Гемофобия

Я должна была встретить Элайджу. Точнее, сам Первородный о нашей грядущей встрече даже не подозревал — мы ни о чем не договаривались, — но кого это волнует? Я всё решила. И даже если он будет не рад моему появлению или вообще выступит против (что вряд ли), мой визит не обсуждался. На кону стояли жизни моих подруг, и отчасти моя собственная. Если быть до конца откровенной с самой собой, я знала, что он обрадуется. За всё то время, что мы провели вместе, Элайджа раз за разом доказывал это — не пустыми словами, а своими поступками, которые говорили громче любых обещаний. Я направлялась из одного особняка в другой. К дому Элайджи, затерянному в лесной глуши. Стоило только вспомнить, при каких обстоятельствах я оказывалась там раньше, как я невольно скривилась от стыда. То меня приносили туда в качестве спасенной девы в беде, то я заявлялась туда в стельку пьяная... После таких визитов мне всегда хотелось провалиться сквозь землю от того, что я там несла и, главное, от того, что я там чувствовала. А тот раз, когда я пришла в абсолютно трезвом уме? Спокойной встречи тоже не вышло. В памяти услужливо всплыл образ полуголого Элайджи, на бедрах которого чудом держалось лишь одно несчастное полотенце. Губы сами собой растянулись в ухмылке. Что ни говори, а фигура у тысячелетнего вампира была просто зачетной. Я шла, старательно выбирая дорогу и ступая по островкам солнечного света, избегая прохладных теней. Тело безбожно ломило, я то и дело чихала и кашляла, а температура уверенно держалась под тридцать восемь. Но подумаешь, температура! И не такое переживали. Правда, как назло, недавнее воспоминание о полуголом Элайдже сработало как спусковой крючок и открыло настоящий ящик Пандоры, откуда тут же выскочил образ еще одного голого торса — Деймона. От этих непрошеных, но таких ярких картинок мое лицо мгновенно вспыхнуло, прибавив к лихорадке еще пару-тройку градусов. Но я не страдала. Подумаешь, жар! Если платой за возможность вспоминать такие потрясающие мужские тела будет пара лишних градусов, то ничего, перетерплю. Конечно, внутренний голос ехидно шепнул, что я та еще развратница, раз думаю о таком в разгар надвигающейся катастрофы. Ну и что? Я вам не святая Дева Мария, чтобы стыдливо краснеть и прятать глаза! В первую очередь, я — живой человек. Человек со своими эмоциями, гормонами и чувствами. Да, отчасти вся эта ситуация с моими мыслями выглядела немного паршиво, учитывая обстоятельства, но кого это вообще волнует? Винить себя за свои же чувства и эстетическое удовольствие я точно не собиралась — уж лучше увольте! Стоило углубиться в лес, как солнце исчезло за кронами деревьев, и стало заметно холоднее. Я зябко передернула плечами и плотнее укуталась в плед, который бессовестно стырила у Деймона перед уходом. Честно говоря, я уже сбилась со счета, сколько его вещей перекочевало в мой шкаф. Процентов тридцать моего гардероба теперь состояло из его рубашек и футболок. А что? Что не запрещено, то разрешено. Пусть Сальваторе привыкает. От парочки украденных шмоток он не обеднеет. Я упрямо шагала вперед на каблуках, чертыхаясь про себя каждый раз, когда они вязли в лесной земле, и снова чихая. Перспектива брести больной по лесу не вызывала никакого восторга. Я мысленно ругала себя на чем свет стоит: ну какая нормальная девушка с температурой потащится в глушь, да еще и втайне от всех, чтобы в очередной раз вершить дела за спиной у остальных? Самобичевание шло полным ходом, но, если честно, винила я себя не до конца. В глубине души я знала одну простую истину: как бы безумно ни выглядели мои поступки, всё, что я делаю, всегда приносит плоды. В конце концов, великие дела и грядущие жертвоприношения саму великую госпожу Лану ждать не будут. Подойдя к массивным дверям особняка, я зябко поежилась от холода, но тут же заставила себя собраться. Гордо вздернув подбородок, я решительно толкнула тяжелую створку и вошла внутрь без стука. Какой вообще смысл стучать? Этот древний вампир наверняка услышал мое шарканье, тяжелое дыхание и стук каблуков еще