Гемофобия

Мы шли по лесу, окутанному плотным, влажным утренним туманом, который лип к коже и безжалостно забирался под куртку. Но холод волновал меня сейчас меньше всего. Внутри бушевал ураган жесточайшего самобичевания. «Гениально, Миллер. Просто премия "Провал года", — яростно ругала я себя, с остервенением пиная подвернувшуюся под ботинок шишку. — Ты так старательно запихивала все эти пугающие искры в бронированный сейф с табличкой "Мы просто хорошие знакомые", чтобы в итоге самой же подорвать его к чертям откровенными фразами. Признаться древнему монстру, что его логово — твое убежище? Мало к этому, ты решилась сказать ему что больше не предашь его, при этом сказав что он теперь в кругу близких тебе людей. Да тебе нужно выдать золотую медаль за слабоумие и отвагу. Почему бы сразу не повесить на шею неоновую вывеску "Я к тебе привязалась"?» Впрочем, долго заниматься самобичеванием я не собиралась. На правду нельзя обижаться и винить себя — её, как бы тошно ни было, приходится принимать. Что сказано, то сказано. Буду упрямо валить всё на проклятую лихорадку, расплавившую мне остатки мозгов. Но мне всё равно было так стыдно за эту слабость и за чувства, которые я упорно пыталась отрицать, что я упрямо шагала впереди, засунув руки глубоко в карманы и молча, как партизан на допросе. Элайджа не пытался меня догнать или навязать свой темп. Он бесшумно шел позади, выдерживая идеальную дистанцию и давая мне то самое пространство, в котором я сейчас отчаянно нуждалась. Тишину прервал его голос — ровный, глубокий, прорезающий утреннюю сырость: — Это был 1492 год... Англия, — начал Элайджа, и в его тоне скользнула какая-то отстраненная, вековая меланхолия. На этом его прямая речь для меня слилась в сплошной фоновый шум. Следующие несколько минут он размеренно рассказывал о своей великой любви и великой трагедии в одном лице — Марии. О том, какой удивительной она была, как в ней сочеталась хрупкость и стойкость, и как жестоко её в итоге убили ведьмы ради ритуала. Где-то на задворках сознания шевельнулась искра искренней жалости. Терять тех, кого любишь, невыносимо больно, и неважно, бессмертный ты или нет. Но это мимолетное сочувствие стремительно выжгла глухая, нарастающая злость. И ревность, в которой я ни за что на свете не призналась бы вслух. «Какого черта он мне это рассказывает?!» — раздраженно думала я, чувствуя, как внутри всё закипает почище температуры. Меня откровенно бесило, что он идет рядом со мной и с таким трепетным благоговением говорит о другой женщине. О женщине, которая носила моё лицо. Слушать, как мужчина, которого ты считаешь близким, распинается о твоей идеальной мертвой копии, было сродни изощренной пытке. Это было абсолютно не то, что мне хотелось слышать в момент, когда я и так чувствовала себя максимально уязвимой. Я резко затормозила и развернулась к нему так стремительно, что мокрые листья с шорохом разлетелись из-под ботинок. — Кстати, извини за то, что я убила твоего ручного колдуна, — я бесцеремонно оборвала его рассказ, натягивая на лицо свою самую колючую маску. — Просто он сам нарывался. Испортил мне прическу и окончательно испоганил настроение. Элайджа остановился в паре шагов от меня. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в темных глазах на мгновение мелькнуло искреннее удивление такой резкой сменой темы. — Досадная потеря, не скрою, — ответил он абсолютно спокойно, плавно заложив руки за спину. Ни капли упрека или злости. — Но раз уж он перешел тебе дорогу, полагаю, исход был предрешен. Я нервно скрестила руки на груди, плотнее кутаясь в плед. Его невозмутимость только подливала масла в огонь моей обиды. — Как благородно с твоей стороны не устраивать истерик и не дуться, как обиженный ребенок, — хмыкнула я. Я поймала его взгляд — тяжелый, проницательный. Он видел меня насквозь. Видел каждую эмоцию, которую я отчаянно пыталась скрыть за бравадой и сарказмом. И меня окончательно понесло. Слова сами срывались с губ, ядовитые, горькие и бьющие наотмашь: — Ты ведь разочарован, так? — я криво усмехнулась, с вызовом вскидывая подбородок и глядя ему прямо в глаза. — Твоя драгоценная Мария бы такого не сделала. Идеальная