Гемофобия

Тьма Зазеркалья, через которую меня тянула остаточная магия Микаэля, была похожа на густое, ледяное желе. Она выдирала из меня обрывки реальности — запах мокрого асфальта Мистик-Фоллс, пульсирующую боль в ушибленном плече, жуткое послевкусие от встречи с Первородными... Всё это стиралось, исчезало, пока меня засасывало на самое дно. А затем лед сменился обжигающим теплом. Мои легкие рефлекторно дернулись, втягивая воздух. Он был тяжелым, душным. Пахло не бензином и сыростью лесов Вирджинии, а терпким дымом горящих сосновых поленьев, дорогим мускусом, пчелиным воском и лавандовым маслом. Я открыла глаза, но моргнули чужие ресницы. Я попыталась пошевелиться и с удивлением осознала вес собственного — то есть, её — тела. Меня не сковывала привычная мешковатая черная худи. Мои плечи оттягивал тяжелый, невероятно дорогой бархат глубокого синего цвета. На груди мерцали массивные золотые подвески с необработанными рубинами, а каждый палец был унизан тяжелыми перстнями, которые холодили кожу. «Боже, как же давно этого не было... Сны о моих прабабках, я так по вам скучала», — мысленно фыркнула я с изрядной долей сарказма, ощущая знакомый привкус присутствия в чужом разуме. Я сидела в высоком резном кресле у огромного, во всю стену, камина. Огонь ревел, облизывая почерневшие камни, и отбрасывал дрожащие тени на гобелены. Судя по нарядам и окружающему убранству, это точно была Европа. А учитывая, что Жанна жила ровно тысячу лет назад, на дворе стоял дремучий одиннадцатый век. «Жанна...» — прошептало мое подсознание, и я почувствовала, как по позвоночнику пробежала странная дрожь. Я посмотрела на её руки, украшенные золотыми браслетами, и оценила тяжесть дорогих тканей. «Ого, кому-то повезло в этой жизни явно больше, чем мне», — пронеслось в голове. Хотя, зная наперед, какая участь ждет каждую из носительниц нашего лица, я быстро остыла. Судьба явно отсыпала ей все эти богатства авансом, прекрасно зная о той печальной и жестокой концовке, что уже дышала ей в затылок. Бедная Жанна. Мне не нужно было зеркало, чтобы знать, что она красива. Я и так это знала, потому что она носила лицо, которое теперь по праву принадлежало только мне. В конце концов, все мои прабабки давно сдохли, так и не дожив нормальной жизни. Так же я четко ощущала в ней ту самую природную харизму, которая передалась нам всем от Лилии. Лилия... единственная женщина из всей этой проклятой родословной, кто мне действительно нравился. Она была ближе мне по вайбу, по интересам. Остальных же женщин, чьи поступки намертво связали мою жизнь с этим дерьмом, я отчасти презирала. Дверь в покои со скрипом отворилась, и вошел тучный, богато одетый мужчина с поседевшей бородой. Её отец. Граф. Человек, чьего гнева боялись целые провинции. Но Жанна даже не встала. Она лишь медленно, по-кошачьи плавно повернула голову. — Моя маленькая птичка, — голос графа, обычно громовой и жесткий, смягчился до неузнаваемости. Я, эмпат, мгновенно просканировала его. И Жанна сделала то же самое. Мы обе почувствовали эту волну слепого, абсолютного обожания. И тут меня кольнуло. В этом мы с ней оказались похожи. Жанна тоже была типичной «папиной дочкой», любимой и избалованной. При мысли о собственном отце мне стало тоскливо и не по себе, но где-то глубоко внутри я криво ухмыльнулась. «Надо же, хорошо, что хоть у моей прабабки тоже был нормальный папаша», — порадовалась я. — Вы обещали мне новых арабских скакунов для прогулок, отец, — Жанна капризно надула губки, и я, запертая внутри неё, поразилась тому, насколько искренне и одновременно расчетливо это выглядело. — Но я вижу во дворе лишь скучных серых тяжеловозов. — Торговцы задержались в пути из-за размытых дорог, душа моя, — отец виновато развел руками, подходя ближе и целуя её в лоб. — Завтра всё будет. Жанна милостиво кивнула, принимая это извинение как должное. Сквозь стены ее разума я физически ощущал