за сотню метров отсюда. Да и вообще, эти бессмертные сверхсущества обожали заявляться в мой дом без стука и предупреждения, так почему я должна расшаркиваться? В отличие от меня, свои двери они, судя по всему, не запирают. А для меня открытая дверь — это добровольное приглашение без всяких дополнительных разрешений. Оказавшись в просторном холле, я на секунду замерла. В разгоряченном лихорадкой мозгу вдруг пронеслась предательская мысль: а не застану ли я сейчас Элайджу в таком же виде, как в прошлый раз? Или, того хуже, за каким-нибудь… не очень хорошим занятием? Хотя, стоп. Я мысленно одернула себя. Это же Элайджа Майклсон. Такой, как он, не станет заниматься ничем «плохим» и недостойным истинного джентльмена. А вот вариант наткнуться на него голышом все еще не отпадал. «Ты точно ебанулась, Лана, — от души мысленно приложила я саму себя. — С утра пораньше, с температурой под сорок, а ты о голых письках и торсах думаешь! Видимо, постоянное наличие в радиусе метра такого количества горячих мужиков реально не идет тебе на пользу. Мозги плавятся почище, чем от лихорадки. Совсем забываешься, подруга. Оказавшись в просторной гостиной, я замерла, и мой и без того воспаленный лихорадкой мозг дал окончательный сбой. Вселенная определенно решила надо мной поиздеваться. Элайджа стоял у камина. Нет, он, слава богу, не был голым, но для первородного педанта то, что я увидела, было пределом неформальности. Пиджака нигде не наблюдалось, галстук тоже отсутствовал, а безупречно белая рубашка была расстегнута на пару верхних пуговиц, приоткрывая четко очерченные ключицы и краешек сильной груди. Ткань слегка натягивалась на развороте широких плеч, когда он двигался, а рукава были безупречно застегнуты на тяжелые серебряные запонки, тускло мерцавшие в полумраке. Темные брюки сидели на нем так точно, что казались второй кожей, подчеркивая статную фигуру. Я, кажется, пялилась на него чуть дольше, чем позволяли хоть какие-то рамки приличия. Элайджа плавно обернулся. Его проницательный взгляд мгновенно скользнул по моей фигуре, безошибочно считывая всё: и мой лихорадочный румянец, и то, на чем именно только что сфокусировался мой взгляд. В его темных глазах мелькнула смешинка, а уголки губ едва заметно дрогнули, складываясь в легкую, почти самодовольную ухмылку. — Я всё гадал, Лана, — произнес он своим фирменным, обманчиво мягким баритоном, — когда же ты решишь, что правила приличия созданы для кого угодно, но только не для тебя. Я мысленно отвесила себе звонкую пощечину, заставляя собраться. Не хватало еще пускать слюни на древнего вампира, стоя посреди его гостиной в чужом пледе! Я гордо вскинула голову. — Вам, вампирам, значит, можно врываться ко мне без спроса, а мне нельзя? — быстро парировала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и насмешливо. — Да и я не пришла сюда, чтобы кого-то убить или покалечить. Не вижу ни малейшего смысла стучаться, если ты услышал мое шарканье еще за километр отсюда. Раз уж на то пошло, мог бы и встретить даму у двери... «Джентльмен». Последнее слово я выделила с особой, язвительной интонацией, поглубже зарываясь носом в ворот теплого пледа и бросая на него вызывающий взгляд. Уголок его губ дрогнул в еще более явной, снисходительной усмешке. Он плавно заложил руки в карманы идеально скроенных брюк, возвышаясь надо мной, как памятник аристократизму. — Я бы с превеликим удовольствием встретил тебя у самой двери, Лана, — произнес он с легким, почти незаметным вздохом. — Но я полагал, что для начала мне стоит застегнуть рубашку. Его темный взгляд скользнул по моему лицу, безошибочно подмечая, как мои щеки вспыхнули еще ярче, выдавая меня с головой. — Судя по твоему затуманенному взгляду, который ты так усердно пыталась от меня скрыть, вид моих ключиц наносит твоему и без того хрупкому здоровью непоправимый ущерб. А истинный джентльмен не может позволить своей гостье упасть в обморок от... переизбытка впечатлений. Вместо того чтобы отвести взгляд, я склонила голову набок и с откровенной, почти ленивой усмешкой прошлась