любовь всей жизни Элайджи Майклсона! Она бы читала молитвы, хлопала ресничками и изящно падала в обморок, а не сворачивала людям шеи! Но, к твоему огромному сожалению, тебе придется привыкать к моей испорченной натуре. А раз уж не хочешь мириться с тем, кто я есть — то вперед! Лес большой, путь свободен. Вали из моей жизни, Элайджа, я тебя не держу! Слова тяжелым эхом повисли в холодном утреннем воздухе. Я тяжело дышала, чувствуя, как от злости и лихорадки горят щеки, а грудную клетку разрывает от того, что я только что наговорила. Элайджа даже не пошевелился. Он выдержал паузу, позволяя моему гневу разбиться о его абсолютную, невозмутимую тишину. Затем он медленно, привычным жестом поправил манжету рубашки. — Неужели ты думаешь, Лана, что прожив тысячу лет, я не научился отличать живое пламя от пепла? — его голос звучал тихо, но в лесной тишине каждое слово отдавалось эхом. — Мария была женщиной своего времени. Её невинность была прекрасна, но именно она привела её к гибели. Он сделал один медленный, размеренный шаг навстречу. — Ты упрекаешь себя в жестокости, убив того, кто представлял угрозу. Но ты забываешь, с кем разговариваешь. Я — Первородный вампир. Я вырезал целые поселения ради своей семьи. Твоя «испорченная натура», которой ты так отчаянно пытаешься меня напугать... — уголок его губ дрогнул в едва заметной, горькой полуулыбке. — Это не то, что заставит меня уйти. Это то, что дает мне надежду на то, что ты сможешь выжить в моем мире. Так что прекрати бороться с призраками, Лана. Я вижу перед собой только тебя. Он выдержал короткую паузу, давая своим словам осесть в моем воспаленном сознании. Ветер слегка шевельнул полы его пиджака, но сам он казался высеченным из камня. — И что же касается твоего недовольства тем, что я заговорил о Марии... — продолжил Элайджа, и его тон стал еще мягче, почти доверительным. — Это совсем не то, что ты подумала. Я упомянул о ней лишь потому, что она — часть моего прошлого. Моя история. Она была там, и мне никак не вычеркнуть её из своей жизни. Я искренне полагал, что тебе будет интересно узнать мою историю. Понять, через что я прошел. Не более того. От этих слов у меня всё внутри внезапно потеплело. Жгучий стыд за устроенную сцену всё еще покусывал изнутри, но на губах уже расцветала совершенно неконтролируемая, почти глупая улыбка. Слышать такое от него было до одури приятно. Смотреть ему в глаза после своей же истерики, да еще и с таким сияющим лицом, было выше моих сил. Поэтому я резко развернулась на каблуках и зашагала дальше по влажной лесной тропинке. И если пару минут назад я топала, как рассерженный партизан, то сейчас шла, словно довольная кошка, до отвала объевшаяся сметаны. — Отлично, — пробормотала я через плечо, отчаянно пряча эту дурацкую улыбку в воротнике куртки. — Теперь я чувствую себя не только больной, но еще и истеричкой. Спасибо, Элайджа. Ты мастерски умеешь обезоруживать. Я сделала глубокий вдох, втягивая сырой утренний воздух, и окончательно сбросила с себя всё прежнее напряжение. — Ладно. Проехали. Будем считать, что это был бред на фоне высокой температуры, — бросила я, не сбавляя шаг. — Лучше расскажи мне, что у вас было с Клаусом в школе после того, как я ушла и оставила вас одних в коридорах. Шаги позади меня стихли. Элайджа не ответил. Поняв, что повисла слишком долгая, тяжелая пауза, я остановилась и обернулась. Внутри шевельнулась легкая опаска, смешанная с нетерпеливым ожиданием. Он просто стоял посреди туманной тропинки в паре метров от меня, застыв, как античная статуя, и задумчиво смотрел прямо на меня. В его взгляде было что-то такое, от чего по спине пробежал холодок. — Элайджа? — вопросительно позвала я, нарушая звенящую тишину леса. Он медленно моргнул, словно неохотно возвращаясь из своих мыслей, и слегка опустил голову. — После твоего ухода, Лана... он был абсолютно не тем, кого я ожидал увидеть. К счастью или к сожалению, — произнес Элайджа, и его голос прозвучал непривычно глухо, лишенный обычной дипломатичной ровности. — Он отчаянно сдерживал свою злость. И, не сказав больше ни слова, просто ушел оттуда. Возможно, понял, что я ни при каких обстоятельствах не подпущу