Гемофобия

Первая мысль была — убить и закопать. Вторая оказалась хуже: кастрировать. Аккуратно. Без спешки. Убрать его раздутое эго вместе с пенисом, чтобы хотя бы одна часть этого идиота наконец перестала считать, что имеет право открывать рот в сторону девушек. Может, тогда он научился бы думать тем, что находится выше ремня. Хотя, судя по лицу, там тоже было не густо. Но до того, как моя голова успела придумать хоть сколько-нибудь внятный план по его вынужденной смене пола, рука уже решила всё за меня. Он всё ещё смотрел на меня с этим своим недовольным ебалом и кривой ухмылкой, явно ожидая, что я либо промолчу, либо отойду, либо, не знаю, испугаюсь его великого мужского присутствия. Ошибся. Бывает. Особенно с теми, кто думает яйцами чаще, чем мозгами. Я посмотрела на него так, как смотрят не на живого человека, а на проблему, которую уже мысленно оформили в мешок для мусора, подняла руку и с размаху врезала ему кулаком по морде. Он даже увернуться не успел. Шок, знаете ли, делает с людьми потрясающие вещи. Например, превращает двухметрового татуированного мудака в статую с открытым ртом и очень глупым выражением лица. — Ой, — сказала я с ледяной вежливостью, встряхивая пальцами. — Надо же. Рука соскользнула прямо тебе в лицо. Где-то рядом прошла девушка с кофе. Бумажный стаканчик в её руке дымился так красиво, что мироздание, видимо, само решило поучаствовать в моём маленьком акте воспитания. — Прости, дорогая, одолжу на секунду, — сказала я, выхватывая стаканчик у неё из рук так быстро, что она даже возмутиться не успела. И плеснула кофе ему в лицо. Он заорал. Громко. Противно. Сразу потеряв всю свою грозную суровость и превратившись в визжащую проблему с татуировками. Горячий кофе стекал по его лицу, он дёрнулся назад, схватился за кожу, начал материться и корчиться, а вокруг уже собиралась маленькая толпа. Люди обожают смотреть на чужие унижения, особенно когда ещё минуту назад унижаемый выглядел так, будто сам мечтал кому-нибудь испортить день. Я не стала ждать, пока он восстановит достоинство. Его там и до этого было мало, а после кофе вообще начался дефицит. Я ударила его ногой. Не красиво. Не как в кино. Просто резко, зло и туда, куда успела. Он качнулся и рухнул на колени, всё ещё шипя от боли и пытаясь проморгаться. Я подошла ближе, схватила его за волосы и наклонилась к нему так, чтобы слышал только он. Ну и, возможно, половина улицы. Но это уже не моя проблема. — Шлюхой, — сказала я низко, спокойно, чувствуя, как внутри всё ещё кипит такая чистая ярость, что от неё почти звенело в ушах, — ты будешь называть ту маленькую девочку, которую прячешь у себя в трусиках. Держи свою пусси на узде и не открывай рот про шлюх, пока не научишься думать хотя бы теми крошечными мозгами, которые тебе случайно достались. Отродье. Я уже хотела выпрямиться, довольная тем, что день наконец-то перестал быть скучным, как этот урод резко дёрнулся и вцепился мне в волосы. Больно. Так больно, что перед глазами на секунду вспыхнули белые точки. — Ах ты ж сука, — выдохнула я, мгновенно переставая чувствовать даже остатки веселья. Он потянул сильнее, и я почувствовала, как несколько прядей вырываются у корней. Вот тут до меня дошло, что с этим парнем будут проблемы. Настоящие. Не уличные, не человеческие, не “сейчас получит по яйцам и поползёт думать о своём поведении”. Нет. Что-то было не так. Я уже собиралась врезать ему коленом между ног, причём с такой нежностью, чтобы он потом мог общаться со своим потомством только через спиритическую доску, но передо мной внезапно оказались мои охранники. Быстро. Слишком быстро для людей. Александр и Мартин схватили его за руки, Лука оказался сбоку, Джек — ближе ко мне, бледный от ужаса и явно не понимающий, можно ли меня трогать, чтобы помочь, или я за это тоже укушу. Джастин стоял чуть позади, тихий, собранный и неприятно внимательный. Но этот урод всё ещё держал меня за волосы. Крепко. Слишком крепко. — Отпусти, — процедила я, глядя на его пальцы так, будто уже выбирала, какой именно сломать первым. Он не отпустил. Ну и зря. Я наклонилась и