глазами по его расстегнутой рубашке. — О, не переживай за мое здоровье, Элайджа, — хмыкнула я, делая пару шагов навстречу. — Я живу с Деймоном Сальваторе. Я вижу полуголого, объективно горячего вампира еще до того, как успеваю выпить утренний кофе. У него этот образ «небрежной сексуальности» отработан до совершенства. А ты... — я остановилась прямо перед ним, намеренно сокращая дистанцию так, чтобы он почувствовал жар моей лихорадки, и заглянула ему в глаза с дерзкой улыбкой. — Тебе еще есть куда расти. Я выдержала ровно секунду, наслаждаясь тем, как в его темных глазах мелькнуло раздражение от сравнения с Деймоном. А затем резко сдернула с плеч плед и впечатала его прямо в твердую грудь Первородного. — Прикройся, идиот, — холодно отчеканила я, стирая с лица любую улыбку. — Я не за этим сюда пришла. Да и перспектива соблазнить больную девушку как-то не вяжется с твоей безупречной репутацией. Плед, брошенный с явным намерением задеть, ожидаемо не достиг цели. Элайджа перехватил его в воздухе одной рукой с такой небрежной, ленивой грацией, словно ловил пушинку, а не тяжелую шерстяную ткань. Его лицо не дрогнуло, лишь в глубине темных глаз заплясали искры искреннего веселья, смешанного с мягким укором. — Поразительная способность хамить, находясь в шаге от потери сознания, — произнес он своим бархатным баритоном, аккуратно откладывая плед на спинку кресла. Прежде чем я успела моргнуть или открыть рот для новой колкости, Элайджа исчез. Буквально растворился в воздухе, оставив после себя лишь резкий порыв сквозняка, от которого по моей коже пробежали мурашки. Я инстинктивно вздрогнула, когда с другого конца комнаты донесся тихий музыкальный звон соприкоснувшегося фарфора. В ту же долю секунды Первородный вновь оказался прямо передо мной, настолько близко, что мне пришлось чуть откинуться назад. Он двигался с пугающей, смертоносной грацией, но чашку, которую он мне протягивал, держал почти бережно. От горячего фарфора исходил тонкий, успокаивающий аромат ромашки, который странно и опьяняюще смешивался с его ледяным, терпким парфюмом. — Было бы крайне досадно, если бы главный стратег по спасению нашей местной «Бэмби» слегла с пневмонией, — произнес он, и в его голосе проскользнула едва заметная усмешка, когда он протянул мне чай. — Пей, Лана. Ромашка поможет тебе согреться и... немного успокоить нервы. Я неохотно приняла чашку, чувствуя, как тепло фарфора приятно обжигает ладони, и опустилась на диван. Ноги наконец-то перестали гудеть, но голова всё еще шла кругом — то ли от лихорадки, то ли от присутствия этого невыносимо идеального мужчины. Элайджа не стал настаивать на церемониях. Он опустился в кресло напротив, элегантно закинув ногу на ногу. Его рубашка всё еще была провокационно расстегнута, но теперь он казался сосредоточенным и пугающе проницательным. Он не сводил с меня своего пронзительного взгляда, в котором сейчас читалось не только любопытство, но и странная, почти бережная внимательность — так смотрят на ценный и очень хрупкий инструмент, который боятся повредить. — А теперь, — он чуть наклонил голову, и прядь темных волос упала ему на лоб, — я с удовольствием выслушаю, какие коррективы ты решила внести в мой план. Я едва заметно улыбнулась про себя, чувствуя, как приятное тепло от фарфора передается замерзшим пальцам. Поднеся чашку к губам, я уже приготовилась сделать первый, спасительный глоток, как вдруг в носу предательски засвербело. Апчхи! Апчхи! Я громко чихнула два раза подряд, чудом успев отвести чашку в сторону, чтобы не ошпариться, и страдальчески сморщила нос. — Черт. Я подняла слезящиеся глаза на Элайджу, который наблюдал за мной с тем же невозмутимым спокойствием. Мой воспаленный мозг внезапно решил, что сейчас самое подходящее время для абсолютной искренности. — Ты такой хороший, когда не пытаешься быть секси и когда не язвишь, — вдруг выпалила я. — Почему бы тебе всегда не придерживаться этого образа? Без вот этого всего, Элайджа. Первородный слегка приподнял бровь, и его губы уже приоткрылись, явно готовясь выдать