его к тебе. А возможно... я не знаю. Но знай одно, Лана: ты ему не безразлична. От этих слов перед глазами снова всплыло лицо Клауса в том полутемном коридоре. Его потемневший, голодный, но лишенный ненависти взгляд. Тот странный вальс. Кем бы ни был этот великий и ужасный гибрид, которым меня пугали до седых волос, отчасти он оказался... нормальным. Я терпеть не могла чужие странности и уж тем более не горела желанием тратить свое время на их расшифровку, особенно когда дело касалось тысячелетних маньяков. Но, к моему собственному раздражению, где-то глубоко внутри всё же зажглась крошечная искра любопытства. От этой искры любопытство я невольно скривилась и замотала головой. Мне и этого не хватало. Но вслух я этого, естественно, не сказала. Я лишь безразлично пожала плечами, натягивая на лицо привычную маску. — М-м, понятно, — протянула я с наигранной легкостью. — Наверняка просто понял, что меня ему не достать, вот и ушел. Я подняла на Элайджу глаза и внезапно осеклась. Он смотрел на меня... очень странно. В его темном, обычно таком непроницаемом взгляде сейчас отчетливо читалась горькая смесь затаенной грусти и чего-то еще, до боли похожего на укол глухой ревности. Я не знала почему но чувствовала что ему неприятно. Стало невыносимо неловко. Воздух между нами снова наэлектризовался, но уже совсем иначе. Я поспешно отвернулась, избегая этого проницательного взгляда, сильнее укуталась и решительно зашагала дальше по тропинке, стараясь выкинуть из головы и Клауса, и эту тяжелую грусть в глазах Элайджи.

***

Я шагала впереди, усердно делая вид, что меня безумно интересует узор влажной коры на ближайших соснах. Тишина, повисшая между нами после упоминания Клауса, больше не казалась легкой — она стала густой, как этот проклятый туман, и неприятно скреблась где-то на затворках сознания. Мой внутренний голос, который сегодня явно решил работать сверхурочно, снова подал признаки жизни. «Молодец, Миллер, — ехидно протянул он. — Древний вампир, ходячая энциклопедия с тысячелетним стажем, сам, добровольно, решил выложить тебе свою историю. Историю, в которой, между прочим, кроется куча деталей о том, как устроен их мир, какие у них слабости, кто их враги... Факты, которые банально могут спасти шкуры твоим подругам. А ты что сделала? Правильно, психанула и заткнула его из-за глупой вспышки ревности к давно почившей бабуле». Я тихо, раздраженно выдохнула, выпустив изо рта облачко пара. Ну да. Логика покинула чат. Если я собираюсь выживать в этом сумасшедшем круговороте ведьм, оборотней и первородных интриг, мне жизненно необходимо знать правила игры. А кто объяснит их лучше, чем один из тех, кто эту игру и создал? Сбавив шаг, я позволила ему немного сократить дистанцию и, не вынимая рук из карманов, задумчиво пнула мелкую ветку на тропинке. — Слушай, — нарушила я тишину, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно. — Насчет того, что было... до того, как мы перешли на увлекательное обсуждение моей испорченной натуры. Я всё-таки остановилась и обернулась. Элайджа замер в паре шагов от меня. В его темных глазах читалось лишь спокойное, терпеливое внимание. Никакого триумфа от того, что я пошла на попятную, никакой насмешки. — Я перебила тебя, — признала я, нехотя запихивая остатки гордости куда подальше. — Это было... невежливо. И, признаюсь, довольно глупо с моей стороны. Ты хотел рассказать о своем прошлом. И если отбросить мои психи, мне действительно нужно знать, с чем — или с кем — я могу столкнуться в будущем. Так что... Я переступила с ноги на ногу, чувствуя себя немного нелепо, но всё же посмотрела ему прямо в глаза. — Если твое предложение о просветительских беседах еще в силе, я слушаю. Расскажи мне. И желательно с теми деталями, которые могут оказаться полезными на практике. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, теплой полуулыбке. Кажется, моя прагматичность его ничуть не оттолкнула, а скорее, наоборот. Он плавно поравнялся со мной, и мы снова зашагали по влажной земле, но теперь уже бок о бок, не разделенные невидимой стеной обид. — Что ж, Лана, — его баритон зазвучал мягко, размеренно, словно обволакивая собой холодный лесной воздух. — Полагаю, в таком случае нам стоит начать с того, что скрыто за красивыми легендами... Лес казался бесконечным, а моя лихорадка всё настойчивее напоминала о себе. Я то и дело спотыкалась о выступающие корни, но упрямо шла вперед. Какая, к черту, простуда, когда на кону жизни моих подруг? Элайджа начал издалека. Его бархатный голос окутывал, как этот густой туман, пока он рассказывал о своей семье. Клаус, сам Элайджа, тот брат-маньяк, иссушивший Жанну... Оказалось что их было семеро. Семь детей. Его отец был богатым землевладельцем в Восточной Европе, а мать родила им целую ораву. «Бедная женщина, — мелькнула у меня отстраненная мысль. — В десятом веке с контрацепцией явно было туго. Хотя, раз она вампир, наверное, рожать было не так уж и больно...» Но следующие слова Элайджи заставили меня споткнуться по-настоящему. — Мы не были рождены такими, Лана. Никто из нас, — ровно произнес он, поддерживая меня за локоть, когда я едва не полетела носом в мох. — До обращения мы все были людьми. Вампиры не могут размножаться. Мы были первыми, и от нас пошел весь наш вид. Я замерла, переваривая информацию. Люди? Не могут размножаться? Мой мозг, измученный температурой и стрессом, выдал самую гениальную и неуместную реакцию из всех возможных. Я вдруг вспомнила пачку противозачаточных таблеток, лежащую в моей тумбочке. Я пила их с религиозной пунктуальностью, потому что перспектива забеременеть в семнадцать лет от вампира, когда за тобой охотится половина сверхъестественного мира, казалась мне билетом в дурдом. Да, я была уверена в Деймоне, но рисковать? Нет уж, спасибо. И тут выясняется... что я травила свой организм гормонами просто так?! Я не выдержала и слабо улыбнулась про себя. «Ну, по крайней мере, одним поводом для паранойи меньше. Больше я эту гадость пить не буду», — мстительно подумала я, возвращаясь к сути разговора. — Подожди, — нахмурилась я, когда мы снова пошли. — Если вы все — одна семья, почему ты так отчаянно хочешь убить Клауса? И вот тут Элайджа сбросил вторую бомбу. Оказалось, мамочка-то была с сюрпризом. Клаус был единоутробным братом, результатом интрижки их матери на стороне. И не с кем-нибудь, а с оборотнем. — Гибрид, — выдохнула я, чувствуя, как пазл складывается в голове. Но и это было не всё. Ведьмы (чтоб им пусто было) подавили его волчью сущность ради своего обожаемого «баланса природы». В копилочку моей ненависти к служительницам природы со звоном упала еще одна тяжелая монета. Бонни я, конечно, любила, и ожерелье её не снимала, надеясь, что оно продлит мне спокойствие в жизни, но остальные... Сначала они убили мою прабабку Марию. Затем насолили Клаусу. Создали первых вампиров — монстров, терроризирующих мир... В какой-то момент мне захотелось пожать руку Мики за его радикализм, но я вовремя одернула себя. Это уже чересчур. — А проклятие Солнца и Луны? — наконец спросила я, подходя к самому главному. — Фальшивка, — спокойно отозвался Элайджа. — Выдумка моего брата. Я остановилась. Выдумка. Клаус пустил утку длиной в тысячелетие, чтобы вампиры и оборотни по всему миру, как послушные ищейки, сами искали для него лунный камень и двойника. Осознание его гениальности окатило меня ледяной водой. Я невольно зауважала этого психопата. Зауважала, правда, где-то на уровне очень умного муравья. Потому что каким бы гением ни был Никлаус Майклсон, для его ритуала нужна была Елена. Моя лучшая подруга. А значит, мы всё равно будем бороться с ним насмерть. — Когда Майкл узнал об измене, его гнев был поистине разрушительным, — голос Элайджи звучал глухо на фоне шелеста туманного леса. — Он убил любовника моей матери и вырезал всю его семью. Этот поступок стал искрой, из которой разгорелась тысячелетняя война между вампирами и оборотнями. Я слушала это, перешагивая через очередную корягу, и скептически кривила губы. Идеальный папочка, ничего не скажешь. По сравнению с этим маньяком с манией величия, мой родной папа был как всегда идеальным. — И что будет, если Клаус снимет проклятие? — спросила я, стараясь дышать ровнее. Лихорадка всё еще давала о себе знать. — Он пробудит свою волчью сторону. Станет гибридом. И, если всё получится, создаст свою