Гемофобия

Одета я была в своё обычное чёрное. Впрочем, слово “обычное” здесь звучало даже слишком мягко, потому что чёрный цвет давно стал для меня не просто привычкой или стилем, а чем-то вроде брони. Я всегда любила называть это своим прикидом для выживания: чёрная ткань, чёрные мысли, чёрный юмор и лицо человека, которого лучше не трогать, если не хочешь потом собирать свою самооценку по полу. В этот раз на мне была чёрная рубашка Деймона и мои чёрные штаны, и, честно говоря, даже если бы Деймон каким-то чудом забыл, что мы идём на похороны, он всё равно вряд ли нашёл бы в моём шкафу что-то розовое, пурпурное или достаточно радостное, чтобы оскорбить этим само понятие траура. Мой шкаф вообще был местом, где радужные цвета, скорее всего, умирали ещё на входе. На кладбище было много людей. Слишком много знакомых лиц и слишком много горя в воздухе. Бонни, Рик, Деймон, Стефан, Кэролайн. Все те же люди, которые за последние месяцы так плотно вошли в мою жизнь, что иногда казалось, будто я знала их не несколько месяцев, а несколько проклятых жизней. И, конечно, Елена и Джереми. Они шли впереди, и смотреть на них было почти физически больно. У Елены было это выражение лица, от которого хотелось сразу отвернуться, потому что в нём было слишком много всего: потеря, вина, пустота, ненависть к Клаусу и какая-то ломкая попытка держаться. Джереми рядом с ней выглядел так, будто жизнь снова ударила его по одному и тому же месту, даже не дав ране нормально затянуться. Я нутром чувствовала от них это огромное горе, такое густое и тяжёлое, что моя эмпатия буквально давилась им, как дымом. Они сначала пытались не показывать слёз, пытались держать лица, быть сильными, собранными, почти взрослыми. Но, конечно, не получилось. Да и как могло получиться, если они хоронили Дженну? Человека, который ещё вчера был жив, пусть и напуган, пусть и втянут в наш кошмар, но жив. Я шла и очень старалась не смотреть в сторону могилы моего отца. Очень старалась. Так сильно, что, наверное, именно этим выдавала, насколько сильно мне хотелось не помнить, где она находится. Мне не нужно было добивать этот день ещё и этим. Серьёзно, у меня и так был прекрасный набор для эмоционального самоуничтожения: похороны Дженны, возвращённая к жизни Елена, странный Деймон, обожжённые руки, кровь, мысли о Клаусе, Мики и ощущение, что весь мир решил устроить мне марафон боли. Могилка отца была бы просто вишенкой на этом чудовищном торте. Я знала, что если посмотрю туда слишком долго, то уже не смогу удержать лицо. Не потому что я не пережила его смерть. Пережила. Люди вообще удивительные существа: переживают даже то, после чего должны бы просто перестать работать. Но кладбище всегда возвращало это ощущение назад. Не как воспоминание даже, а как запах, как цвет, как холодная красная лужа из прошлого, от которой у меня до сих пор перехватывало дыхание. Деймон шёл рядом и держал меня за руку. Крепко. Слишком крепко, если учитывать, что мои руки были забинтованы и болели, но одновременно достаточно аккуратно, чтобы я не могла обвинить его в грубости. Это было странное ощущение: будто он держал меня не просто за руку, а за сам факт моего присутствия рядом. Как будто если отпустит, я либо исчезну, либо сорвусь, либо снова полезу куда-нибудь умирать с видом человека, который “всё контролирует”. Он держал меня так, словно шёл со мной на тот свет, ей-богу. В другой ситуации я бы обязательно съязвила. Сказала бы что-нибудь про драматичность Сальваторе, про то, что у него хватка как у ревнивого удава, или про то, что я пока не собираюсь падать в могилу добровольно. Но сейчас я молчала. Я решила, что он просто пытается держать ситуацию, и в том числе меня, под эмоциональным контролем. Возможно, защищает. Возможно, даёт понять, что рядом. Возможно, сам боится отпускать. И вот эта последняя мысль почему-то была самой неприятной. Я специально шла чуть позади остальных, потому что, как только оказалась на кладбище, на меня обрушилось слишком много чужого покоя. Или, скорее, его отсутствия. Это место было странным. Не мёртвым в привычном смысле, а переполненным тем, что осталось после людей: горем, незавершёнными словами, воспоминаниями тех, кто приходил сюда плакать, и невидимыми слезами тех, кто уже не мог. Я почти сразу поняла, что здесь у меня будет очень много таких слёз. Не настоящих, не тех, что текут по лицу и которые можно стереть рукавом, а внутренних, невидимых, от