Гемофобия

Тягучая ретро-мелодия оборвалась, и из колонок полился классический, торжественный вальс. «Да уж, просто идеальная песня, ничего не скажешь», — мысленно фыркнула я, чувствуя, как от раздражения сводит челюсти. Танцевать с ним вальс, кружиться под прицелом чужих взглядов и играть в эту больную, извращенную романтику в мои планы категорически не входило. Хватит с меня. Я сделала резкое движение назад, пытаясь вырвать свою руку из его пальцев и развернуться к выходу. Но Клаус даже не дрогнул. На его губах расцвела та самая дьявольская, снисходительная улыбка. Он чуть потянул меня на себя, и это движение было настолько плавным, но в то же время непреодолимо сильным, что я по инерции шагнула обратно, оказавшись прижатой к нему еще ближе, чем раньше. Его рука уверенно и собственнически легла на мою спину, заставляя двигаться в такт музыке. Я стиснула зубы, понимая, что вырваться физически без драки не выйдет. Ладно. Хочет танцевать — потанцуем. Но я не собиралась делать этот танец приятным. Я вскинула голову, смерив его ледяным, полным презрения взглядом, и подалась чуть вперед, чтобы мой шепот предназначался только для него. — Если ты думаешь, что своим необычным поведением и этими мягкими улыбочками сможешь меня расслабить, то ты полный идиот, Майклсон, — прошипела я, чеканя каждое слово. — Знай: в любой момент, стоит тебе только моргнуть, я воткну свои два пальца прямо в твои глаза, и ты больше никогда не увидишь этот прекрасный мир. Хватит играть со мной. Клаус чуть приподнял бровь, продолжая плавно вести меня по залу, но я не дала ему вставить и слова. Мой гнев искал выхода. — Какого фига ты вообще сюсюкаешься со мной? — мой голос сочился ядом. — Где твоя знаменитая, тысячелетняя ненависть? Где жажда крови, о которой мне прожужжали все уши? Или я, по-твоему, недостаточно хороша и не достойна твоей ярости? Думаешь, я просто хрупкая куколка в красивом платье? Если ты меня недооцениваешь, предупреждаю: ты об этом очень сильно пожалеешь. Меня бесило это до дрожи. Я готовилась к схватке с монстром, а он ведет себя так, словно мы на светском приеме! «Может, эта дурацкая толпа школьников мешает ему сорваться? Он же не будет устраивать кровавую баню на глазах у всего города?» — лихорадочно размышляла я, и от этого хотелось сбежать еще быстрее. Я ненавидела, когда меня не воспринимают всерьез. Но Клаус, видя мое искреннее, кипящее возмущение, лишь тихо и очарованно рассмеялся. Его совершенно не тронули мои угрозы. Он смотрел на меня сверху вниз с откровенной издевкой и не собирался отпускать. — Какая кровожадность, — бархатно протянул он, скользя взглядом по моей фигуре. — Ты злишься совершенно зря, любовь моя. Я просто наслаждаюсь моментом. И, к слову, твой наряд... это зеленое платье делает тебя абсолютно неотразимой. Я польщен, что ты так нарядилась, ожидая нашей встречи. — Не льсти себе, — огрызнулась я, криво усмехнувшись. — В мои планы абсолютно не входило тебе угождать. Мне просто захотелось выглядеть идеально. Знаешь, чтобы когда я буду убивать тебя, ты умер от рук по-настоящему красивой дамы. Я постаралась исключительно ради эстетики твоего предсмертного кадра. Вместо того чтобы разозлиться, Клаус вдруг сделал то, чего я совершенно не ожидала. Музыка набрала темп, и он, проигнорировав все мои колючки, резко, одним властным движением притянул меня к себе вплотную. Его рука скользнула с моей спины выше, пальцы зарылись в волосы у основания шеи, а вторая рука крепко обхватила за талию, практически вдавливая в свое тело. Он склонил голову, уткнувшись носом прямо в изгиб моей шеи. Я замерла, парализованная шоком. Он сделал глубокий, судорожный вдох. А затем еще один. И еще. Клаус дышал так, словно был умирающим от жажды в пустыне, а я была источником ледяной воды. Или нет... хуже. Он дышал, как конченый наркоман, дорвавшийся до своей любимой, запретной дозы. Запах моей крови — этот чертов аромат ванили и сирени — буквально сводил с ума, выкручивая инстинкты на максимум. Он тяжело выдохнул мне в кожу, и его рука на талии сжалась так сильно, что я охнула, чувствуя его горячие, наглые пальцы, которые собственнически и грубо скользнули по моему боку. Меня словно окатило кипятком. Я ожидала чего угодно. Угроз, удара, попытки свернуть мне шею. Но только не этого! Он не имел права так нагло, так грязно вдыхать мой запах и лапать меня! «Ну всё. Ты труп», — ледяная ярость затопила мое сознание, выжигая остатки страха и сомнений. Я прекрасно понимала, что физически он сильнее меня в миллион раз. Я не смогу его оттолкнуть. Поэтому я ударила тем, от чего не защитит ни вампирская скорость, ни первородная неуязвимость. Я закрыла глаза, мысленно пробивая барьер в Зазеркалье. Микаэль. Я вцепилась в пульсирующую, черную, пропитанную тысячелетней злобой магию Императора Смерти и рванула её на себя, как чеку от гранаты. Энергия ледяным ядом прокатилась по моим венам. Я не стала бить физически. Я ударила прямо по его мозгу. Всю эту чудовищную, темную мощь я обрушила на разум Клауса, формируя из магии Микаэля ментальные тиски, и сжала их с такой силой, словно хотела раздавить его череп изнутри. Клаус резко, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его глаза распахнулись. Хватка на моей талии мгновенно ослабла. Дикая, невыносимая агония ударила по его мозгу. Я видела, как в его темных глазах вспыхнул шок, смешанный с чистой, первобытной болью. Он не закричал — его первородная гордость не позволила бы ему издать ни звука в толпе, — но его челюсти сжались так сильно, что, казалось, сейчас треснут кости. Он пошатнулся. Его руки инстинктивно метнулись к голове. А в следующую секунду Никлаус Майклсон — самое опасное существо на планете — рухнул передо мной на колени, тяжело дыша и судорожно сжимая виски, не в силах сопротивляться давлению черной магии. Откат от удара мгновенно ударил по мне. Перед глазами поплыли черные круги, к горлу подступила тошнота, а колени предательски дрогнули. Я пошатнулась, но заставила себя устоять на ногах. С трудом выровняв дыхание, я посмотрела сверху вниз на стоящего на коленях Клауса. Мой взгляд был абсолютно ледяным, пустым и брезгливым. В этот момент я смотрела на него не как на первородного, а как на жалкую букашку, которую только что придавила тапком. Я не стала ничего говорить. Я просто развернулась на пятках и, прорезая толпу застывших от недоумения школьников, быстрым шагом направилась к выходу из спортивного зала. Мне нужно было в женский туалет. Срочно. Мне нужно было смыть с себя это ощущение его горячих пальцев, его дыхание на моей шее и этот мерзкий, душащий запах его одеколона.