собственную расу, превосходящую и вампиров, и оборотней. «Ну понятно, — саркастично хмыкнула я про себя. — Великая и непобедимая армия для великого и непобедимого злодея. Классический сценарий». Но что-то внутри подсказывало мне: всё не так просто. Великие злодеи, которых все ненавидят и боятся, редко творят зло просто так. Чаще всего за этим стоит банальное, выедающее изнутри одиночество. Или животный страх. — И вот поэтому мы должны его убить, — Элайджа прервал мои мысли, возвращая к реальности. Я резко остановилась и прищурилась, глядя в его идеальное, спокойное лицо. — Не слишком ли всё благородно звучит, Элайджа? — с вызовом бросила я. — Не думаю, что ты готов рискнуть всем просто из-за слов о "разрушенном мире". Зачем тебе это на самом деле? Он выдержал мой взгляд. Маска дипломата дала трещину. — Ты права, Лана. Он должен ответить мне. И я всей душой желаю отомстить ему за всё, что он отнял у меня мою семью. В его голосе было столько застарелой боли, что мне вдруг стало его искренне жаль. — Мне жаль тебя и твою семью, — тихо произнесла я. — Но раз он такой непобедимый... Как вообще можно убить Первородного? Элайджа иронично ухмыльнулся: — Мы истинно бессмертны. Солнце нас не сжигает. Трава не берет В этот момент в моей голове что-то щелкнуло, и перед глазами всплыла сцена: я, с полным драматизма лицом, закрываю своим телом Элайджу от палящих солнечных лучей... Боже. Какой позор. Я тогда буквально рисковала собой ради... ничего?! От осознания собственной глупости мне захотелось провалиться сквозь землю, но я заставила себя сохранить невозмутимое лицо. К сожалению, это уже никак не исправить. — Единственное, что может нас убить, — продолжил он, не замечая моей внутренней паники, — это кол из Белого Дуба. Но мы сожгли это дерево дотла много веков назад. Это признание принесло мне к моему удивлению странное облегчение. Этот джентльмен в костюме всё-таки не возможно убить. Он не заслуживал смерти. — Слава богу, — ляпнула я прежде, чем успела подумать. И меня пронесло дальше — Не придется пытаться убить тебя этим дубом, если ты вдруг решишь мне насолить в будущем. Элайджа смерил меня таким многозначным, тяжелым взглядом, что по коже побежали мурашки. Я закатила глаза, пытаясь перевести всё в шутку: — Да шучу я, расслабься! Хотя... кто знает. Всё зависит от тебя, Элайджа. Так что для будущего, запомни. Он вдруг сделал шаг ближе, и уголок его губ дрогнул в обворожительной улыбке: — Бояться только тебя, Лана, было бы для меня идеальным страхом. Дыхание перехватило. Я поняла, к чему он клонит, и, чтобы не выдать смущения, быстро перевела тему: — А клинок с пеплом? Тот, что оставлял тебя серым трупом? Он сработает на Клаусе? — Нет. Гибрида такое не берет, — покачал головой Элайджа. — Просто прекрасно, — процедила я сквозь зубы. — Ни единого шанса. — Шанс есть. Ведьмы. Проклятие должно быть снято в полнолуние. Во время трансформации Клаус наиболее уязвим. Достаточно сильная ведьма сможет убить его. Мои глаза округлились, и я замахала руками, отступая на шаг. — Эй, нет-нет-нет! Даже не думай об этом! Какая прекрасная мечта, которая никогда не воплотится в жизнь! Моя Бон-Бон не будет рисковать собой и умирать ради спасения всего мира и ваших семейных разборок. Так же как и Елена. Даже не надейся, что я пущу их туда! Я встретила его тяжелый взгляд, готовая драться за подругу насмерть. Если нет лунного камня — нет ритуала. Это мысль успокоила меня. — Лана, — его тон стал успокаивающим и твердым. — Это не значит, что она умрет. Ей нужно лишь ослабить его. А в этот момент... прикончу его я. Эти слова немного усмирили мою панику, но внутри всё равно скреблось тревожное предчувствие. — К сожалению для вас, Элайджа, — твердо произнесла я, — даже если Бонни ничего не угрожает, в финале этого спектакля Елена, моя Бэмби, должна умереть. А этого я не позволю. Никогда. — Елена уже согласилась, — спокойно, но тяжело уронил он. Я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает горькая злость. — Когда только успели? Впрочем, не удивлена. Ей всегда по душе этот образ святой мученицы — жертвовать собой ради других. Но знаешь что? Именно поэтому судьба и подкинула ей такую