которых сердце становится тяжелее и взгляд уходит куда-то в землю. Потому что здесь был не только мой отец. Здесь были и другие знакомые. Те, кто умер своей смертью, и те, кого забрали насильно. Особенно те, кто был убит за все эти месяцы с тех пор, как я столкнулась со Стефаном в школьных коридорах и моя жизнь окончательно свернула не туда. Было мерзко осознавать, что многие из этих жертв так или иначе связаны с людьми, которых я теперь называла близкими. Вики. Таннер — да, возможно, “так ему и надо” иногда звучало в моей голове, потому что святым человеком он не был, но всё равно было жалко его близких, жалко сам факт того, что кто-то остался с этой смертью жить. Лекси. Куча других людей, имена которых не всегда звучали вслух, потому что в нашем кругу вообще очень удобно было иногда молчать о тех, кто погиб, пока главные герои разбирались со своими чувствами, проклятиями и древними психопатами. И чем дольше я шла, тем сильнее эти мысли лезли в голову, нагло, без приглашения, будто само кладбище решило устроить мне экскурсию по чужим потерям. Мне было жаль Мэтта. До мерзости жаль. Качка Мэтта, как я иногда называла его про себя не со злости, а скорее по привычке, потому что он казался таким обычным, приземлённым, человеческим на фоне всех наших вампирских катастроф. У него сначала забрали сестру, потом мать фактически ушла из его жизни, даже если формально где-то существовала. Представить, как он возвращается домой и видит пустой дом, было почти невозможно. Ни живой сестры, ни нормальной матери, только стены, тишина и ощущение, что взрослые, которые должны были быть рядом, просто выбрали бутылку, побег или собственную жалость. Его мать была тупой идиоткой, да. Можно было сколько угодно смягчать, объяснять, искать причины, но факт оставался фактом: она бухала и словно забыла, что у неё есть семья. А Мэтт остался один с последствиями. И что самое мерзкое — рядом с этими последствиями всегда где-то стояла тень Деймона. Было жаль и всех тех, кого Деймон убивал, когда играл роль злодея, когда был весь в травмах, полученных от Кэтрин, от прошлого, от собственной глупости, от людей, которые раз за разом показывали ему, что любовь может быть очень похожа на нож. Да, я понимала, откуда в нём эта жестокость. Понимала, что он не родился таким простым, плоским монстром, которому просто нравится боль. Понимала, что за его убийствами стояли раны, ненависть, одиночество, желание доказать, что ему всё равно, и ещё куча всего, во что можно было копаться годами и всё равно не докопаться до конца. Но понимание не было оправданием. Вот в чём была проблема. Понимать — не значит прощать. Сочувствовать — не значит забывать. Любить — не значит делать вид, что его руки чистые. Эта мысль ударила неприятно, потому что его рука в этот момент всё ещё держала мою. Тёплая, сильная, осторожная. Та самая рука, которая вчера нежно снимала бинты с моих ожогов. Та самая рука, которая могла обнять меня так, будто я была единственным, что удерживает его на земле. И та же самая рука когда-то убивала. Рвала жизни, ломала семьи, оставляла пустые дома и людей, которые потом приходили на такие кладбища. От этого внутри стало очень странно. Мне захотелось выдернуть руку не из-за боли, а из-за внезапного, почти стыдного понимания: я иду рядом с человеком, которого люблю, и при этом рядом со мной идёт убийца. Не какой-то абстрактный “он плохой, но красивый” из романтических историй. Нет. Настоящий убийца. Человек, который делал отвратительные вещи. И если я начну делать вид, что это не так, то чем я буду лучше всех тех, кто оправдывает чудовищ, пока они нежны лично с ними? Но всё было не так просто, чёрт бы всё побрал. Потому что вчера я сама убила ведьмака. Да, защищая Бонни. Да, он был на стороне Клауса. Да, он помогал удерживать защиту, которая могла стоить моей подруге жизни. Да, я сделала это в состоянии ненависти, шока, горя и адреналина. Но я всё равно подошла и воткнула осколок ему в шею. Своими руками. Не магией. Не случайно. Я сказала ему гореть в аду и вдавила стекло глубже. И теперь, стоя на кладбище среди могил, было очень удобно сказать себе: “Это другое”. Возможно, в чём-то оно действительно было другое. Но человеческая часть меня всё равно понимала: кровь на руках — это кровь на руках, даже если у тебя есть причины, даже если ты спасала кого-то, даже если мир вокруг давно перестал быть нормальным. И всё же отрицать, что Деймон убийца, было бы