какой-то безупречно-ироничный, фирменный ответ, но мой речевой аппарат было уже не остановить. — Нет, стоп! — я резко перебила его, не дав вставить ни единого слова, и громко шмыгнула носом. — Это плохая идея — говорить людям, чтобы они менялись только из-за того, что мне в них что-то не нравится. Так недолго и комплексы навязать. Я нахмурилась, всерьез обдумывая свои же слова, и задумчиво посмотрела на Древнего, который теперь откровенно забавлялся моей тирадой. — Я, конечно, понимаю, что от моих слов комплексы ты вряд ли получишь, — пробормотала я, активно жестикулируя свободной рукой. — Но а вдруг это всё-таки как-то на тебя повлияет? Я же не хочу быть... Договорить я не успела. Апчхи! Элайджа выдержал короткую паузу. Никакой едкой колкости или фирменной иронии, к которой я уже мысленно приготовилась, так и не прозвучало. Вместо этого он плавно поднялся с кресла. Оказавшись рядом с моим диваном, он протянул мне безупречно чистый носовой платок, который, казалось, материализовался из ниоткуда. — Будь здорова, — его голос звучал совершенно иначе. Бархатный баритон лишился тех игривых, дразнящих ноток, которыми он мастерски выводил меня из себя пару минут назад. Теперь в нем сквозила лишь тихая, глубокая забота. Я смущенно шмыгнула носом, забирая платок. Элайджа не сводил с меня внимательного, потяжелевшего взгляда, а затем, словно подводя невидимую черту под нашими препирательствами, неторопливо застегнул обе пуговицы на своей рубашке. Одно простое движение — и вот он снова в своей привычной броне, отсекая всё лишнее, чтобы полностью сфокусироваться на мне и моем состоянии. — Уверяю тебя, Лана, — произнес он с мягкой, едва уловимой снисходительностью, — моему тысячелетнему эго не грозят разрушения от твоей искренности. Но меня гораздо больше беспокоит то, что ты отказываешься пить чай. Твой пульс сбивается, а температура очевидно превышает норму. Я смотрела на него из-за края фарфоровой чашки, и в моем затуманенном лихорадкой сознании вдруг отчетливо прояснилась одна деталь. Тот вальяжный, слегка кокетливый Первородный, который намеренно смущал меня своим внешним видом, исчез без следа, стоило мне проявить хоть каплю милоты и чихнуть. Игры закончились. Теперь передо мной стоял мужчина, который действительно, абсолютно искренне волновался за глупую девчонку, притащившуюся к нему в лес с температурой. От этого осознания где-то внутри разлилось приятное тепло, не имеющее ничего общего с горячей ромашкой или жаром. Мои губы, совершенно помимо моей воли, предательски дрогнули и растянулись в широкой, искренней улыбке. Я даже не пыталась её контролировать или прятать за чашкой. Это было просто невозможно. Элайджа, заметив эту неконтролируемую, глупую улыбку на моем лице, на мгновение замер. В уголках его темных глаз залегли едва заметные, теплые морщинки. — Пей, Лана, — уже тише, с легким вздохом добавил он, возвращаясь в свое кресло. — А затем расскажешь, ради чего ты так отчаянно рискуешь своим здоровьем. Моя неконтролируемая улыбка медленно угасла, уступая место привычной, чуть насмешливой уверенности. Я поудобнее перехватила теплую чашку и посмотрела Элайдже прямо в глаза. — Ради своих великих дел и ради спасения задниц моих подруг, разумеется, — хмыкнула я, чувствуя, как ромашка согревает изнутри. — А что касается моего пресловутого вмешательства в твои планы... Знаешь, Элайджа, чтобы во что-то вмешиваться, для начала неплохо бы понять, на чем вообще всё строится и из чего состоит. Слепо лезть в пекло — это по части Сальваторе. А я предпочитаю знать все переменные. Так что, если говорить коротко: я пришла просто поговорить с тобой. Уголок его губ дрогнул в горькой, едва заметной усмешке, не предвещающей ничего хорошего. — О, я всегда к твоим услугам для светских бесед, Лана, — Элайджа слегка склонил голову набок, его взгляд стал пронзительным и острым, как бритва, препарируя каждую мою эмоцию. — Даже если история наших взаимоотношений доказывает, что наши милые разговоры часто заканчиваются предательством. И пеплом от кинжалов, вонзенных в