***

В женском туалете было пусто и невыносимо ярко. Дешевые люминесцентные лампы больно резали глаза после интимного полумрака школьного спортзала. Я влетела внутрь, едва не снеся плечом пластиковую дверь, и тут же бросилась к раковине. Дрожащими от магического отката руками я выкрутила вентиль на полную мощность. Ледяная вода с шипением ударила по фаянсу. Я принялась остервенело, почти до красных пятен тереть шею и бок — те самые места, где всего пару минут назад по-хозяйски покоились его пальцы. Мне казалось, что запах его дорогого одеколона въелся мне прямо под кожу, смешавшись с моим собственным ароматом. Я подняла взгляд на свое отражение. Бледная, взлохмаченная, с бешено колотящимся пульсом на шее. И в голове на повторе бился только один, мать его, вопрос: какого черта это сейчас было? Опять таки самый главный вопрос вечера... Где его знаменитая, воспетая в легендах тысячелетняя ненависть? Где тот неконтролируемый, кровожадный монстр, которым Элайджа, Роуз и весь мой личный «Отряд Самоубийц» пугали меня до седых волос? Они же хором клялись, что Клаус Майклсон — это машина для убийств. Что стоит ему только увидеть мое лицо — лицо женщин, которые ломали его планы, — как он тут же впадет в слепую ярость и открутит мне голову чисто из спортивного интереса. Но все их слова, все предупреждения оказались абсолютным, эталонным бредом. Я эмпат. Я умею читать то, что люди и нелюди прячут за своим фасадом. И там, на танцполе, когда он прижимал меня к себе, я чувствовала от него что угодно, только не ярость. Я ждала удара ледяной ненависти, а наткнулась на обволакивающее тепло. Интерес? Да. Голодное восхищение? О, еще бы. Он смотрел на меня и вдыхал мой запах так, словно я была его личным, дефицитным сортом героина. Этот сумасшедший вампир совершенно не ненавидел мое лицо. Он его «жаждал». Я плеснула ледяной водой в лицо, пытаясь остудить закипающий мозг. Зачем тогда весь этот спектакль? Если он так меня хочет, зачем эти нежные поглаживания, вальс, этот вкрадчивый бархатный голос? И тут меня осенило. Пазл со щелчком встал на свое место, да так резко, что я даже усмехнулась собственному отражению. Память услужливо подкинула мне картинку из недавнего прошлого. Званый ужин. Элайджа. Я вспомнила, как стояла перед старшим Майклсоном, заглядывала в его темные глаза, мило улыбалась и дарила поцелуй, полный фальшивой надежды и тепла. Я мастерски усыпляла его бдительность, прикармливала его доверие, прекрасно зная, что через пару часов ему всадят проклятый кинжал прямо в сердце. Классический прием: дай жертве почувствовать себя в безопасности, а потом убей. «Ах ты ж сукин сын», — мысленно протянула я. От того факта, что Клаус прямо сейчас пытался провернуть со мной «мой же собственный трюк», у меня в прямом смысле слова полыхнул пердак. Возмущению просто не было предела! Меня взбесило даже не то, что он, скорее всего, всё равно планирует меня прикончить или использовать — это было ожидаемо. Меня взбесило, что он держит меня за наивную идиотку, которую можно расслабить дешевым флиртом, вальсом и сладкими речами про красивое платье. Я вырвала из диспенсера бумажное полотенце и с силой вытерла руки. «Так, Лана, соберись. Эмоции сейчас — это непозволительная роскошь.» Нужно было мыслить абсолютно трезво. Если этот древний манипулятор реально решил сыграть со мной в игру «расслабь жертву перед убоем», мне нужно срочно ломать его чертов сценарий. Я выучила эти правила еще до того, как он заявился в Мистик Фоллс, и я категорически не позволю ему играть со мной в мои же игры. Если он хочет войны — он её получит, но я заставлю его сбросить эту фальшивую галантную маску как можно быстрее. Я стояла перед раковиной, сверля взглядом собственное бледное отражение в зеркале. Вода продолжала с шумом утекать в сток, но этот звук не мог заглушить давящий, вибрирующий шепот в моей голове. Микаэль. Его недовольное, искаженное гневом лицо, казалось, проступало прямо на помутневшем стекле, накладываясь на мои собственные черты. — «Убей его... прикончи,» — твердил он с навязчивостью древнего фанатика, и от его голоса у меня начинала пульсировать вена на виске. — «Возьми мою силу! До того как он убьет тебя, убей его сама. Не глупи, Лана!» Я стиснула зубы и жестко, возводя ментальную стену, проигнорировала его. Пусть беснуется в своем Зазеркалье сколько влезет, брызгая ядовитой слюной. У меня есть выбор. Я не его марионетка, и как поступить со своей жизнью и со своим врагом — я знаю сама. Я выключила воду. Наступила звенящая тишина, прерываемая лишь гудением люминесцентных ламп. Долго раздумывать было нельзя. Я знала, что Клаус не ушел. Он либо уже бесшумно идет по моему следу, либо терпеливо, как сытый хищник, ждет меня за этой самой пластиковой дверью, предвкушая продолжение своего больного спектакля. Он хочет играть. Хочет видеть мою реакцию, хочет растягивать это садистское удовольствие, наслаждаясь своей властью и моим замешательством. «Ну уж нет. Я не буду твоей мышкой», — холодно подумала я. Я приняла абсолютно глупое, безумное, но в то же время самое эффективное решение из всех возможных. Я была уверена в своей силе и в том, что смогу за себя постоять, но даже если в итоге я не справлюсь и проиграю этому тысячелетнему монстру, я точно не позволю