ложью. Такой плохой, трусливой, человеческой ложью, которой люди прикрывают тех, кого любят, потому что правда слишком больная. Я не хотела врать себе. Но и резать его этой правдой прямо сейчас тоже не хотела. Потому что я знала: если скажу всё, что думаю, то попаду в него очень жестоко. Я умела. Слишком хорошо умела находить больные места. А Деймон, как бы он ни строил из себя неуязвимого, был весь из больных мест, просто красиво замаскированных сарказмом, дорогой одеждой и самодовольной ухмылкой. Мне вдруг захотелось ударить его. Не игриво, не как утром, когда я била его под предлогом боли и раздражения, а по-настоящему. Наказать. За Вики. За Лекси. За всех тех людей. За Мэтта. За то, что он стоит здесь рядом со мной и держит меня за руку так нежно, хотя в чужих историях он был причиной могил. Это желание испугало меня не потому, что было жестоким, а потому что было справедливым и несправедливым одновременно. Я знала, что Деймон заслуживает злости. Но заслуживает ли он моей злости именно сейчас, на похоронах Дженны, когда с ним самим что-то явно не так? Я не знала. Я вообще в этот момент ничего уже не знала. Поэтому я сделала единственное, на что хватило сил: немного отпустила его руку под предлогом, что мне больно. Хотя он держал меня очень нежно. Почти болезненно нежно. Он сразу почувствовал это. Конечно, почувствовал. И когда я мельком посмотрела на него, то встретила такой тяжёлый и грустный взгляд, что у меня внутри всё неприятно дёрнулось. В нём не было привычной насмешки. Не было даже обиды в чистом виде. Было что-то тихое, усталое, будто он понял больше, чем я хотела показать. И на секунду я почувствовала себя предателем. Это было глупо. Я имела право на свои мысли. Имела право злиться. Имела право помнить его жертв. Имела право не растворяться в его хороших поступках только потому, что он был нежным со мной. Но чувство всё равно пришло. Мерзкое, липкое, как будто я предала не его даже, а ту часть себя, которая уже готова была простить ему слишком многое. Я нахмурилась и отвернулась, проходя чуть вперёд него. Мне нужно было пространство. Хотя бы несколько шагов. Хотя бы возможность дышать без его взгляда, без его руки, без этой ужасной смеси любви, вины, злости и жалости. Да, я понимала, что поступки Деймона были отвратительны. Иногда не “плохие”, не “сложные”, не “ошибочные”, а именно отвратительные. Но я также знала, что в нём было много хорошего. Много любви. Извращённой, болезненной, эгоистичной, но настоящей. Он спасал. Он защищал. Он мог быть нежным так, что от этого хотелось плакать, и жестоким так, что хотелось бить его снова и снова. И, видимо, именно это сводило меня с ума сильнее всего: он не помещался ни в одну удобную коробку. Я думала о Стефане. Как он живёт с тем, что его брат убил Лекси? Как смотрит на него, разговаривает, злится, прощает, снова злится? Как Мэтт живёт с тем, что его сестра стала частью всего этого кошмара из-за вампиров, из-за Деймона, из-за нас всех? Как люди вообще продолжают жить рядом с теми, кто разрушил что-то важное, если эти люди потом вдруг становятся близкими? Где проходит граница между “он изменился” и “это не стирает прошлого”? Между “я понимаю его боль” и “его жертвы тоже заслуживали жизни”? Между любовью и предательством памяти мёртвых? Вот тогда я поняла, что Лана Миллер опять начинает слишком долго думать. А это, как показывает практика, почти никогда не заканчивается хорошо. Когда я долго думаю, у меня либо появляются гениальные планы, которые потом заканчиваются ожогами, кровью и разбитыми зеркалами, либо я начинаю копаться в таких местах, где нормальные люди ставят табличку “не трогать, опасно для психики”. Разбираться в монстре по имени Деймон Сальваторе у меня ещё будет время. По крайней мере, я надеялась, что будет. Сейчас мы были на похоронах Дженны. Сейчас нужно было стоять, молчать, держать лицо и не разваливаться под тяжестью всех этих могил, имён и чужой боли. Но то, что эти мысли появились именно здесь, среди могил, рядом с его рукой, делало всё слишком серьёзным, чтобы просто отмахнуться. Это место будто насильно напомнило мне: любовь не отменяет прошлого. Нежность не отменяет крови. И если я хочу любить Деймона не как красивую сказку, а как настоящего человека, мне когда-нибудь придётся посмотреть не только на его хорошие стороны, но и на весь ужас, который он оставил за собой. И, честно говоря, я не знала, готова ли я к этому. Не сегодня.