спину теми, кого я имел неосторожность считать... союзниками. Он выдержал паузу, позволяя мне в полной мере ощутить тяжесть вины за тот день, когда я промолчала о планах Деймона и Стефана. Воздух вокруг словно наэлектризовался. Я медленно опустила чашку на колени, чувствуя, как внутри закипает раздражение вперемешку с усталостью. Его слова ударили в цель, но я не собиралась позволять ему упиваться этой обидой. — Это было давно, Элайджа, — я посмотрела ему прямо в глаза, игнорируя жжение в горле. — И я, кажется, тогда вполне доходчиво всё объяснила. Если быть честной, в тот момент мы не были настолько знакомы, чтобы я ставила твои интересы выше всего остального. Но сейчас...я бы не решилась на такое снова. Я сделала паузу, шмыгнув носом, и горько усмехнулась, заметив его непроницаемое выражение лица. — И не надо рисовать себе в голове какие-то идеальные картинки, мол: «О, у Ланы больше нет и мысли о том, чтобы предавать меня». Нет, всё гораздо сложнее, и поверь, тебе в этих дебрях лучше не вариться. Это вымотает нас обоих. И даже если ты посмеешь — я тебе этого просто не позволю. Так что, Элайджа, запомни раз и навсегда: больше я тебя не предам. Просто потому, что теперь ты входишь в тот круг людей, которых я считаю близкими. Я сидела, чувствуя, как чашка в руках кажется всё тяжелее, а тишина в гостиной — всё гуще. Он долго и очень странно смотрел на меня после моих слов. Я же просто ждала хоть чего-то от него. Реакции? Да, это было глупо — вот так, в лоб, вываливать ему всё это. Но это было правдой. Я знала, что больше не смогу предать его или лгать в лицо, если это касается его жизни, не после того, что было между нами. Это была та правда, которую не каждый заслуживал. Но он — заслужил. Я думала, что это будут для него просто приятные слова, не более. Но, глядя в его застывшее лицо, я поняла, что не имею ни малейшего понятия, что эти слова значили для человека, который прожил тысячу лет в мире предательств. Элайджа вдруг улыбнулся — не губами, а одними глазами, в которых на мгновение отразилось нечто до боли человеческое. Я тут же отвернулась, не в силах выносить этот пронзительный взгляд, и уставилась в свою чашку. — Твои слова, Лана... — начал он, и его голос, обычно ровный и официальный, сейчас вибрировал от какой-то новой, глубокой тональности. — Они обладают весом, который ты, в силу своей юности или нынешней лихорадки, возможно, не до конца осознаешь. За девять веков я слышал тысячи клятв, продиктованных страхом или выгодой. Но лишь немногие из них были произнесены с такой... обезоруживающей честностью. Он плавно поднялся и сделал шаг в мою сторону, останавливаясь на почтительном, но ощутимом расстоянии. — Я услышал тебя. И я принимаю твое доверие. Отныне ты можешь рассчитывать на мою преданность, не сомневаясь. Но знай... если ты решилась на такой шаг, будь готова к последствиям, Лана. Для меня эти твои слова равносильно тому, чтобы стать одной семьей. — Он на мгновение замолчал, и я почувствовала на себе его тяжелый, изучающий взгляд. — Раз уж сама Лана Миллер признала, что я вхожу в тот самый круг «близких»... Значит так оно и есть. От его слов моё сердце предательски ёкнуло, пропуская удар. Это было слишком... «Одна семья»? Я почувствовала, как по телу прошла волна, не имеющая ничего общего с лихорадкой. Чтобы не поплыть окончательно и вернуть себе хоть какое-то подобие контроля над ситуацией, я посильнее вцепилась в чашку и вскинула подбородок, глядя на него с вызовом. — Думай как хочешь, Элайджа, — мой голос всё еще немного хрипел от простуды, но в нём снова зазвенела привычная сталь. — Главное, чтобы я понимала значение моих слов именно так, как я их задумала. И даже не надейся. Даже если я когда-нибудь заведу разговор о смерти... я знаю, что для тебя это было бы огромным удовольствием и долгожданным спокойствием. Но уж прости, я тебе такого удовольствия никогда не дам почувствовать. Я сделала глоток остывающего чая, не сводя с него дерзкого взгляда, и добавила уже тише, но жестче: — Уверена, жить тысячи лет — то еще сомнительное