это, ей нравилось быть любимой. Нет, не так. Она была жадной до любви. Внутри неё горел вечный голод по восхищению, по чужому вниманию. Она питалась эмоциями людей, как гурман. Но в этот момент в покои, низко кланяясь, проскользнула молоденькая служанка с подносом. Девушка так дрожала, что кубки тихо звенели. Поравнявшись с креслом Жанны, служанка оступилась на шкуре, и тяжелый серебряный кубок с глухим стуком упал на каменный пол. Темно-красное вино брызнуло на подол дорогого бархатного платья. Отец Жанны пошел красными пятнами. — Ах ты криворукая дрянь! — рявкнул он, замахиваясь на сжавшуюся в комок девчонку. — Плетей ей! На конюшню! Нас окатило волной чужих эмоций. Это был не просто животный страх перед наказанием. Я не видела четких причин, но моя эмпатия уловила её панический, разрывающий грудь ужас за кого-то еще. Судя по её истощенному состоянию, тому, как она упорно, до изнеможения работала, и как из-за адской усталости у неё тряслись руки (что и привело к ошибке) — она явно была занята кем-то еще. И этот кто-то, скорее всего, был очень болен. Эта тяжелая, липкая боль служанки ударила по нашим общим нервам. Жанна не поморщилась. Избалованная, капризная девчонка исчезла в долю секунды. — Остановитесь, отец, — голос Жанны прозвучал негромко, но с такой ледяной властностью, что рука графа зависла в воздухе. Она медленно поднялась. Шелк и бархат тяжело зашуршали. Жанна подошла к рыдающей на полу служанке, наклонилась, сняла со своего запястья тяжелый серебряный браслет и бросила его прямо в трясущиеся ладони девушки. — Купишь лекаря для своего сына, Мари, — тихо, чтобы слышала только она, произнесла Жанна. А, вот оно что», — дошло до меня. Мое внутреннее напряжение отпустило, уступая место неожиданному уважению к этой девчонке. Выпрямившись, она повернулась к опешившему отцу, легкомысленно поведя плечиком. — Оставьте её, папа. Это платье мне разонравилось еще утром. Пусть убирается с глаз моих долой. Служанка, заливаясь слезами благодарности, пяпятилась к двери. А Жанна снова грациозно опустилась в кресло. Граф, ослепленный любовью к дочери, лишь покорно вздохнул и вскоре покинул покои, оставив нас одних. Жанна осталась сидеть у камина. Я чувствовала её расслабленность, её скуку. Быть любимой отцом, повелевать замком, спасать служанок или играть с местными баронами, заставляя их краснеть от одного лишь её взгляда — всё это было слишком просто. Она придвинулась ближе к огню. Я почувствовала, как жар опаляет кожу на её (нашем) лице, но Жанна не отодвинулась. Она любила огонь. В ней жила странная, пугающая тяга к разрушению, к опасности. Её эмпатия позволяла ей видеть людей насквозь: их похоть, их ложь, их мелкие интриги. Ей было скучно среди обычных, предсказуемых смертных. Она играла с ними, как кошка с мышами, раздавая улыбки и надежды, потому что ей нравилось чувствовать свою власть. Она ждала чего-то большего. Кого-то, кто сможет разжечь этот огонь по-настоящему. Кого-то, чья тьма будет достаточно глубокой, чтобы бросить ей вызов. Кого-то, чьи эмоции не будут читаться так же легко, как мысли дворовых мальчишек. Она ждала Игру. «Ну давай, ищи приключений на свою идеальную задницу, — саркастично подумала я, наблюдая за её тягой к опасности. — Тебе же спокойно не живется в богатстве и уюте, обязательно нужно влезть в какое-нибудь дерьмо». «Завтра мне семнадцать,» — пронеслась в голове Жанны ленивая, предвкушающая мысль. «Отец устраивает величайший праздник. Съедутся все лорды Юга... Может быть, хоть там найдется тот, с кем не скучно будет сгореть?» «С днем рождения, дорогая», — мрачно хмыкнула я. Зная, что именно происходило с нами после этой проклятой цифры, радоваться за неё совершенно не хотелось. Я-то понимала: вот теперь в её красивой, беззаботной жизни начнется полный пиздец(как и мне, когда исполнилось 17). Она думаю пожалеет потом, из за своей тяге к опасности и к играм. Дура.