ему наслаждаться процессом. Если он хочет крови — пусть подавится ею прямо сейчас, без прелюдий. Я заставлю его сорвать эту фальшивую маску джентльмена. Я открыла свой маленький клатч, сиротливо лежавший на краю раковины. Мой взгляд упал на небольшое пудренице с зеркальцем. Не дав себе времени на сомнения, я вытащила его, обернула бумажным полотенцем, чтобы приглушить звук, и с силой ударила им о край фаянсовой раковины. Раздался глухой хруст. Я развернула бумагу и осторожно, чтобы не порезаться раньше времени, вытащила самый длинный и острый осколок зеркала. Сердце предательски екнуло. Я ненавидела кровь. Сама мысль о том, чтобы причинить себе боль, вызывала отторжение, но злость на Майклсона была сильнее любых страхов. Я закатала рукав своего платья, обнажая предплечье. Сделала глубокий, прерывистый вдох, собирая всю свою волю в кулак. Раз. Два. Три. Я с силой, не жалея себя, полоснула острым краем стекла по коже. Резкая, обжигающая боль заставила меня тихо зашипеть сквозь стиснутые зубы. Кожа разошлась, и из глубокой царапины тут же выступила густая алая кровь. Она быстро собиралась в тяжелые капли, скользя по руке вниз. Я сама не чувствовала того пресловутого, сводящего с ума аромата ванили и сирени. Для меня это пахло лишь железом и паникой. Но я прекрасно знала, как это работает. Для любого сверхъестественного существа этот запах был подобен разорвавшейся бомбе. Он волнами расходился на мили вокруг, проникая сквозь стены и маня к себе каждую голодную тварь в этом чертовом городе. Я отбросила окровавленный осколок в раковину. Боль отрезвляла. Толкнув тяжелую пластиковую дверь, я решительно шагнула из яркого туалета в полутемный школьный коридор. Клаус стоял в самом его конце. Я увидела, как в ту же секунду, когда запах моей пролитой крови достиг его рецепторов, его расслабленная, снисходительная поза дала трещину. Он замер, словно на полном ходу влетел в невидимую бетонную стену. Он тысячу лет жил на этом свете. Он уже чувствовал нечто подобное — тысячелетие назад этот запах исходил от Жанны, и пятьсот лет назад — от Марии. Но моя кровь из-за моей глубокой, противоестественной связи с черной магией Микаэля была для него в разы гуще, чище и невыносимо вкуснее. Запах ударил по его первородным инстинктам с такой чудовищной силой, что мгновенно, безвозвратно сорвал с него маску человека. Сверх-голод взял верх. Я видела это даже с другого конца коридора. Он не набросился на меня, его словно пригвоздило к полу, но его лицо на глазах превратилось в лик монстра. Черные, уродливые вены стремительно вздулись под глазами, радужка налилась хищным кроваво-красным цветом, а челюсти инстинктивно приоткрылись, выпуская наружу длинные клыки. Он стоял там, тяжело, со свистом вздымая грудь, и жадно, как оголодавший дикий зверь, втягивал этот запах, не в силах сдвинуться с места. В его потемневших глазах читался первобытный голод и абсолютное непонимание того, зачем я сама, добровольно сорвала эту чеку. Он не понимал, что я просто хотела быстрее закончить его дешевую игру. Я приподняла окровавленную руку так, чтобы он точно её видел. Мой голос, холодный, пропитанный сарказмом и вызовом, эхом разнесся по пустому коридору: — Хватит играть в игры, Майклсон. Убей меня быстрее, и тогда я тоже попытаюсь увести тебя в ад с собой. Бон аппетит. Я стояла, вытянув окровавленную руку, и ждала. Секунда. Вторая. Третья. Тяжелые, густые капли крови с тихим, влажным звуком разбивались о потертый школьный линолеум. Кап. Кап. Кап. Этот звук в звенящей тишине пустого коридора казался оглушительным. Клаус не двигался. Он всё так же стоял в другом конце коридора, тяжело дыша и гипнотизируя взглядом красные пятна, расцветающие у моих ног. Его лицо было обезображено вампирской сущностью: черная паутина вен под глазами, жуткая багровая радужка, хищно обнаженные клыки. Но он... просто стоял. Как вкопанный. Как статуя, которую забыли выключить из розетки. Моя злость, и без того кипевшая на пределе, начала стремительно перерастать в глухое, жгучее раздражение. Это было уже ни в какие ворота. Я тут, вообще-то, чеку сорвала. Я порезала собственную плоть, преодолевая дикую неприязнь к виду крови. Я толкнула пафосную речь, достойную финала голливудского блокбастера, стояла тут, истекая кровью, как жертвенный агнец... а он устроил гляделки! — Ты что, оглох, Майклсон? — язвительно бросила я, делая шаг навстречу. Мой голос разрезал тишину, как стеклорез. — Или твой хваленый тысячелетний возраст дает о себе знать, и у тебя начались проблемы с реакцией? Я пустила кровь. Я стою прямо перед тобой. Давай, покажи мне ту самую знаменитую жестокость, которой вы все так гордитесь! Или ты способен только по темным углам зажимать, в глазки заглядывать и вальс танцевать? Какое жалкое зрелище. Великий и ужасный гибрид боится запаха крови... Моя словесная пощечина, пропитанная чистейшим ядом и сарказмом, сработала безотказно. Терпение Клауса лопнуло. Он издал глухой, почти звериный рык, от которого по спине пробежали мурашки, и в ту же долю секунды пространство между нами схлопнулось. Он рванул ко мне на немыслимой, смазанной вампирской скорости. Воздух в коридоре буквально взвыл от его рывка. Я даже не успела моргнуть, лишь инстинктивно сжала челюсти, готовясь принять удар, чтобы