***

Все плакали. Кто-то тихо, почти незаметно, будто слёзы были чем-то слишком личным для такого людного места. Кто-то открыто, уже не пытаясь держаться, потому что иногда горе становится сильнее любого воспитания, гордости и желания выглядеть собранным. Плакали Елена и Джереми. Плакала Кэролайн. Бонни стояла с таким лицом, будто внутри неё всё сжалось в один болезненный узел. Рик выглядел так, словно у него из груди вынули что-то важное и оставили пустое место, которое уже ничем не закрыть. Стефан молчал, но в его молчании тоже было горе. Не плакал только Деймон. Но ему, наверное, и не нужно было плакать. Не потому что ему было всё равно. Нет. Я уже достаточно хорошо знала Деймона, чтобы понимать: его отсутствие слёз не означало отсутствие боли. Просто он был из тех людей, которые скорее разорвут себя изнутри, чем дадут миру увидеть, что им больно. Он стоял рядом, слишком тихий, слишком напряжённый, с этим выражением лица, которое вроде бы было привычно спокойным, но в нём всё равно читалось что-то неправильное. И я снова почувствовала эту тревогу, ту самую, которая весь день ходила за мной по пятам. Но сейчас я не могла с ней разбираться. Не здесь. Не в этот момент. Я плакала. Не громко. Не красиво. Просто слёзы текли по щекам, и я уже не пыталась их остановить. Сначала я бросила цветок Джону. Потом Дженне. И когда цветок упал на её могилу, внутри меня что-то дрогнуло так сильно, что я едва удержалась на ногах. Дженна. Тётя Дженна. Женщина, которую мы все каким-то образом не смогли защитить. Женщина, которая ещё вчера была живой, испуганной, но живой. Теперь же всё, что осталось, — это земля, цветы, чужие слёзы и это ужасное, окончательное ощущение: кто-то ушёл, а ты остался. Я немного отошла от могил Джона и Дженны, вытирая лицо рукавом, хотя это почти не помогало. Мне вдруг стало ясно, что я больше не могу стоять среди всех. Не потому что не хотела быть рядом с ними. Просто внутри меня накопилось слишком много всего, и если я ещё немного останусь в этом общем горе, то оно меня просто раздавит. Я чувствовала чужую боль слишком сильно. Еленину. Джереми. Рика. Бонни. Стефана. Даже Деймона, хотя он стоял без слёз. Всё это смешивалось с моим собственным горем, с моими мыслями, с отцом, с кладбищем, с мёртвыми, с теми, кого убили, и теми, кого я не смогла спасти. И тогда я всё-таки решила пойти к нему. К папе. Я давно не была у его могилы. Слишком давно. Иногда мне казалось, что если я не прихожу, то это значит, что я справляюсь. Что я живу дальше. Что прошлое не тянет меня обратно. Но это была ложь. Просто я избегала места, где невозможно было притворяться. Здесь не работали сарказм, злость, чёрная одежда и моё любимое выражение лица “подойдёшь — укушу”. Здесь я снова становилась маленькой девочкой, которая потеряла самого любимого человека на свете и до сих пор не поняла, как после этого жить нормально. Ко мне никто не подошёл, и за это я была благодарна. Очень. Возможно, они понимали, куда я иду. Возможно, просто были слишком заняты своей болью. Возможно, Деймон хотел пойти следом, но сдержался. Я не оглядывалась. Не хотела знать. Мне нужно было несколько минут, где никто не будет смотреть на меня, держать за руку, спрашивать, как я, или пытаться спасти. Мне нужно было встретиться с человеком, который уже не мог ответить, но почему-то всё ещё казался единственным, кому я могла сказать всё. Я подошла к могиле отца и медленно села рядом, осторожно, стараясь не задеть руки. Потом провела пальцами по надгробию. Лёгкое прикосновение, почти ласка. Камень был холодный, и от этого в груди стало ещё больнее. Я попыталась улыбнуться сквозь слёзы, но улыбка вышла кривой, дрожащей, совсем не похожей на те, которыми я обычно закрывалась от мира. Он был поистине хорошим человеком. Самым лучшим человеком на свете. Он был тем, кто любил меня больше всех. Моим самым любимым человеком. Моим домом. Моей защитой. Тем, рядом с кем мир казался не таким страшным, даже если в нём всё равно были плохие люди, глупые взрослые, школьные проблемы и мои вечные попытки делать вид, что я сильнее, чем есть. И он же был самым большим предателем в моей жизни. Потому что умер. Оставил меня маленькую, пятнадцатилетнюю, одну. Оставил в мире, который оказался не просто жестоким, а ещё и магическим, проклятым, полным вампиров, ведьм, гибридов, древних духов в зеркалах, крови, оков и сценариев, которые нормальному человеку даже в кошмаре не приснились бы. Я знала, что он не выбирал умирать. Знала. Но какая-то детская, обиженная часть меня всё равно до сих пор хотела спросить: как ты мог? Как ты мог оставить меня здесь одну, пап? — Как ты, пап? — прошептала я, и голос сразу