удовольствие, а уж тем более сейчас, когда в Мистик Фолсе творится такой пиздец. Так что о смерти, Элайджа, ты даже не мечтай. Мои слова о «пиздеце» и его невозможной смерти повисли в воздухе, словно вызов, брошенный в лицо самому времени. Я ждала, что он ответит иронией, может, снова напомнит о моих манерах... но Элайджа изменился в лице. — Отчасти в твоих словах есть доля правды, — произнес он, и его голос вдруг стал пугающе серьезным, приобретая тот самый властный нажим, который заставлял мое сердце пропускать удары. Он плавно, почти хищно подался вперед, сокращая дистанцию между нами до критического минимума. Теперь я чувствовала не только жар своей лихорадки, но и ту ледяную, древнюю мощь, что исходила от него. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, медленно, почти осязаемо скользнул по моим чертам — по воспаленным щекам, по искусанным губам, задерживаясь на глазах. — Но… глядя на это лицо, — его голос понизился до едва различимого, вибрирующего шепота, — жить хочется вечно. «Твою мать, Элайджа, это был запрещенный прием». Я почувствовала, как по телу прошла электрическая волна, а пульс сорвался в бешеный ритм. Его серьезность была обезоруживающей. Я хотела ответить чем-то ядовитым, в стиле «у тебя явно проблемы со зрением, дедуля», но вместо этого... Апчхи! Апчхи! Я чихнула два раза так громко, что едва не выплеснула остатки чая на безупречные брюки Элайджи. Весь пафос момента испарился в ту же секунду. Я страдальчески застонала, утыкаясь лицом в сгиб локтя. — Ты очень «сильно» заболела, — констатировал он. В его голосе снова прорезалось то мягкое веселье, смешанное с искренним беспокойством. — Какое тонкое наблюдение. Ты в свободное от вырывания сердец время не подрабатываешь Капитаном Очевидностью? — пробурчала я, вытирая нос. — К сожалению или к счастью, человеки иногда ломаются. У нас нет кнопки "перезагрузка" через укус. — Я удивлен, что ты до сих пор не исцелена, — он прищурился. — Зная, что тебя окружают вампиры, которые за одну твою улыбку выцедят из себя литры крови... Я искренне скривилась, и мой желудок отозвался волной тошноты. — Я не захотела пить эту жижу. Мерзость. Я скорее соглашусь на лоботомию ржавой ложкой, чем буду добровольно глотать кровь. К тому же… болеть иногда полезно. Это отличная пощечина моему эго. Напоминает, что пора спуститься с небес на землю. Я всё еще человек, Элайджа. Обычная, хрупкая, сопливая смертная. Даже если вся фигня какого то фига крутиться вокруг меня. Элайджа смотрел на меня несколько секунд, а потом… улыбнулся. Настоящей, теплой улыбкой, от которой в уголках его глаз собрались лучики. От него исходила такая волна нежности, что мой «ящик Пандоры» едва не разлетелся в щепки. Мое сердце забилось так сильно, что мне стало стыдно — он ведь наверняка это слышит. «Соберись, Миллер! — рявкнула я на себя. — Ты пришла сюда не за тем, чтобы таять, как мороженое на солнце! У тебя есть гордость! У тебя в конце концов есть Деймон!». Я с силой зажмурилась на секунду, прогоняя это наваждение, и резко выпрямила спину. Плед слегка сполз, но мне было плевать. — Так, всё. Хватит лирики и этих твоих обезоруживающих улыбок, Элайджа. Мое сердце сейчас не выдержит ни твоей нежности, ни этой лихорадки, — я заставила свой голос звучать максимально по-деловому. — Я пришла сюда не за тем, чтобы обсуждать мою хрупкую человеческую натуру. Клаус. Ритуал. И моя суицидальная команда спасения, которую я временно оставила без присмотра. У нас есть проблема, Элайджа. И мне нужно знать, насколько далеко ты готов зайти, чтобы убить своего брата. Ты же не думаешь что я пришла просто так. Верно? Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. Но он тихо и ничего не выражающим лицом ответил. — Ты обычно приходишь сюда в трех случаях, Лана: когда тебе нужно что-то обсудить, когда ты без сознания, или… когда тебе нужна помощь. