль, вышагивая рядом со мной. — Потому что, если это будет что-то другое... чувствую, я этого не выдержу. — Ой, только не драматизируй, — фыркнула я, дернув его за локоть. — Хватит меня бесить. Мне тут, в твоем вакууме, абсолютно нехуй делать, а смотреть на тебя в таком пыльном, затасканном виде я больше не хочу. Микаэль нахмурился, его шаги чуть замедлились. — Только не говори мне, что ты собираешься творить со мной что-то, как художник с холстом. — Всё увидишь. Терпение, Мики, только терпение, — пропела я, открывая дверь своего дома. Я затащила его на второй этаж, прямо в свою комнату. Выудив из отцовского шкафа чистый махровый халат, я всучила его вместе с полотенцем опешившему колдуну и безапелляционно указала на дверь ванной: — Иди. И пока не отмоешься от пыли тысячелетий, не выходи. Микаэль смерил меня таким взглядом, словно решал: испепелить меня на месте или всё же подчиниться. Видимо, скука победила. Он скрылся в ванной. Когда минут через двадцать дверь открылась, я чуть не поперхнулась воздухом. Он вышел из ванной, вытирая влажные, темные волосы полотенцем. Полы отцовского халата слегка распахнулись, обнажая крепкую грудь. И без того пугающе привлекательный, сейчас, без налета усталости и пыли, он выглядел просто незаконно красиво. — Хммм, ну просто жених, — протянула я, пытаясь скрыть внезапное смущение за привычной язвительностью. — Искренне не понимаю, за что ты так прицепился к этому лицу? — я обвела пальцем свой овал лица. — С таким лицом, как у тебя, — я указала на него, — ты бы мог найти кого-то гораздо лучше. Например, такую, как Кэтрин или Елена. Они бы точно не разбили тебе сердце. Да они бы в очередь выстроились! Лицо Микаэля мгновенно потемнело. Он отбросил полотенце, и его губы скривились в выражении глубочайшего, искреннего презрения. — Никогда, — его голос стал низким, опасным, вибрирующим от древней гордости, — не смей сравнивать это лицо и твою личность с этими дешевыми копиями. От этих слов мое сердце предательски, глупо замерло, пропустив удар. Дешевые копии. Он только что возвысил меня над Петровыми, признав во мне ту самую, уникальную искру. Я почувствовала, что начинаю улыбаться, как полная дура, и тут же прикусила губу, беря себя в руки. — Ну ладно, так уж и быть, — деловито хлопнула я в ладоши, скрывая смущение. — В качестве извинений сделаю тебе массаж лица. И поверь мне, он тебе очень понравится, так что отказы не принимаются. Он ничего не сказал. Просто продолжал смотреть на меня своим тяжелым, нечитаемым взглядом. Я подошла, взяла его за большую, теплую ладонь и потащила к туалетному столику. Усадив тысячелетнего монстра на пуфик перед зеркалом, я достала свой арсенал. Это был полный сюрреализм. Я наносила на лицо самого опасного существа очищающие крема, сыворотки и увлажняющие маски, абсолютно игнорируя его тихое, недовольное ворчание и попытки отказаться. Я вошла в раж. Мои пальцы плавно скользили по его скулам, вискам и линии челюсти, делая обещанный расслабляющий массаж. И всё это время, пока я была сосредоточена на процессе, Микаэль неотрывно, изучающе смотрел на мое лицо в отражении зеркала. Я упорно делала вид, что не замечаю этого прожигающего взгляда. Закончив процедуры, я подошла к шкафу. Выудив оттуда запасную черную рубашку Деймона (у меня их скопилась приличная коллекция) и строгие брюки отца, я всучила одежду Микаэлю и тактично вышла в коридор. Через пару минут дверь скрипнула. Я обернулась и мысленно присвистнула. Рубашка Сальваторе сидела на нем как влитая, подчеркивая ширину плеч, а темные брюки удлиняли и без того высокий силуэт. — Боже, какой красивый, — абсолютно искренне выдохнула я, оглядывая его с ног до головы. — И как только мои прабабки могли променять тебя на тех Первородных, которых я, к своему огромному счастью, пока еще не видела? Это же преступление против эстетики! На губах Микаэля расцвела медленная, самодовольная улыбка. Он выглядел как сытый, невероятно опасный кот, которого только что почесали за ушком. — Ладно, раз уж мы привели тебя в божеский вид и у нас есть такая возможность... идем со мной. Покатаю тебя на машине, — скомандовала