в следующую секунду вцепиться в его разум остатками магии Микаэля. Но удара от Клауса не последовало. Вместо этого меня с огромной силой, словно товарным поездом, сбило с ног чем-то другим. Я рухнула на пол, больно ударившись бедром и плечом, проехавшись по скользкому линолеуму и чудом не приложившись затылком о стену. — Какого черта... — прошипела я, жмурясь от вспышки боли в ушибленном плече. Я резко подняла голову и замерла. Прямо передо мной, закрывая меня своей широкой спиной от разъяренного Клауса, стоял Элайджа. В своем безупречном, возмутительно дорогом костюме, на котором не было ни единой пылинки. Но в отличие от Клауса, чье лицо исказила звериная жажда, Элайджа выглядел пугающе, нечеловечески спокойным. Никаких черных вен под глазами. Никаких обнаженных клыков. Лишь идеальная осанка и смертоносный, железобетонный контроль. Запах моей крови, этот проклятый аромат, сводящий с ума сверхъестественных существ, бил по нему ничуть не слабее, чем по его младшему брату. Но Элайджа титаническим усилием воли подавлял свои инстинкты хищника, чтобы стать щитом между мной и угрозой. Мой эмпатический дар, обостренный до предела после использования магии, мгновенно потянулся к нему. Я ждала удара чужой тьмы, напряжения, угрозы, но вместо этого меня окатило волной невероятного, глубокого тепла. От Элайджи исходила такая аура спокойствия и надежности, что у меня на секунду перехватило дыхание. Это было то самое, давно забытое чувство абсолютной безопасности, которое я испытывала в детстве рядом с отцом. Когда ты точно знаешь: что бы ни случилось, какие бы монстры ни прятались под кроватью — этот человек не даст тебя в обиду. Я чувствовала его человечность, его неприличный, почти старомодный долг передо мной. Сквозь его тысячелетнюю сдержанность пробивались нотки удивительной нежности и легкого, уверенного собственничества — не тиранического, а защитного. Рядом с ним мой паникующий мозг наконец-то выдохнул, и внутри разлилась уверенная мысль: «Всё будет хорошо». С каких пор я вообще начала испытывать к нему такие эмоции? Я не знала. Но почему-то именно сейчас, глядя на его спину, я поняла, что этот фундамент строился во время каждой нашей встречи. Я вспомнила тот жуткий подвал. Он только-только очнулся, вытащив проклятый кинжал из своей груди. Его сжигал первородный вампирский голод, но он сдержался. Он не испил моей крови. Вместо этого он подарил мне поцелуй. И даже когда я, испугавшись, сорвала этот поцелуй и ушла, он не бросился за мной вдогонку. Позже, у его дома, он благородно согласился «забыть» ту слабость, поклявшись, что, несмотря ни на что, будет меня защищать. Все наши предыдущие встречи незаметно подарили мне это удивительное чувство. Я впитывала эту надежность неосознанно, но именно сегодня, сидя на полу, до конца всё осознала. Да, я прекрасно понимала, что между нами есть огромное количество тяжелых «но». И всё же мне с лихвой хватило того, что я уже от него получала. Его идеально спокойное лицо — лицо, которое сейчас, я была уверена, требовало от него колоссальных усилий воли, чтобы не сорваться на мой запах — лишь подтверждало мои мысли. Я была поражена и, к своему собственному удивлению, отчасти счастлива, что он оказался здесь. Испытывала ли я за эти мысли вину перед Деймоном? Нет. Сейчас у нас с Сальваторе всё было слишком сложно и запутанно. Чувства, которые дарил мне Деймон, были совершенно другими — это был огонь, надрыв, дикая эмоциональная амплитуда. Я люблю его, это неизменно. Но, к моему огромному сожалению и жгучему внутреннему стыду, я вынуждена была признать правду: теперь я чувствовала себя в безопасности не только рядом с Деймоном. Я чувствовала эту безопасность рядом с Элайджей. — Я дал слово, что ей не причинят вреда, Никлаус, — голос Элайджи прозвучал тихо, бархатно, но от этой обманчивой мягкости веяло абсолютной непреклонностью. Он не повышал тона. Сначала слово — потом действие. В этом был весь его благородный кодекс. — И я всегда держу свои обещания. — Отойди от неё, Элайджа, — прорычал Клаус. Его голос вибрировал от дикой, сдерживаемой злости. Я смотрела на спину Элайджи, который защищал «невинную жертву». Жертву, которая пять минут назад пыталась сварить мозги его брата древнеримской черной магией. Забавно. Но еще забавнее было то, что говорил Элайджа, и как на это реагировал Клаус. Старший Майклсон был абсолютно, железобетонно уверен, что гибрид меня ненавидит. Что он хочет меня убить чисто из спортивного интереса, из мести или потому, что я путаюсь под ногами. Элайджа озвучивал ровно то, что последние недели мне вбивал в голову мой так называемый «Отряд Самоубийц» — Елена, братья Сальваторе, Роуз. Все они наперебой кричали: «Лана, он хочет твоей смерти! Он ненавидит тебя!» И я поверила. Я накрутила себя до состояния паранойи. Выстроила в своей голове грандиозный, трагичный сценарий, в котором я — героическая мученица, идущая на плаху, а он — безжалостный палач. Я настолько внушила себе, что его конечная цель — это моя мучительная кончина, что пошла и порезала себе руку в туалете! Устроила эту дешевую драму с кровью и криками «увидимся в аду», абсолютно уверенная, что делаю эффектный предсмертный ход. А теперь... теперь я смотрела на лицо гибрида, выглядывающее из-за плеча Элайджи, и