***

Тьма Зазеркалья снова подхватила меня, словно океанское течение, и плавно перенесла сквозь время. Огонь в камине исчез, уступив место ослепительному свету сотен восковых свечей, закрепленных на огромных кованых люстрах. Воздух стал таким густым от запахов, что его можно было резать ножом. Аромат жареного мяса с пряными травами, сладкий дух раздавленных на каменном полу цветочных лепестков, терпкое вино, дорогой мускус и запах разгоряченных человеческих тел. Это был день её семнадцатилетия. «Ну, добро пожаловать в ад, прабабка», — мрачно констатировала я. Замок отца гудел, как растревоженный улей. Огромный бальный зал был переполнен лордами, рыцарями и знатными дамами со всего Юга. Музыканты на балконе играли что-то быстрое, ритмичное, от чего кровь закипала в венах. И в самом центре этого хаоса, на возвышении, восседала она. Вернее, мы. Я, Лана Миллер, смотрела на этот средневековый пир глазами Жанны. На мне было платье из тончайшего белого шелка, расшитого золотыми нитями. Волосы, тяжелыми светлыми волнами, спадали на плечи, перехваченные драгоценной диадемой. Я чувствовала, как Жанна буквально пьет атмосферу этого зала. Её жадность до внимания была ненасытной. Каждый восхищенный взгляд, каждый завистливый шепоток за спиной, каждый тост, поднятый в её честь, отзывался внутри сладкой, пьянящей дрожью. Мужчины смотрели на неё как на божество. Она была их несбыточной мечтой, и она упивалась этой властью. Но моя эмпатия, слитая воедино с её даром, сканировала зал глубже. За льстивыми улыбками мы чувствовали липкую похоть, зависть кузин, расчетливые планы старых лордов, желающих через её постель подобраться к богатствам отца. Жанне было скучно. Всё это было слишком предсказуемо. Слишком мелко. «Она хотела огня. Драмы ей, видите ли, не хватало, — мысленно фыркнула я. — Ну-ну, девочка, сейчас ты получишь такой пожар, что костей не соберешь». И в этот момент музыка словно споткнулась. Нет, музыканты не перестали играть, но по залу прокатилась странная, почти осязаемая волна тишины. Как будто воздух внезапно выкачали из комнаты. Люди непроизвольно расступались, образовывая живой коридор. Я перевела взгляд и почувствовала, как мое сердце — сердце Ланы, спрятанное где-то глубоко в двадцать первом веке — сжалось в ледяной, панический комок. По залу шел он. Микаэль. Мой мозг отказывался верить глазам. Я знала его как «Императора Смерти», как иссохшую мумию, воронку черной магии, которая там, в моем времени, пыталась высосать из меня жизнь. Я ждала своего жуткого Мики. Но к возвышению приближался юноша. Невероятно, нечеловечески красивый. Его темный, богато расшитый серебром камзол сидел безупречно. Темные волосы чуть падали на лоб, а черты лица были настолько идеальными, словно их высек из мрамора гениальный скульптор. Но страшнее всего были его глаза. Он смотрел на Жанну, и в этом взгляде плескалось такое чистое, абсолютное и слепое обожание, что от него перехватывало дыхание. Он смотрел на неё не как лорды, желающие её тела или титула отца. Он смотрел на неё так, словно она была единственным источником света в его вселенной. Словно без неё он просто перестанет дышать. Я почувствовала, как внутри Жанны всё вспыхнуло. Её эго мурлыкнуло от удовольствия. Вот оно! Вот то самое пламя, которого она так ждала. Самый красивый, самый таинственный гость этого вечера не видел никого, кроме неё. Микаэль подошел к подножию возвышения и плавно, с грацией хищника, опустился на одно колено. — Моя леди, — его голос был глубоким, бархатным, проникающим прямо под кожу. — Ваш свет затмевает каждую свечу в этом зале. Позволите ли вы мне подарить вам этот танец? Жанна царственно кивнула. Она подала ему руку, и когда его длинные, холодные пальцы сомкнулись на её запястье, меня прошибло током. Он вывел её в центр