предательски дрогнул. Я попыталась улыбнуться, как будто он мог увидеть и посмеяться над тем, какая я опять драматичная. — Всё хорошо? Надеюсь, ты там без меня не скучаешь. Надеюсь, ты хорошо кушаешь. Слова были глупыми. Детскими. Почти смешными. Но именно от них слёзы пошли сильнее, потому что когда-то я действительно могла спросить его такое вживую. Могла залезть к нему под бок, болтать какую-то ерунду и быть уверенной, что он слушает. А теперь я сидела у камня и говорила в землю, надеясь, что где-то там он всё равно слышит. — Пап? — снова сказала я тише, уже не пытаясь улыбаться. — Я хотела бы с тобой поговорить. Нормально поговорить. Сказать о своих чувствах, о страхах, о том, что у меня в голове творится такой бардак, что мне иногда самой страшно туда заходить. Почему ты так долго перестал мне сниться? Ты обиделся? Или тебе там нельзя? Или я сама перестала тебя видеть, потому что слишком сильно боялась? Я замолчала на секунду, стирая слёзы плечом, потому что руками было больно. Потом глубоко вдохнула и всё же сказала то, что крутилось внутри уже давно. — Что ты вообще думаешь о моей теперь жизни с Деймоном Сальваторе? Ты бы одобрил его присутствие рядом со мной? После этих слов стало странно тихо. Даже чужие голоса у могил Дженны и Джона казались далёкими, будто я сидела не на кладбище, а в отдельном маленьком мире, где были только я, папина могила и вопрос, на который никто не мог дать мне ответ. Я вспомнила один старый разговор. Тогда его слова казались мне очень обычными. Такими, которые папы говорят своим дочерям, чтобы научить их быть добрее и не превращаться в маленькую ядовитую ведьму раньше времени. Он говорил, что люди в этом мире очень разные. Что идеальных среди них нет. Что у всех есть грехи, хорошие поступки, тараканы в голове, безумные идеи, самые грязные и самые светлые мысли. Он объяснял это спокойно, мягко, не как учитель, который читает нотацию, а как человек, который очень хочет, чтобы его дочь выросла не жестокой. Он говорил, что на людей надо смотреть глубже. С эмпатией. Что нельзя сразу ненавидеть или осуждать тех, кто просто странный, неудобный, непохожий на тебя или делает что-то не так, как тебе кажется правильным. Он говорил, что если человек не причиняет вреда тебе или другим, то не нужно бросаться в него ненавистью. Потому что у него тоже есть дом. Тоже есть кто-то, кто любит его. Может быть, папа, который смотрит на него так же, как мой папа смотрел на меня. Тогда я, конечно, перебила его. Маленькая я была невыносимой, просто удивительно, что он вообще выдерживал меня с такой любовью. В воспоминании я снова увидела себя рядом с ним. Я смотрю на него снизу вверх, хмурюсь, потому что мне уже тогда не нравились слишком мягкие ответы, и спрашиваю: “А что, если эти люди всё-таки сделают что-то плохое мне или другим?” Папа тогда улыбнулся немного грустно и сказал, что всё просто: нужно держаться подальше, не пытаться контактировать, а если человек делает что-то плохое — обязательно сказать ему. Потому что папа разберётся. Потому что папа защитит. Я почти рассмеялась сквозь слёзы. Вот только тогда я не спросила его о самом важном. Я не спросила, что делать, если этот человек не совсем человек. Если он вампир. Если он твой близкий. Если он убийца. Если он сложный настолько, что любая попытка объяснить его превращается в оправдание, а любая попытка осудить — в предательство всего хорошего, что ты в нём видела. Что делать, если этот человек делал ужасные вещи, но иногда делал их “во благо”. Что делать, если ты знаешь, что у него были причины, травмы, боль, любовь, страх, но это всё равно не стирает кровь с его рук. Что делать, если тебе его очень жаль. Что делать, если ты его любишь. — Ты же говорил мне, пап, — прошептала я, гладя камень и чувствуя, как слёзы снова падают на щёки, — что если любишь человека, нужно принимать его таким, какой он есть. Не пытаться переделать. Ты говорил, что если ты изначально полюбила одного, а потом пытаешься сделать из него другого человека, то это нечестно. Что тогда я буду плохой девочкой. Я тихо фыркнула, хотя вышло почти всхлипом. — Ты всегда так говорил. “Лана, если выбрала человека, даже если он иногда плохой, помни: мы все неидеальны. Ты осознанно выбрала, значит, должна понимать свой выбор и отвечать за него”. Красиво звучит, да? Очень по-взрослому. Очень мудро. Но ты не сказал, что делать, если выбранный человек — Деймон Сальваторе. Я снова замолчала. Потому что это имя звучало рядом с могилой отца как что-то слишком опасное. Почти неправильное. Как будто я привела сюда не просто своего мужчину, а весь его шлейф крови, боли, убийств, спасений, нежности, эгоизма и