подругу, как я. Лунный камень у меня. И я скорее проглочу его, чем отдам вам. Элайджа глубоко вздохнул, его плечи едва заметно опустились. — Когда-то давно, Лана, Катерина и Мария были близкими подругами, — вдруг начал он, и в его голосе зазвучали нотки далекого прошлого. — Когда Мария узнала, что Катерина должна умереть в ритуале, она умоляла меня спасти её. Вернуть к жизни, после ритуала. Я не смог отказать ей. Я заставил ведьм создать эликсир. Тот самый, что сейчас у меня. — Но, к счастью, — холодно перебила я, — Моя прабабка оказалась умнее и не поверила, что какая-то микстура спасет ее подругу от смерти на алтаре твоего брата. Она взяла всё в свои руки. И помогла сбежать ей. — Вот поэтому я умоляю тебя, Лана, — Элайджа сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Не будь Марией. Не совершай глупостей. Не вставай на пути у моего брата. Я вскинула подбородок, встречая его взгляд ледяной стеной. — Это мой выбор. И в отличие от Марии, я не буду бегать от Клауса, трясясь от страха. Мне плевать на его гнев. И, как ты сам сказал, если придется — я заберу его с собой. У меня есть сила Мики, пусть даже и не моя собственная. Элайджа замер. Он смотрел на меня несколько долгих, невыносимых секунд, понимая, что мои слова — не пустая бравада. А затем он медленно поднял руку. Его прохладные пальцы почти невесомо коснулись моей пылающей от лихорадки щеки. От этого нежного, такого интимного жеста мое сердце предательски екнуло, а температура, казалось, подскочила еще на пару градусов. — Однажды я совершил огромную ошибку, Лана, — его голос стал тихим, бархатным, проникающим прямо под кожу. — И расплачивался за нее пятьсот лет. Я пять веков жил пустой надеждой когда-нибудь снова увидеть это лицо. И теперь, найдя тебя, я обрел новый смысл жизни. Я не хочу снова его терять. От этих слов мое сердце остановилось. Мир вокруг сузился до его темных глаз и прикосновения к моей коже. Меня затягивало в этот омут, и, чтобы не утонуть, не бросить всё, мне срочно нужен был якорь. И я вцепилась в единственное, что имело значение — в мою семью. Я заставила себя не отстраняться, но мой голос прозвучал на удивление ровно: — Это лицо стало моим проклятием в тот самый день, когда мне исполнилось семнадцать. Само мое существование кричит о том, что дожить до старости мне не суждено, Элайджа. Я давала себе обещание выжить. Но сейчас, когда на кону стоят жизни моих девочек... Я готова на всё. Даже на смерть. Потому что они бы сделали для меня то же самое. Они — моя семья. Поняв, что этот тяжелый, выворачивающий душу разговор окончательно подошел к концу, я заставила себя слабо, но искренне улыбнуться. — Хотя бы вы останьтесь в живых и невредимых, Элайджа, — тихо произнесла я, глядя в его темные глаза. — А я... я, пожалуй, пойду к своему отцу. Слова сорвались с губ раньше, чем воспаленный мозг успел их отфильтровать. Едва смысл сказанного дошел до меня, я невольно скривилась, чувствуя себя полной идиоткой. Прозвучало так, словно я уже прощаюсь с жизнью и собираюсь на тот свет. — Да уж, Лана, — пробормотала я себе под нос, устало потирая пульсирующие виски. — Твоя башка уже реально идет кругом. Эта проклятая лихорадка явно добивает остатки моего серого вещества. Я подняла взгляд на Элайджу, отрезая все пути к продолжению дискуссии, и решительно поставила точку в этом разговоре. — Ну всё, Элайджа. С меня хватит на сегодня драм, тысячелетних историй и самопожертвований. Я пойду домой и отдохну хотя бы пару часов, пока не свалилась в обморок прямо здесь. И отдыхать я буду... — я сделала многозначительную паузу, выразительно посмотрев на него, — абсолютно одна. Без посторонних. Не дожидаясь ответа и не давая ему шанса снова использовать свои красивые, обезоруживающие речи или пустить в ход вампирские штучки, я плотнее закуталась в куртку, развернулась и зашагала прочь по сырой тропинке. Я не оборачивалась. Но даже спиной я чувствовала на себе его тяжелый, задумчивый взгляд. Элайджа остался стоять один посреди туманного леса. И почему-то я была уверена, что прямо сейчас в голове этого тысячелетнего стратега уже выстраивается новый план того, как спасти меня вопреки моему собственному желанию.