зала. Музыка заиграла снова, медленнее, тягучее. Он положил руку ей на талию, притягивая ближе, чем того требовали приличия, но никто не посмел сделать замечание. От него исходила слишком тяжелая, властная аура. Они танцевали, и Жанна наслаждалась каждой секундой. Она смотрела в его глаза и видела там преданность. Она видела юношу, который по уши, до безумия в неё влюблен. Её тщеславие было удовлетворено. Она дарила ему свои самые чарующие улыбки, позволяла себе легкий, дразнящий флирт, давая ему надежду, которую привыкла раздавать как милостыню. Но мы были эмпатами. Обе. И чем дольше длился этот танец, чем ближе он к ней прижимался, тем сильнее сквозь эту идеальную картинку начинала пробиваться гнилая, удушающая реальность. «Посмотри глубже, идиотка, — мысленно орала я, колотясь в стены её разума. — Посмотри на эту ходячую проблему!» И она посмотрела. Замок иллюзий рухнул с оглушительным треском. Я почувствовала, как Жанна споткнулась, сбившись с ритма, но Микаэль крепко удержал её за талию, не дав упасть. Его улыбка оставалась безупречной, но мы обе уже оказались внутри его ауры. Это был не юноша. Это была тысячелетняя, пульсирующая бездна. Нас окатило волной такой древней, черной и густой магии, что у Жанны (и у меня) перехватило горло. Сквозь маску влюбленного парня проступило чудовищное эго существа, которое пожрало сотни душ. Но хуже всего была сама суть его «любви». Это была не любовь. Это была одержимость, выросшая на гниющем трупе старого гештальта. Жанна почувствовала его. Она чувствовала тысячелетнюю агонию Микаэля. Его злость. Его уязвленное самолюбие. Его ярость. Он смотрел на Жанну, но не видел её. Он видел Лилию. Он видел второй шанс сломать ту, что посмела ему отказать. Он хотел переписать историю, используя Жанну как пустой сосуд для своих проекций. Его любовь была токсичной, радиоактивной. Я чувствовала, как эта черная дыра тянется к ней, готовая задушить её заботой, запереть в золотой клетке, отрезать от всего мира, выжечь её волю и свободу, лишь бы она принадлежала только ему. Он был готов боготворить её, если она будет покорной куклой, и был готов уничтожить всё живое, если она посмеет уйти. И вдруг... Сквозь густую, душащую тьму его взгляд неуловимо изменился. Зрачки Микаэля дрогнули. На какую-то чудовищную, невозможную долю секунды он перестал смотреть на Жанну. Он посмотрел *сквозь* неё. Прямо на меня. На Лану из двадцать первого века. Его губы едва заметно искривились в жуткой, холодной усмешке, предназначенной не наивной французской аристократке, а мне. Он *почувствовал* меня. От этого мимолетного, пронзительного контакта у меня внутри всё заледенело от первобытного ужаса. «Беги! Оттолкни его! Ударь!» — в истерике завопила я в своей голове. Я знала, чем это закончится. И вот поэтому пыталась достучаться до нее. Жанна поняла. Я чувствовала, как похолодели её руки. Как сердце забилось раненой птицей. Идеальный, влюбленный юноша превратился в её глазах в самого страшного монстра из всех возможных. Она должна была остановиться. Отвернуться. Сказать «нет». Но здесь сработала её фатальная, разрушительная жадность. И её проклятая жалость. Жанна продолжала танцевать. Она смотрела в эту бездну, и сквозь ужас, сквозь черную магию, её эмпатия нащупала самое дно души Микаэля. Она почувствовала его боль. Боль человека, который тысячу лет носил в себе гниющую рану отвергнутого. Она почувствовала, как отчаянно, как жалко этот монстр нуждается в её тепле, в её улыбке. И её эго, её уверенность в собственной неуязвимости, взяли верх. В отличие от меня, в свое время предложившей ему хотя бы подобие нормальной дружбы, эта дура решила поиграть в укротительницу чудовищ. «Да, он чудовище. Да, он опасен. Но он у моих ног. Я смогу его контролировать. Я смогу играть с ним, потому