проклятого обаяния. И папа, если он правда где-то там слышит, должен был теперь всё это как-то оценить. Хотя, честно говоря, я даже не знала, какого ответа хотела. Чтобы он одобрил? Чтобы сказал: “Беги, милая”? Чтобы послал мне сон, где Деймон стоит с табличкой “опасно для жизни и психики”? Очень полезно было бы, между прочим. — Не подумай, что я его разлюбила, — сказала я быстро, будто отец мог неправильно меня понять. — Нет. Я не разлюбила. И не возненавидела. Просто… мне хочется узнать о нём больше. Не только хорошее. Не только то, как он смотрит на меня, как лечит мои руки, как готовит оладьи и открывает мне дверь машины, будто он вдруг решил побыть джентльменом. Я хочу знать всё. Хочу посмотреть на него полностью. Потому что какой бы ни была между нами любовь, забывать все его грехи… это неправильно. Наверное. Я выдохнула, и воздух дрогнул в груди. — Мне ведь придётся с ним жить. Жить и жить. Смотреть на него, держать его за руку, ругаться, мириться, злиться, любить. И я не могу просто сделать вид, что убийства в таких количествах — это “сложное прошлое”. Это очень плохо, пап. Очень. Я понимаю, что он был сломан. Понимаю, что Кэтрин, его прошлое, его боль, его вечная потребность быть выбранным… всё это сделало его таким. Но люди, которых он убил, тоже были чьими-то детьми. Чьими-то любимыми. У них тоже были папы. Может, такие как ты. От этой мысли меня снова накрыло. Потому что папа сам учил меня так смотреть на людей. Глубже. С эмпатией. Не только на тех, кого я люблю, но и на тех, кого мне удобно забыть. А жертв Деймона было удобно забыть. Очень удобно. Потому что если помнить о них каждый раз, когда он улыбается мне, становится больно. Невозможно больно. Тогда его нежность перестаёт быть простой. Его руки перестают быть просто руками. Его любовь перестаёт быть только любовью. Всё становится сложнее, грязнее, взрослее. — М-да уж, Лана, — пронеслось у меня в голове моим же голосом, только гораздо более мерзким. — Как будто ты сама не убивала. Я сжала губы и отвернулась от этой мысли, будто она была человеком, которому можно показать средний палец. — Не начинай, — пробормотала я себе под нос, вытирая щёку плечом. — Не все идеальны. И тот идиот был плохим. Но оправдание прозвучало слабее, чем мне хотелось. Да, ведьмак был на стороне Клауса. Да, он защищал его. Да, из-за него Бонни могла умереть. Да, я спасала подругу. Да, всё было на адреналине, в ужасе, после смерти Елены, после Дженны, после того, как я увидела столько крови, что мой мозг почти отключился. Но я всё равно помнила его глаза. Помнила, как он захрипел. Помнила, как я сказала ему гореть в аду и вдавила осколок глубже. И если я сейчас начну слишком уверенно делить убийства на “мои оправданные” и “его непростительные”, то стану именно той лицемерной дрянью, которой боялась стать. Но Лекси не была тем ведьмаком. Вики не была тем ведьмаком. Некоторые его жертвы не были плохими. Они не стояли между Бонни и смертью. Они просто оказались рядом с Деймоном в тот момент, когда он решил быть чудовищем. И вот это уже нельзя было аккуратно сложить в коробочку с надписью “сложно” и убрать подальше. — Я не знаю, что делать, пап, — призналась я наконец, и эти слова дались тяжелее всех остальных. — Правда не знаю. Я люблю его. Мне его жаль. Я хочу быть рядом. Но я не хочу предавать мёртвых только потому, что живой человек умеет смотреть на меня так, будто я для него что-то значу. Я наклонилась ближе к надгробию и наконец позволила себе плакать нормально. Без красивого лица, без попыток держаться, без сарказма. Просто плакать, как дочь, которая слишком долго не приходила к отцу и теперь принесла ему на могилу не цветы, а весь свой ужасный, запутанный, кровавый мир. — Ты бы знал, как мне тебя не хватает, — прошептала я, гладя холодный камень. — Особенно сейчас. Особенно когда я правда не понимаю, где заканчивается любовь и начинается оправдание. Где заканчивается эмпатия и начинается глупость. Где заканчивается “он сложный” и начинается “Лана, открой глаза, он убивал людей”. Я закрыла глаза, и передо мной почему-то снова возник папин голос. Тёплый, спокойный, почти живой. Не ответ. Не магия. Просто память. Но иногда память умеет ранить не хуже настоящего разговора. И в этой памяти он не говорил мне, что делать. Он никогда не давал простых ответов на сложные вопросы. Он просто учил меня смотреть глубже. Вот только сейчас я наконец поняла, какая это жестокая просьба. Смотреть глубже — значит видеть не только свет. Смотреть глубже — значит видеть грязь, кровь, страх, слабость, любовь, жестокость, добро и ужас в одном человеке. И всё равно решать, можешь ли ты стоять рядом. Я не знала, могу ли.