адреналиновая пелена окончательно спадала с моих глаз. До меня с убийственной иронией доходило, как же сильно я облажалась. Взгляд Клауса метался к моей окровавленной руке. В нем не было ненависти. Когда он летел ко мне по коридору, он не целился мне в горло. Моя эмпатия, наконец пробившаяся сквозь страх, дала четкий и ошеломляющий ответ: он хотел исцелить эту рану, которая сводила его с ума. Исцелить меня, чтобы я жила дальше, чтобы не умерла от потери крови и не стала легкой добычей для какого-нибудь случайного бродячего вампира. Он так рванул ко мне не потому, что хотел испить моей крови, а потому, что я сама вынудила его это сделать. Он рванул с мыслью помочь, а никак не убить. Всё, что я считывала с него раньше и принимала за изощренную садистскую игру, вдруг обрело ясный смысл. Осознание собственной глупости обрушилось на меня ледяным душем. «Господи, какая же я идиотка, полная дура», — мысленно застонала я. Лана Миллер развела эту невероятную истерику на ровном месте, не видя всей картины, и была глупа как никогда. Оказалось, что монстр под кроватью пришел не за тем, чтобы меня сожрать — его просто непреодолимо тянуло ко мне. Никлаус Майклсон не хотел моей смерти, и тем более этот сумасшедший древний не хотел причинить мне зло. Отчасти я даже не должна была этому удивляться, ведь прекрасно знала историю: мои прабабки, которые носили это лицо до меня, сделали всё, чтобы Майклсоны любили их слишком сильно. И теперь мне приходится из-за этого страдать, расхлебывая последствия их тысячелетних одержимостей. Эта мысль о чужой больной привязанности была, пожалуй, еще более жуткой, чем мысль о скорой смерти. Но, к счастью, в этом был и свой очевидный, прагматичный плюс: даже если я совершенно не боялась смерти, умирать мне сегодня точно не придется. — Ты не понимаешь, во что вмешиваешься! — рявкнул Клаус, делая шаг вперед. — Ты хоть чувствуешь, что она сделала? Ты чувствуешь её запах?! — Я чувствую лишь твою неспособность держать себя в руках, брат, — отрезал Элайджа с уничтожающим спокойствием, ни на миллиметр не сдвинувшись с места. Я спиной чувствовала его напряжение — ему было тяжело сопротивляться запаху моей крови, но его человечность и долг были сильнее инстинктов. — Твои импульсы предсказуемы. Оставь мисс Лану. Сейчас же. — Ты защищаешь её? Снова твое слепое благородство? — Клаус издал лающий смех. — Посмотри на неё! Она сама пустила себе кровь, чтобы спровоцировать меня! — Мои мотивы и её действия тебя не касаются, Никлаус, — ровно ответил Элайджа. — Я терплю твое существование только до тех пор, пока мне это выгодно. Но если ты сделаешь еще один шаг в её сторону, я остановлю тебя силой. Они сцепились взглядами. Два брата, тысячелетняя история предательств и обид, готовая вспыхнуть прямо здесь, в коридоре американской школы. Я сидела на полу, окутанная защитным теплом Элайджи, и чувствовала, как на меня наваливается дикая, всепоглощающая усталость. Откат от использования магии Микаэля выставил свой счет. В висках стучало, перед глазами всё плыло. Я глубоко уважала Элайджу. Я была бесконечно благодарна ему за это спасение, за это чувство безопасности, которое он мне подарил, сдержав свое слово. Но мой прагматичный мозг понимал: это их семейная драма. Если я останусь здесь, истекая кровью, я буду только усложнять ему задачу, сводя с ума обоих вампиров своим запахом. Крепко зажав порез ладонью, чувствуя, как липкая кровь просачивается сквозь пальцы, я стиснула зубы. Стараясь не издать ни звука, я медленно начала отползать назад по гладкому линолеуму. Взгляд Клауса был прикован к брату, а Элайджа, подобно каменной стене, полностью сосредоточился на угрозе передо мной. Я доползла до угла, опираясь здоровой рукой о стену, и тяжело поднялась на ноги. Колени предательски дрожали. Меня мутило. Я бросила последний, полный искренней теплоты и признательности взгляд на широкую спину Элайджи. Он пришел, когда я даже не просила. И теперь самое умное, что я могла сделать — это уйти с места своего позора, остановить кровь и позволить этому благородному первородному делать то, что он умеет лучше всего — держать ситуацию под контролем. Я скользнула за поворот, окончательно скрываясь из их поля зрения. Мрак школьного коридора поглотил меня. Я шла, прижимаясь к шкафчикам, и думала лишь о том, как бы не потерять сознание. Нужно было срочно промыть рану, остановить кровь и банально лечь спать. Желательно, на пару суток. А еще... мне нужно было подумать. Бретя к запасному выходу, я прокручивала в голове слова Клауса. «Я не собираюсь убивать её». Стыд за свою поспешную, идиотскую выходку смешивался с новым, пугающим любопытством. Я ошиблась. Вся моя стратегия была построена на ложном фундаменте. И теперь, когда я покинула сцену этого нелепого театра с позором, но живой, мне предстояло ответить на самый главный вопрос: если Клаус Майклсон не хочет моей смерти, то чего, черт возьми, он от меня хочет на самом деле? Ответ на этот вопрос страшил меня гораздо больше, чем перспектива быть убитой. Но сейчас у меня просто не было сил об этом думать. Я толкнула тяжелую дверь запасного выхода, впуская в лицо прохладный ночной воздух, и шагнула в темноту, оставляя Первородных разбираться с их бесконечными семейными травмами без моего участия.