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как остатки сил стремительно покидают меня. — Ты забыл четвертый вариант, Элайджа: когда я просто задолбалась быть единственным человеком с мозгами в радиусе ста миль. — Я устало потерла переносицу. — Да, мне нужна твоя помощь. Елена готова покорно пойти на заклание, Бонни собралась сжечь себя заживо магией, чтобы убить твоего брата, а Деймон… Деймон просто слетел с катушек. Они разрушат всё. Мне нужно, чтобы ты помог мне переписать финал этого идиотского ритуала так, чтобы никто из дорогих мне людей не умер. И чтобы Клаус всё-таки получил по заслугам. — Да и куда мне еще приходить за помощью, кроме как к тебе и в особняк Сальваторе? Не задавай такие вопросы, Эла… Осознание того, что я только что признала — что его дом для меня такая же гавань, как и дом моего парня — ударило меня под дых. Жгучий стыд мгновенно залил щеки. Я почувствовала себя абсолютно обнаженной под его проницательным взглядом. — В смысле... ну... — я лихорадочно замахала руками, пытаясь спасти остатки лица. — Просто ты обещал меня защищать, помнишь? Любовь, долг, всё такое! И вот поэтому мне безопаснее тут. Исключительно из-за твоих слов. Да! Я натянула на лицо свою самую наглую ухмылку, хотя руки мелко дрожали. — Вы, ребята, ради этого и существуете — чтобы быть такими вот спасительными местами в моем личном аду. Можете себя за это похвалить. Повесь себе медаль на пиджак. Элайджа выслушал мою сбивчивую тираду, не перебивая и даже не шелохнувшись. Его темные глаза, казалось, видели меня насквозь, считывая каждую паническую мысль. На секунду в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь моим сбившимся дыханием. Затем он медленно, с поразительной грацией поднял руку и показательно провел длинными пальцами по лацкану своего безупречного пиджака, словно действительно прикидывая, где бы там смотрелась эта самая медаль. — Обязательно закажу себе золотую, с памятной гравировкой, — его баритон вибрировал от сдерживаемого, мягкого веселья. — «За предоставление гавани Лане Миллер». Звучит как титул, который стоит носить с особой гордостью. Моя наглая ухмылка дрогнула, когда он плавно опустился в кресло и сложил руки домиком. Веселье в его глазах уступило место той самой тысячелетней, пронзительной серьезности, от которой у меня по спине пробежали мурашки. — Твои оправдания очаровательны, Лана, но они совершенно излишни, — тихо произнес он, и от звука его голоса мне захотелось провалиться сквозь землю и одновременно остаться здесь навсегда. — То, что ты ставишь мой дом в один ряд с домом человека, с которым ты живешь... это комплимент, ценность которого я прекрасно понимаю. Он чуть подался вперед, и его лицо вновь превратилось в маску расчетливого стратега, хотя в глазах всё еще таилось тепло. — Моя гавань всегда открыта для тебя. Я помню каждое свое обещание и сдержу их все. Я открыла рот, чтобы сказать что то, но слова так и застряли в горле. Комната внезапно накренилась, а перед глазами поплыли темные пятна. Голова закружилась так резко, что я пошатнулась, теряя равновесие. Земля ушла из-под ног, но встретиться с паркетом мне было не суждено. Элайджа оказался рядом с пугающей, сверхъестественной скоростью. Его сильные руки подхватили меня, мгновенно стабилизируя и надежно удерживая на месте. От его близости и этого твердого захвата сердце забилось где-то в горле, пульсируя тяжелыми ударами. Убедившись, что я держусь на ногах, он чуть нахмурился. Его лицо оказалось в непозволительной близости, и он медленно поднял руку, намереваясь прикоснуться тыльной стороной прохладной ладони к моему пылающему от жара лбу. Этот жест — такой простой, заботливый, но до безумия интимный — стал для меня последней каплей. Моя внутренняя сигнализация взвыла сиреной. Не дожидаясь, пока его ледяная кожа коснется моей, я резко отшатнулась назад, вырываясь из его рук. — Давай прогуляемся, — хрипло выпалила я. — Здесь слишком душно. И, не дожидаясь ни его ответа, ни возражений, я судорожно, почти до хруста в пальцах вцепилась в края пледа, сильнее укутываясь в него, и быстрым шагом направилась в сторону массивной входной двери. Главное — сбежать на свежий воздух, пока он не увидел, как сильно меня на самом деле трясет.