что он слишком сильно меня любит», — читала я её лихорадочные мысли. «"Я его исправлю"... боже, как банально, — мысленно простонала я, желая пробить себе лицо фейспалмом от этой непроходимой женской тупости. — Тупая идиотка, зачем ты такая жадная?! Если бы ты просто послала его к черту, всего этого дерьма бы не было!» Но она пожалела его. И она не захотела отказываться от такой абсолютной, пугающей преданности. Жанна заставила себя расслабить плечи. Она подняла на него взгляд своих темных, бездонных глаз, проглотила страх и улыбнулась ему. Той самой чарующей, обнадеживающей улыбкой, которая была её главным оружием. — Вы прекрасно танцуете, милорд, — произнесла Жанна мягким, обволакивающим голосом, поощряя его иллюзии. Микаэль просиял. Его глаза вспыхнули триумфом. Он поверил, что поймал её в свои сети. А я, запертая в её теле тысячу лет назад, мысленно материла её на всех известных мне языках. Я видела то, чего не хотела признавать Жанна. Она думала, что держит Императора Смерти на поводке, играя в свои жестокие игры. Она не понимала, что только что сама, добровольно, защелкнула на своей шее ошейник, который приведет её к смерти, а мою кровь — к тысячелетнему проклятию.

***

Тьма Зазеркалья, в которой меня только что пронзил этот жуткий, невозможный взгляд Микаэля сквозь тысячелетие, пошла трещинами. Замок одиннадцатого века, запах пчелиного воска и удушающая, токсичная аура Императора Смерти разорвались с оглушительным треском, словно кто-то с размаху ударил кувалдой по зеркалу. Реальность обрушилась на меня ледяным, отрезвляющим потоком. Я резко, с хриплым свистом втянула в легкие воздух, чувствуя, как горло безжалостно обжигает холод. Дождь. Черное небо над Мистик-Фоллс окончательно прорвало, и теперь тяжелые, крупные капли хлестали меня по лицу, безжалостно смывая остатки чужих воспоминаний и древней магии. Мой мозг, всё еще балансирующий на грани между тысячелетним прошлым и настоящим, не сразу смог обработать информацию. Тело казалось абсолютно чужим, налитым свинцом. Кости ломило от дикой, выматывающей слабости, а порез на руке пульсировал тупой, ноющей болью, напоминая о моей собственной глупости. «Почему так холодно?» — лениво, словно сквозь вату, пронеслась в голове мысль. Я попыталась пошевелиться и тут же осознала, что мое идеальное, винтажное нежно-зеленое платье промокло насквозь. Ткань тяжело и противно липла к коже, словно вторая, ледяная оболочка. Волосы, которые я так старательно укладывала в объемный хвост, превратились в тяжелые мокрые плети. Судя по тому, насколько сильно я продрогла, и как вода потоками стекала по моему лицу, я находилась под этим ливнем уже очень давно. Минуты? Десятки минут? Время стерлось. Я должна была лежать на жестком, мокром асфальте, переломанная и разбитая после своей жалкой потери сознания, но вместо этого... я словно парила в воздухе. Вернее, меня держали. Я всё еще находилась на той самой пустой ночной улице, где истощение и магический откат сбили меня с ног. Но чьи-то невероятно сильные руки жадно, отчаянно, почти до хруста в моих ребрах, прижимали меня к широкой мужской груди. Ткань чужой куртки тоже была насквозь мокрой, но сквозь неё, сквозь этот пронизывающий холод, пробивалось такое одуряющее, лихорадочное тепло, что меня невольно бросило в крупную дрожь. Я не знала, кто это. Мой паникующий, затуманенный мозг начал лихорадочно перебирать варианты. Кто успел подхватить меня в ту самую миллисекунду перед падением? Элайджа, который всё-таки вырвался от Клауса и пошел по моему кровавому следу? Или какой-то случайный бродячий вампир, привлеченный запахом моей раны? Но тут мой нос, несмотря на плотную пелену дождя, уловил запах. Терпкий, глубокий аромат дорогого бурбона, промокшей кожи и леса. «Нет. Быть не может. Это физически