***

Ночной воздух Мистик Фоллс ударил в лицо ледяной, отрезвляющей пощечиной. Как только тяжелая металлическая дверь запасного выхода школы с глухим лязгом захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от яркого света, гремящей музыки в стиле шестидесятых и двух тысячелетних вампиров, выясняющих свои семейные отношения, тишина пустой улицы показалась почти оглушительной. Я стояла на темной обочине, жадно глотая прохладный осенний кислород, и чувствовала, как с каждым тяжелым выдохом из меня уходит адреналиновое напряжение, оставляя взамен лишь звенящую, сосущую пустоту и нарастающую физическую боль. В правой, здоровой руке я до побеления костяшек сжимала свой телефон. Экран был абсолютно черным и безжизненным — я предусмотрительно выключила его тогда, оставив позади запертых друзей. Большой палец несколько раз почти бессознательно ложился на кнопку питания. Одно долгое нажатие — и экран загорится, а на меня обрушится лавина пропущенных звонков, истеричных голосовых сообщений и гневных текстовых тирад. Я живо представила, что сейчас происходит там, в моей гостиной. Елена, должно быть, заламывает руки, примеряя на себя корону главной страдалицы, причитая о том, как я могла пойти на верную смерть ради неё. Кэролайн наверняка бьется в панике, срывая голос и пытаясь найти лазейку. А Бонни... бедная Бонни, должно быть, уже довела себя до мигрени, пытаясь пробить барьер. Но я знала, что у неё ничего не выйдет. Черная магия Микаэля, была сильнее магии 1000 ведьм. Я всё просчитала идеальнее некуда. Они ведь на полном серьезе собирались использовать Бонни как магическую ядерную боеголовку против Клауса, рискуя её жизнью. Слушая этот убогий план, я едва сдерживала желание пробить себе лицо фейспалмом. И тогда я нагло, прямо глядя им в глаза, солгала. Сказала, что никуда не пойду. Заявила, что у меня глубокая депрессия после расставания с Деймоном, и мне плевать на танцы. Они схавали это за милую душу, даже не подозревая, что я иду туда в гордом одиночестве, готовая рвать глотки. Собрать их всех вместе оказалось до смешного легко. Наживка в виде «винтажных украшений» для Кэролайн и драматичного прощания с «последними напутствиями» сработала на сто процентов. А потом я просто вышла за дверь и обратилась к моему личному карманному психопату. Весело было однозначно. «Друзьям нужно помогать, Мики!» — вспомнила я свои собственные слова, брошенные древнеримскому магу, и губы сами собой дернулись в кривой усмешке. Он тогда поворчал, но дал мне формулу барьера. Барьера, который не просто запирал двери, а поглощал любую магию, направленную против него. Чем больше Бонни будет колдовать, тем сильнее будет становиться клетка. Мои друзья были в абсолютной, железобетонной безопасности. И они будут ненавидеть меня за это до конца своих дней. Или же прибьют меня, не дождавшись моей старости. Они будут ненавидеть меня за мое самоуправство. За то, что я лишила их права выбора и обманом заперла в четырех стенах, пока сама пошла играть в героя. И, честно говоря, они имеют на это полное право. Но думать об этом сейчас, стоя на темной улице с пульсирующей раной на руке, у меня не было ни малейшего желания. Мой лимит на чужие драмы, обиды и выяснения отношений на сегодня был исчерпан до самого дна. Если я сейчас включу телефон, я просто не выдержу этого давления. Разбираться с их обидами, оправдываться и выслушивать морали я буду завтра. Или послезавтра. Я передернула плечами, отгоняя фантомные голоса друзей, и заставила свои непослушные ноги двигаться. Мой путь лежал к особняку Сальваторе. Ирония этой ситуации была настолько густой, что её можно было резать ножом. Единственное место в этом проклятом городе, где я могла сейчас надежно спрятаться, промыть раны и отлежаться в тишине, принадлежало тем самым вампирам, которых я нейтрализовала первой. Я вспомнила, как незаметно пробралась в их дом и влила свой «фирменный коктейль» в графин с бурбоном. Конские дозы снотворного, щедро сдобренные моей собственной, магически заряженной кровью. «Она усыпит их так глубоко, что они не проснутся до завтрашнего дня», — так сказал Микаэль, и в этом я ему верила. Перед тем как пойти на фальшивую встречу с Алариком в «Мистик Гриль», я вернулась в их особняк, чтобы проверить результат. И как я помню, они действительно дрыхли. Стефан вырубился в кресле, а Деймон лежал на диване. Я помнила, как смотрела на спокойное, безмятежное лицо Деймона во сне, без этой его вечной циничной ухмылки или разбитого выражения, которое разрывало мне сердце днем ранее. В груди тогда привычно екнуло. Я любила этого идиота так сильно, что готова была отравить его собственными руками, лишь бы он не полез под пули Клауса ради меня. Я заботливо укрыла их пледами, прошептав: «Сладких снов, мальчики. Когда вы проснетесь, всё уже закончится». И вот теперь я, побитая, обессиленная и истекающая кровью, плелась в их же дом, чтобы упасть на один из этих диванов. Остановившись на секунду под тусклым, мигающим светом одинокого уличного фонаря, я