***

К счастью, от этих мыслей меня отвлекла Бонни. Видимо, она решила, что если оставить Лану Миллер одну на кладбище слишком надолго, то я либо окончательно утону в собственных размышлениях, либо выкопаю из земли какую-нибудь философскую проблему и начну с ней спорить. И, честно говоря, она была не так уж далека от истины. Мой мозг уже слишком уверенно пошёл по дороге “давай разберём моральную природу любви к убийце прямо у могилы отца”, а это, как показывает практика, не самая полезная прогулка для психики. Бонни спустилась ко мне осторожно, но не слишком тихо, словно специально хотела, чтобы я услышала её приближение и не испугалась. Она остановилась рядом с могилой отца, посмотрела на надгробие, и её лицо стало мягче. Не жалостливее, что было важно. Именно мягче. Так, как смотрят на память о человеке, который когда-то тоже был частью твоей жизни. — Дядя Роберт был очень хорошим отцом и дядей, — сказала Бонни тихо, но с тёплой улыбкой, как будто говорила не только мне, а и ему тоже, будто была уверена, что он где-то слышит. — Я помню, как он давал мне доллары, пряча это от тебя. Эти слова неожиданно вернули меня в тело. Не полностью, конечно, но достаточно, чтобы поток тяжёлых мыслей на секунду захлебнулся. Вместо Деймона, убийств, Лекси, Мэтта, ведьмака и вопроса “что мне делать со своей любовью” в голове вдруг вспыхнула совершенно детская, глупая и до боли привычная обида. Что значит — давал ей доллары, пряча от меня? Моей Бонни? Мои папины доллары? Очень интересно. Значит, пока я считала себя любимой единственной принцессой этого семейного королевства, мой отец тайно финансировал ещё и ведьму Беннет? Предательство. Маленькое, милое, почти смешное, но всё равно предательство. Я всхлипнула, но этот всхлип неожиданно превратился в смех. Не громкий, не счастливый, но настоящий. Такой, который немного царапает горло после слёз, но всё равно помогает снова вдохнуть. Я подняла на Бонни взгляд, стараясь выглядеть максимально оскорблённой, хотя слёзы всё ещё стояли на глазах. — Твоя мама тоже давала мне деньги, не показывая тебе, — сказала я ядовито, специально вытянув лицо так, будто только что раскрыла страшнейшую семейную тайну и теперь намеренно возвращаю удар. Бонни на секунду замерла, а потом рассмеялась. И этот её смех, такой живой и нормальный посреди кладбища, ударил по мне почти болезненно. Потому что Бонни была жива. Стояла рядом со мной. Смеялась. После всего, что произошло в лесу, после магии, после Клауса, после того, как я боялась, что потеряю её без шанса на возвращение, она стояла здесь и смеялась. Я даже не сразу поняла, насколько сильно мне это было нужно. Она присела ближе и обняла меня. Сначала осторожно, будто помнила про мои руки, но потом крепче, когда я сама потянулась к ней. Я обняла её в ответ, уткнувшись на секунду лицом в её плечо, и позволила себе просто быть рядом. Без слов. Без объяснений. Без попыток быть самой умной, самой ядовитой и самой сильной. Просто Лана и Бонни. Две девочки, которые каким-то чудом всё ещё были живы, хотя этот город явно очень старался исправить эту ошибку. Когда я наконец отстранилась и поднялась, пришлось шмыгнуть носом, потому что лицо моё, судя по ощущениям, уже выглядело как последствия маленького эмоционального апокалипсиса. Я попыталась привести себя в порядок, но с забинтованными руками это было скорее жалкое представление, чем нормальная попытка стереть слёзы. Бонни смотрела на меня с той самой мягкой насмешкой, которую я обычно терпела только от близких людей. — Ну и зачем было плакать? — пробормотала я, хмурясь и пытаясь сделать вид, что это всё было огромной ошибкой моего организма, а не нормальной человеческой реакцией. — Только тушь размазала. Боже, Лана, плакса. Бонни ухмыльнулась, и в этой ухмылке было столько привычного тепла, что мне снова стало легче дышать. — И не говори, дорогая, — сказала она с притворной серьёзностью, явно решив поддержать мою попытку спрятаться за сарказмом. — Даже Елена держится лучше. Я медленно повернула к ней голову и посмотрела с таким выражением, будто она только что заявила что-то абсолютно недопустимое. — Ну что уж поделать, — сказала я, вскинув подбородок и стараясь звучать величественно, насколько это вообще возможно с распухшим от слёз лицом. — У меня более чувствительная форма сердца. Которую я, к слову, ненавижу. Бонни снова усмехнулась, но уже ничего не сказала. И, наверное, правильно. Иногда лучше не трогать Ланочкину чувствительную форму сердца, особенно когда она сама признала её существование и не попыталась сразу кого-нибудь за это проклясть. Постепенно люди начали расходиться. Кто-то ещё задерживался у могил Дженны и Джона, кто-то тихо говорил друг с другом, кто-то просто стоял, не зная, куда деть руки, взгляд и своё горе. Я попрощалась с Бонни, снова коротко обняв её, потому что после вчерашней ночи мне нужно было убедиться в её