невозможно», — мой разум категорически отказывался верить в происходящее. Я с трудом разлепила тяжелые, опухшие веки, моргая сквозь заливающую глаза воду. В тусклом свете мигающего уличного фонаря я увидела его лицо. Деймон. Мое сердце пропустило удар, а затем сорвалось в такой бешеный, сумасшедший галоп, что заложило уши. Как?! Как он оказался здесь?! Я ведь лично, своими собственными руками, влила в их графин снотворное! И не просто какое-то травяное зелье, а убойный, адский коктейль, смешанный с моей магически заряженной кровью! Микаэль, тысячелетний колдун, клялся, что эта доза вырубит первородного слона, не то что обычного вампира. Деймон должен был лежать в отключке на диване в своем особняке как минимум до завтрашнего утра! Я вгляделась в его лицо, и меня буквально окатило ледяным ужасом пополам с шоком. Он выглядел... пугающе. Я никогда, ни разу за всё время нашего знакомства не видела Сальваторе в таком состоянии. Он сидел прямо на коленях в грязной луже, баюкая меня в своих руках, и его крупно, неконтролируемо трясло. Это была не просто дрожь от холода. Это была глубокая, мышечная конвульсия. Его обычно идеальное, насмешливое лицо сейчас было смертельно бледным, осунувшимся, с резко заострившимися скулами. Глаза... боже, его глаза. Зрачки были расширены настолько, что затопили почти всю синюю радужку, делая взгляд безумным, стеклянным и абсолютно расфокусированным. Он тяжело, со свистом глотал воздух ртом, словно задыхался. Снотворное всё еще действовало. Его тело боролось с ядом, магия Микаэля всё еще пыталась утащить его в кому. Он был слаб, его движения были раскоординированными, как у очень, очень пьяного человека. Но он был здесь. До меня начало с пугающей ясностью доходить то, что произошло. Его не взяло снотворное не потому, что магия была слабой. Его инстинкты, его дикая, маниакальная тяга ко мне, его первобытный страх за мою жизнь оказались сильнее древней магии. Он почувствовал, что я ушла к Клаусу — к тому самому Клаусу, который, как все они были уверены, собирался вырвать мне сердце. Деймон, должно быть, проснулся в агонии, разрывая собственные нейронные связи, перебарывая химическую кому на чистом, слепом адреналине и ужасе, чтобы примчаться сюда. От этого осознания всё внутри меня перевернулось. Где-то внизу живота, несмотря на ледяной дождь, боль и кровь, вдруг проснулся целый рой сумасшедших, трепещущих бабочек. Эта всепоглощающая, дикая любовь, которая способна была сломать магию... это было нечто за гранью моего понимания. В одну секунду вся моя злость, вся та глупая, разъедающая обида за то, что он не пришел поговорить со мной после моего ультиматума, просто испарилась. Растворилась в дождевой воде, не оставив и следа. Он держал меня так крепко, что мне было больно дышать. Его пальцы, холодные как лед, намертво впились в мои плечи и талию. Это был захват утопающего. Он словно не верил своим глазам, словно боялся, что если он ослабит хватку хоть на миллиметр, я исчезну, растаю, или окажется, что я мертва. — Лана... — его голос был неузнаваемым. Хриплый, сорванный, дрожащий, он прозвучал так тихо, что я едва разобрала его сквозь шум ливня. Меня снесло цунами его эмоций. Моя эмпатия уловила этот абсолютный, чистый, неприкрытый ужас. Ужас, от которого у него стыла кровь в венах. И следом — такое щемящее, болезненное облегчение от того, что я дышу, от которого хотелось выть. Он судорожно прижался холодным, мокрым лбом к моей щеке. — Лана, Господи... — он говорил сбивчиво, язык явно заплетался от слабости и «пьяного» отката снотворного. Все его барьеры, весь его вековой сарказм, вся броня «плохого парня» рухнули, оставив только обнаженную, кровоточащую душу. — Живая... Я слабо подняла дрожащую руку и вцепилась в лацкан его мокрой куртки. Я хотела сказать ему, что