прислонилась спиной к прохладному столбу и перевела дыхание. Левая рука, по которой я сама же с энтузиазмом маньяка полоснула осколком зеркала, горела адским огнем. Кровь продолжала медленно, но верно сочиться из глубокого пореза, пачкая нежно-зеленую ткань моего идеального ретро-платья и липко собираясь между пальцами. — Черт бы побрал эту гемофобию и мою тягу к театральным эффектам. Откуда у меня такая тяга к драматизму, аж бесит, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота от одного только запаха железа. Зажав телефон подмышкой, я свободной рукой неуклюже порылась в своем крошечном клатче. Пальцы наткнулись на что-то гладкое и шуршащее. Хвала всем богам и моей параноидальной привычке носить с собой аптечку мини-формата из-за вечно натирающих новых туфель. Я вытащила на свет пару обычных бактерицидных пластырей. Зубами разорвав бумажную упаковку, я с трудом, трясущимися от слабости и адреналинового отката пальцами, кое-как залепила порез крест-накрест. Это была абсолютно смешная, жалкая и ничтожная защита. Кровь почти мгновенно пропитала тонкую марлевую подушечку, проступив на пластыре темным пятном. Этот кусок липкой ленты никак не мог сдержать тот сумасшедший, сводящий с ума сверхъестественный аромат, который моя кровь излучала в ночной воздух. Я знала, что сейчас к сожалению фонила на весь Мистик Фоллс, как гигантский мигающий неоновый маяк с надписью «Бесплатный шведский стол для всех желающих». Но, по крайней мере, тяжелые красные капли перестали падать на серый асфальт, оставляя за мной очевидный след. Я оттолкнулась от столба и побрела дальше по темной обочине. Тихий шелест листьев под ногами и редкое стрекотание ранних весенних насекомых были единственными звуками в этой ночи. Шаг за шагом, концентрируясь на том, чтобы просто переставлять тяжелые, как свинец, ноги, я начала прокручивать в голове события этого безумного, абсолютно сюрреалистичного вечера. Мой прагматичный, аналитический мозг, наконец-то избавившись от давления черной магии Микаэля и слепого страха, включился на полную мощность, вынося самой себе окончательный, безжалостный вердикт. Я, Лана. Девушка, которая всегда гордилась своим трезвым умом. Человек, который просчитывал ходы наперед, мастерски врал, манипулировал тысячелетними духами через Зазеркалье и презирал истерику. Я... повелась. Я повелась на всеобщую панику этого проклятого города. Я позволила страху Кэролайн, чувству вины Елены и гиперопеке братьев Сальваторе проникнуть в мою голову и отравить мое собственное восприятие. Я сама себе, своими же руками, выстроила в голове грандиозный, трагичный сценарий, где я — героическая мученица, идущая на плаху, а Клаус Майклсон — безжалостный палач, который спит и видит, как бы оторвать мне голову чисто из спортивного интереса. А что в итоге? А в итоге оказалось, что этот тысячелетний монстр вообще не собирался меня убивать. Губы сами собой растянулись в слабой, кривой усмешке, которая в тишине ночной улицы прозвучала почти истерично. Если абстрагироваться от того незначительного факта, что прямо сейчас я едва перебирала ногами, рискуя умереть от потери крови и жесткого отката от древнеримской магии, то день выдался на редкость насыщенным. И даже... по-своему веселым. Нет, серьезно, если взглянуть на это со стороны! Картина маслом: я усыпляю двух вампиров, запираю друзей в магической клетке, иду на школьные танцы в шикарном платье, готовая умереть. Я встречаю самого опасного хищника в истории, который почему-то решает потанцевать со мной вальс, нежно держит за талию, вдыхает мой запах и делает комплименты моему наряду. Меня это бесит, потому что я-то настроилась на кровавую баню и жестокую смерть! Затем я, руководствуясь психопаткой в своей голове, выжигаю Клаусу мозги темной магией, ставя его на колени посреди танцпола. А потом... потом наступает апофеоз моей невероятной глупости. Я запираюсь в женском туалете, накручиваю себя до состояния невменяемости, разбиваю пудреницу и режу себе руку осколком зеркала! Выхожу в коридор, истекая кровью, смотрю на древнего вампира, у которого от моего запаха буквально сносит крышу и лезут клыки, и с невероятным, тошнотворным пафосом выдаю фразу: «Убей меня быстрее, увидимся в аду. Бон аппетит». Боже. Праведный. Боже. Лана Миллер славившейся своим характером, и абсолютно не любящая драму, поступила как королева драмы(Кэролайн была бы в шоке, или же радовалась бы, что ее подружка, тоже любит драматизировать). — «Это все вина всех, но не моя. Деймона, Стефана, всех всех, но не моя. Все потому что слишком я не была готова ко всему этому буму, магическому и к любовному.» —Начала я оправдываться в своей голове. Я остановилась посреди пустой дороги и закрыла лицо здоровой рукой, чувствуя, как щеки заливает румянец жгучего, невыносимого стыда. Это было настолько тупо. Настолько неловко, претенциозно и ужасно, что становилось искренне, до колик в животе смешно. Я буквально устроила драму века на абсолютно пустом месте! Я вела себя как стереотипная, истеричная