живости ещё хотя бы раз. Она сжала меня в ответ осторожно, но крепко, и я почувствовала, что она понимает. Не всё. Не полностью. Но достаточно. После этого я подошла к Елене. Она стояла чуть в стороне, бледная, измученная, с глазами человека, который вернулся к жизни, но не успел понять, как жить после собственной смерти и похорон сразу двух близких. В ней было столько боли, что моя эмпатия снова неприятно дёрнулась, но на этот раз я не стала отступать. Я уже достаточно долго держалась на расстоянии. Да, мне нужно было найти Деймона. Да, я была злой. Да, у меня в голове было слишком много всего. Но это была Елена. Моя Елена. Моя подруга, которую вчера убили у меня на глазах и которая сейчас стояла передо мной живая. Я попыталась улыбнуться ей. Получилось, наверное, криво, но искренне. Потом подошла ближе и обняла её так сильно, как только могла, несмотря на боль в руках. Боль тут же вспыхнула под бинтами, но я проигнорировала её. Плевать. Пусть болит. Иногда боль — это просто напоминание, что ты всё ещё здесь. А Елена была здесь. И я была здесь. И этого на секунду оказалось достаточно. Елена заплакала почти сразу. Я почувствовала, как её плечи задрожали, как она вцепилась в меня, будто боялась, что если отпустит, то всё снова окажется сном, ритуалом, смертью, лесом. И, конечно, я тоже заплакала. Потому что держаться рядом с ней было невозможно. Потому что я слишком хорошо помнила, как она упала на землю без признаков жизни. Потому что я уже видела мир, в котором её нет, и этот мир был слишком мерзким, чтобы не плакать от того, что она вернулась. Мы стояли так долго. Я не знаю, сколько именно. Может, несколько секунд. Может, несколько минут. Никто не вмешивался. Никто не пытался разнять нас, сказать что-то правильное или утешительное, потому что, видимо, даже они понимали: некоторые объятия нельзя прерывать. Особенно если одна из вас вчера умерла, а вторая смотрела на это из кустов, с осколками зеркала в руках и ненавистью в горле. — Главное, что ты жива, — прошептала я ей в волосы, пытаясь говорить ровно, но голос всё равно дрожал. — И что я не сдохла. Остальное переживём, Елена. Она всхлипнула сильнее, и я сама почувствовала, как у меня снова потекли слёзы. — Помнишь наши слова? — спросила я тише, сжимая её осторожнее, чтобы не сделать больнее себе и не напугать её. — Подружки навсегда. После этого Елена заплакала ещё сильнее. Ну конечно. Вот сказала называется утешительные слова. Гениально, Лана Миллер, просто психолог года. Я нахмурилась, потому что если я не нахмурюсь, то сама сейчас разрыдаюсь так, что нас придётся откачивать обеих. — Елена, хватит, — сказала я с притворным раздражением, хотя голос всё равно был мягче, чем я хотела. — Ты мне рубашку портишь. Она только сильнее вцепилась в меня и заплакала ещё громче. Я закатила глаза, но не отстранилась. Потому что, конечно, не отстранюсь. Пусть портит. Это рубашка Деймона, между прочим. Даже приятно. Может, если слёзы оставят пятна, я потом скажу ему, что это эмоциональный ущерб, и он сам виноват. В какой-то момент я поняла, что мне нужно побыть с ней хотя бы немного. Не в толпе, не на кладбище, не среди могил, где у каждого из нас было слишком много призраков. Ей нужен был дом. Ей нужен был кто-то рядом. И мне, наверное, тоже. Поэтому я пошла с ней. Не потому что забыла о Деймоне или перестала чувствовать тревогу. Нет. Она всё ещё сидела внутри, тёмная и упрямая. Но сейчас Елена стояла передо мной живая, сломанная и такая маленькая в своём горе, что оставить её сразу было бы неправильно. В её доме время растянулось. Мы почти не говорили о ритуале. Не сразу. Некоторые слова просто не готовы выходить из горла, когда боль ещё слишком свежая. Елена то плакала, то молчала, то смотрела в одну точку, будто пыталась понять, почему дом всё ещё выглядит как дом, если Дженна больше не войдёт на кухню, не спросит, кто оставил беспорядок, не улыбнётся устало, не попытается быть взрослой за них всех. Я сидела рядом, иногда держала её за руку, иногда просто молчала. Слова казались слишком маленькими для такого горя. Через два часа она кое-как уснула. Не спокойно, нет. Скорее провалилась в сон от истощения, с лицом, на котором даже во сне оставалась боль. Я поправила одеяло, посмотрела на неё ещё несколько секунд и почувствовала, как внутри снова поднимается та самая тяжёлая нежность, от которой хочется одновременно обнять человека и наорать на него за то, что он вообще посмел умереть у тебя на глазах. — Подружки навсегда, идиотка, — прошептала я совсем тихо, чтобы не разбудить её, и вышла из комнаты. После этого я ушла домой. С руками, которые снова начали болеть сильнее. С опухшими глазами. С чужой рубашкой, испорченной слезами Елены. С мыслью о Дженне. С тревогой о Деймоне, которая никуда не делась. И с ощущением, что этот день закончился только для тех, кто не знал, сколько всего ещё должно было случиться.