всё хорошо, что Клаус не тронул меня, но у меня просто не было сил разомкнуть искусанные губы. Я только тихонько всхлипнула, прижимаясь к нему всем своим разбитым телом. Деймон задрожал сильнее. Он чуть отстранился, заглядывая мне в глаза. По его лицу струилась вода, но я была почти уверена, что это не только дождь. — Прости меня, — вдруг отчаянно, умоляюще прошептал он, и от интонации, с которой были произнесены эти слова, мое сердце разбилось на тысячу осколков. Я ожидала чего угодно. Я думала, что сейчас, как в дешевой мелодраме, он начнет умолять меня принять его «темную, жестокую любовь», сказать, что он не может иначе. Но вместо этого... — Лана, послушай меня, — его голос срывался, он дышал тяжело, хватая ртом воздух, но смотрел на меня с такой невыносимой искренностью, что мне стало физически больно. — Хорошо... милая. Я всё понял. Я клянусь тебе... я буду с тобой всё обдумывать. Я всегда буду учитывать твои желания. Я перестану делать всё за твоей спиной. Я буду для тебя идеальным парнем, мужчиной... кем угодно, кем ты только захочешь меня видеть! Я замерла, неверяще глядя на него широко распахнутыми глазами. — Но пожалуйста, — Деймон судорожно сглотнул, и его голос сорвался на жалкий, полный боли шепот. — Пожалуйста, делай ты это тоже. И умоляю тебя... не говори мне больше тех слов. Не бросай меня. Лана, я люблю тебя. И без тебя... без тебя моей жизни просто нет смысла. Он прижался лбом к моему лбу, закрыв глаза, и его слова полились непрерывным, отчаянным потоком, словно он боялся, что я исчезну, прежде чем он успеет высказать всё. — Я не могу без твоей любви, — шептал он, обжигая мое лицо своим прерывистым дыханием. — Без твоей красоты. Без твоей язвительной улыбки, без твоего дурацкого сарказма. Без твоих безумных, но таких умных планов, которые вечно спасают наши задницы. Я не выживу без твоих бесконечных объятий. Без твоих таких прекрасных, смешных попыток ревности. И без твоей открытости передо мной... Без той брони, которую ты снимаешь только для меня, позволяя мне быть тем, кто может тебя защитить. Я хочу быть этим человеком для тебя. И пожалуйста... прости меня. И никогда не говори те слова. Я слушала его, и мои собственные слезы хлынули из глаз, смешиваясь с дождем. Я плакала тихо, уткнувшись лицом в сгиб его шеи, вдыхая его родной запах сквозь мокрую ткань. Его слова... они должны были сделать меня счастливой. Любая другая девчонка на моем месте, услышав, как древний, опасный вампир, гроза всего живого, стоит перед ней на коленях в луже и обещает стать «идеальным и правильным», прыгала бы от радости. Она бы праздновала победу. Ведь это означало, что её ультиматум сработал. Что она прогнула его под себя. Но я не была любой другой девчонкой. В голове эхом пронеслись воспоминания из Зазеркалья. Я вспомнила Жанну. Вспомнила её гордыню, её тщеславную, разрушительную мысль: «Я смогу его контролировать. Я его исправлю». Я видела, к какому кошмару, к какому тысячелетию боли и проклятий привело это эгоистичное желание слепить из монстра удобную для себя игрушку. И сейчас, слушая, как Деймон — дикий, непредсказуемый, опасный Деймон, чья импульсивность всегда была его сутью — клянется сломать себя ради меня, я чувствовала себя самой последней, лицемерной мразью на планете. Он был готов переступить через свою природу. Он был готов предать свои собственные поступки, свои глубокие, укоренившиеся взгляды на то, как нужно защищать любовь. Он готов был посадить себя на цепь, запереть свою сущность в тесную, удушливую клетку «идеального парня», лишь бы не потерять меня. И если бы я была по-настоящему эгоистичной стервой, которая не любит его, а лишь тешит свое самолюбие — я бы согласилась. Я бы милостиво кивнула и приняла эту жертву. Но я любила его. Любила так сильно, что от этого