я. Мы сели в мой форд. Я за рулем, тысячелетний колдун — на пассажирском сиденье. Мы доехали до торгового центра Мистик Фоллс, который в этом отражении был абсолютно пустым и тихим. Я таскала его по бутикам, заставляя примерять современные джинсы, куртки и пальто, собирая для него идеальный гардероб. Он покорно надевал всё, что я ему давала, лишь изредка саркастично выгибая бровь. Спустя пару часов я без сил рухнула на стул в зоне фуд-корта. В моих руках дымился стаканчик с кофе, который я сама себе сделала за пустой барной стойкой кофейни. Я сделала глоток, и внезапно терпкий вкус кофе ударил по воспоминаниям. Я посмотрела на пустой столик напротив. Мы с мамой часто сидели именно здесь после наших совместных шоппингов. Она всегда брала латте и смеялась над моими шутками. Грусть сдавила горло тяжелым, колючим обручем. Весь этот веселый маскарад с переодеваниями вдруг показался мне жалким способом сбежать от реальности. Я опустила стаканчик на стол и подняла глаза на Микаэля, который сидел напротив в идеально сидящем пальто. Вся моя дерзость куда-то улетучилась. — Микаэль... — мой голос прозвучал тихо, с едва уловимой дрожью. — Я тебя, конечно, понимаю. Твое одиночество. Но... пойми и меня тоже. Меня там, в моем мире, ждут. Моя мама, друзья... Деймон. Меня нет там уже почти десять часов. Они, наверное, сходят с ума. Я сглотнула подступивший ком в горле и посмотрела ему прямо в глаза: — Может... ты всё-таки выпустишь меня? Микаэль замер. Он смотрел на меня очень долго. В его темных глазах боролись тысячелетний эгоизм и что-то совершенно иное, человеческое, что я разбудила в нем за эти несколько часов. Наконец, он медленно поднялся из-за стола. — Идем со мной, — коротко бросил он. Мое сердце подпрыгнуло к самому горлу. — Ну наконец-то! — я вскочила следом, чуть не опрокинув кофе. И тут же, испугавшись, что задела его гордость, быстро затараторила: — Нет, ты не подумай ничего такого! Просто... я правда очень хочу побыстрее домой. Он ничего не ответил. Просто развернулся и пошел вперед. Через двадцать минут мы снова стояли в гостиной особняка Сальваторе. Микаэль подвел меня к огромному старинному зеркалу, висевшему над камином. — Можешь выходить, — глухо произнес он, глядя на гладкую поверхность стекла. — Что? — я опешила, переводя взгляд с него на зеркало. — Могу выходить прямо тут? Так просто? — Да. Присмотрись, — он чуть отошел в сторону. Я с замиранием сердца сделала шаг к зеркалу, вглядываясь в свое отражение. Но внезапно поверхность пошла легкой рябью, словно вода от брошенного камня. Мое отражение исчезло, а вместо него... Я ахнула, прижав ладони ко рту. По ту сторону стекла, в реальной гостиной Сальваторе, на кожаном диване сидела Кэтрин Пирс. На её губах играла фирменная, стервозная ухмылка, а в руке она лениво покачивала стакан с бурбоном Деймона. — Офигеть... — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от вампирши. Я резко обернулась к Микаэлю: — Через зеркала можно видеть всё, что происходит там, в реальном мире? Он молча кивнул. — Теперь понятно, почему ты не стал абсолютно психованным овощем за эту тысячу лет, — пробормотала я, снова глядя на Кэтрин. — Но видеть людей, наблюдать за их жизнями и не сметь сказать им ни слова... Господи, это даже сложнее, чем просто быть в пустоте. Микаэль снова кивнул. В его глазах мелькнула тень той самой агонии, которую я видела в его воспоминаниях. Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри разливается странная смесь благодарности и сожаления. Я открыла рот, чтобы сказать ему прощальные слова. Сказать, что мне жаль. Сказать хоть что-то важное напоследок... Но я не успела произнести ни звука. Губы Микаэля вдруг изогнулись в кривой, абсолютно нечитаемой ухмылке. И прежде чем я успела осознать, что происходит, его рука легла мне между лопаток, и он резко, с силой толкнул меня прямо в гладкую поверхность зеркала. Стекло не разбилось. Оно поглотило меня. Последнее, что я увидела, падая вперед, — это его лицо. Я смотрела на него с абсолютным шоком и горьким чувством предательства. А затем меня поглотила холодная, беспросветная тьма.