главная героиня из самого дешевого подросткового романа, которую я сама бы первая высмеяла и раскатала по фактам. Моя предсмертная реплика теперь казалась мне таким диким, отборным кринжем, что хотелось с разбегу удариться головой о ближайший дуб, чтобы выбить это воспоминание из памяти. И вишенка на торте этого театра абсурда: после моего грандиозного представления с кровопусканием появляется Элайджа. Два Первородных брата начинают орать друг на друга, выясняя свои семейные травмы тысячелетней давности. Клаус кричит, что хочет спасти меня и что я принадлежу ему, Элайджа кричит про честь... А главная героиня этой шекспировской трагедии — то есть я — просто тихо, стекая по стеночке, отползает за угол и сбегает под шумок, пока они не видят. Единственное мое правильное решение за весь вечер, спасибо господи что я ушла оттуда, из своего позора по дальше. Тихий смешок вырвался из моей груди, мгновенно перейдя в сухой, лающий кашель. Грудь сдавило стальным обручем, легкие обожгло болью. Да уж, Лана. Завтра, если ты вообще доживешь до утра, тебе придется серьезно пересмотреть свои методы решения проблем и уровень собственной самооценки. Внезапно смех оборвался. Мир перед глазами резко вильнул в сторону, словно объектив камеры потерял фокус. Дорожная разметка, тусклые огни домов вдалеке, черные силуэты деревьев — всё это слилось в одну серую, мутную, вращающуюся карусель. Адреналин, который до этого момента искусственно поддерживал во мне жизнь и позволял рефлексировать над собственной тупостью, окончательно испарился из крови. На его место пришла безжалостная расплата. Потеря крови, физическое истощение и, что самое страшное, магический откат от использования черной энергии Зазеркалья всё-таки выставили свой финальный счет. Тело хрупкого человека просто не было предназначено для того, чтобы пропускать через себя такую концентрацию первобытной, тысячелетней тьмы и оставаться безнаказанным. Асфальт под ногами начал предательски раскачиваться, то поднимаясь к самому лицу, то проваливаясь в бездну, как палуба во время жестокого шторма. Дышать стало катастрофически тяжело. Воздух превратился в плотный, вязкий вакуум, который отказывался проникать в легкие. В ушах нарастал пронзительный, высокий звон, заглушающий даже шум моей собственной пульсирующей в висках крови. Колени мелко, бесконтрольно задрожали. Суставы словно превратились в жидкое желе. Я попыталась сделать еще один упрямый шаг, отчаянно цепляясь ускользающим сознанием за мысль о том, что огромный особняк Сальваторе уже близко, что мне нужно пройти всего одну чертову улицу. Я не могу, просто не имею права отключиться здесь, посреди пустой дороги, благоухая как первоклассный деликатес для любого клыкастого психопата. Но тело больше не подчинялось приказам разума. Батарейка села до нуля. Носок моей туфли запнулся о какую-то мелкую, невидимую в темноте трещину на асфальте. Этого ничтожно слабого толчка оказалось достаточно, чтобы окончательно разрушить мой и без того хрупкий баланс. Гравитация резко изменила свой вектор. Я почувствовала, как стремительно, неотвратимо падаю вперед и вниз. Мышцы отказались повиноваться и группироваться для падения. Я лишь инстинктивно, из последних жалких сил крепче прижала к груди выключенный телефон и крепко зажмурилась, обреченно ожидая жесткого, ломающего кости удара о холодный асфальт. Я знала, что этот удар выбьет из меня последние остатки сознания. Но удара не последовало. В самый последний момент, за неуловимую долю секунды до того, как мое лицо должно было впечататься в дорогу, реальность снова дрогнула. Порыв ветра, пахнущий лесом и чем-то неуловимо знакомым, ударил по растрепанным волосам. Чьи-то невероятно сильные, твердые руки уверенно и молниеносно перехватили меня в воздухе. Меня резко вздернули вверх, останавливая неминуемое падение, и крепко, почти бережно прижали к чужой, широкой груди. Ткань чужой одежды была мягкой, а тело под ней — обжигающе теплым, или это мне, замерзающей и дрожащей от потери крови, так только показалось в моем горячечном бреду. Я попыталась открыть налитые свинцом веки. Я отчаянно попыталась сделать глубокий вдох, чтобы уловить запах того, кто меня поймал. Мне нужно было понять, кто это. Враг, пришедший на манящий запах крови из-под моего жалкого пластыря? Кто-то из братьев Майклсон, кто успел закончить свою ссору быстрее, чем я доползла до спасительного дома? Или каким-то чудом это был Деймон, очнувшийся от моего коктейля? Но сил на анализ больше не осталось. Темнота, которая до этого лишь хищно кружила по краям зрения, теперь ринулась в самый центр, затапливая мой разум густыми, непроницаемыми чернилами. Звон в ушах стих, сменившись абсолютной, ватной тишиной. Мой уставший, перегруженный эмоциями и магией мозг просто щелкнул невидимым выключателем, сдаваясь на милость победителя. Я окончательно провалилась в спасительную, безмолвную бездну, забирая с собой лишь одно последнее ощущение — чувство чужих, надежных рук, которые не дали мне упасть.