щемило в груди. А мой папа всегда учил меня другому. Папа, чье слово было для меня абсолютным законом, всегда говорил: «Если ты любишь человека, Лана, ты не пытаешься его перекроить под свои удобные стандарты. Ты принимаешь его целиком. Со всеми его замашками, со всеми его трещинами и тьмой. Потому что когда ты говоришь "я люблю тебя", ты берешь на себя ответственность за этого человека. За то, какой он есть на самом деле». Папа бы никогда не одобрил того, что я сделала вчера. Он бы не принял такую любовь, где один человек шантажом заставляет другого ломать свою личность. Изменить человека ради себя самой — это не любовь. Это эгоизм чистой воды. Я понимала, на что шла изначально, когда влюблялась в Деймона Сальваторе. Я видела его жестокость, его нестабильность, его больную гиперопеку. И я полюбила его вместе с этим, а не вопреки. Требовать от него сейчас стать послушным и покладистым — значило убить того самого Деймона, которого я полюбила. Я зажмурилась, позволяя слезам свободно течь по щекам. Мои руки, до этого слабо сжимавшие его куртку, вдруг обрели силу. Я подняла ладони и обхватила его ледяное, мокрое лицо, заставляя его посмотреть мне в глаза. В его расширенных зрачках плескался страх в ожидании моего приговора. Он ждал, что я сейчас милостиво приму его клятвы измениться. Но вместо тысячи слов, вместо долгих философских рассуждений и нравоучений, я дрожащим, сорванным от рыданий голосом произнесла лишь одно: — Прости... Деймон замер, не понимая. — Прости меня, Деймон, — я гладила большими пальцами его острые скулы, стирая капли дождя, и смотрела на него с такой бесконечной, всепоглощающей нежностью, что у меня перехватывало дыхание. — Тебе не нужно меняться. Тебе не нужно быть «идеальным». Ты — это ты. И я... я люблю тебя. Три слова. Простые, но в этот момент в них было вложено столько раскаяния, принятия и силы, что они ударили мощнее любой магии. Я видела, как в ту же секунду в его глазах словно взорвалась сверхновая. Шок, смешанный с абсолютным, первобытным облегчением, исказил его черты. Он понял. Он всё понял. Я отменяла свой ледяной ультиматум. Я принимала его обратно — целиком, со всей его тьмой и гиперопекой. Из его груди вырвался звук, похожий на сдавленный рык пополам со стоном. Он судорожно, словно утопающий, выдохнул мое имя, и в следующую секунду его губы обрушились на мои. Это был не поцелуй из фильмов. В нем не было ни капли нежности или романтической выверенности. Это был поцелуй, состоящий из чистого, оголенного электричества, жажды и спасения. Его губы были горячими, жесткими, они сминали мои с такой отчаянной жадностью, словно он пытался вдохнуть в меня свою собственную жизнь. Словно я была для него единственным источником кислорода в мертвом, пустом мире. Я отвечала ему так же исступленно. Запустив дрожащие пальцы в его мокрые, спутанные волосы, я прижалась к нему всем своим уставшим, промокшим до нитки телом. Мне было плевать на холодный асфальт, на проливной дождь, бьющий нас по лицам, на Клауса, на магию и на весь этот проклятый город. В этот момент существовали только его губы, его тяжелое дыхание и стук его сердца под моей ладонью. Дождь заливал нам лица, холодные капли скользили по щекам, перемешиваясь с нашими слезами, но между нами полыхал такой чудовищный, сжигающий всё на своем пути пожар, что, казалось, вода должна была испаряться, не долетая до нашей кожи. Мы целовались прямо там, на грязном мокром асфальте, посреди пустой ночной улицы. Одурманенный, смертельно уставший вампир, разорвавший магию ради своей любви, и сломленная эмпатка, наконец-то осознавшая, что настоящая любовь не требует жертв во имя идеала. И в этот момент эта неправильная, безумная, болезненная любовь казалась самой правильной и прекрасной вещью во всей необъятной Вселенной.