со всей силы вцепилась зубами в его пальцы. Не до крови. Слава всем богам и моему хрупкому психическому состоянию, не до крови. Но достаточно сильно, чтобы он взвыл и наконец разжал руку. Да, тут нужно не обрывать сразу на кафешку, а дать Лане дожать момент на улице: шок от исчезновения, раздражение, осознание, что он был вампиром, и именно поэтому вёл себя как король мира. А уже потом — кафешка и кофе для девушки. Я отшатнулась назад, тяжело дыша, с растрёпанными волосами, горящими корнями и желанием вернуться к пункту “кастрировать” уже без всяких сомнений. Сердце колотилось в горле, пальцы дрожали от злости, а толпа вокруг почему-то стала ещё тише. Я провела рукой по волосам и нахмурилась, заметив на пальцах несколько вырванных белых прядей. Вот мразь. — Я его убью, — сказала я очень спокойно. И только тогда поняла, что убивать уже некого. Парня не было. Просто не было. Я резко оглянулась по сторонам, ожидая увидеть его где-нибудь у стены, за спинами людей, в переулке, хоть где-то. Но он исчез так быстро, что обычный человек даже до угла бы не успел добежать. Толпа всё ещё стояла вокруг, кто-то шептался, кто-то смотрел на меня так, будто я была главной проблемой этой улицы, а мои вампиры напряглись ещё сильнее. Александр хмурился сильнее обычного. Не раздражённо, не просто потому что я опять устроила сцену, а так, будто внутри его головы уже сложилась неприятная картинка. Мартин тоже смотрел не на меня, а туда, где секунду назад стоял этот урод. Лука больше не выглядел так, будто происходящее его забавляет. Джек был бледнее обычного и явно хотел спросить, всё ли со мной в порядке, но боялся получить по лицу за заботу. Джастин, конечно, молчал. Раздражающий талант. Я вдохнула. Медленно. Через нос. И тут до меня дошло. Не сразу, потому что ярость, как оказалось, плохо дружит с логикой, но дошло. Слишком быстрый рывок. Слишком сильная хватка. Слишком резкое исчезновение. И главное — кожа. Горячий кофе обжёг его лицо, я видела это. Видела, как он заорал, как кожа покраснела, как он корчился от боли. Но потом, всего за несколько секунд, это начало проходить. Слишком быстро. Неправильно быстро. — Вампир, — выдохнула я себе под нос. Конечно. Конечно, блядь. Вот почему он не боялся. Вот почему шёл, как хозяин улицы, с этим своим лицом “мир мой, а вы все просто мусор под ботинками”. Вот почему нарочно врезался в меня плечом и даже не подумал извиниться. Он привык, что люди для него — мебель. Еда. Мелкие, тёплые, хрупкие существа, которые можно толкнуть, оскорбить, сломать, а потом забыть. Он не ждал, что какая-то блондинка даст ему по морде, обольёт кофе, укусит за пальцы и окажется не одна, а с пятью клыкастыми проблемами за спиной. От этой мысли злость стала тише, но не ушла. Просто опустилась глубже. Потому что одно дело — обычный уличный мудак. И совсем другое — вампир, который настолько уверен в своей безнаказанности, что даже не считает нужным притворяться человеком. Я медленно повернула голову к Александру. — Ты понял раньше меня, да? — спросила я тихо, но с таким лицом, что ответ “нет” я бы всё равно не приняла. Александр посмотрел на меня своим холодным славянским взглядом, в котором сейчас было не презрение, а неприятное подтверждение. — Да, госпожа, — сказал он коротко, и по тому, как напряглась его челюсть, было видно: ему тоже не понравилось, что тот ушёл. Я сжала зубы. — Прекрасно. Толпа начала расходиться, потеряв интерес, как только стало понятно, что крови не будет, полиции пока тоже, а шоу закончилось слишком резко. Девушка, у которой я забрала кофе, всё ещё стояла рядом с совершенно ошарашенным лицом и пустой рукой. Я посмотрела на неё. Потом на её руку. Потом снова на неё. — Я куплю тебе новый, — сказала я, всё ещё тяжело дыша и пытаясь не выглядеть так, будто готова вернуться к драке, если кто-нибудь неудачно моргнёт. — И булочку. За моральный ущерб. Она молча кивнула. Умная девочка. Только после этого мы зашли в ближайшую кафешку. Я купила ей кофе, взяла себе что-то просто для вида и села у окна, всё ещё чувствуя боль у корней волос и мерзкое ощущение его пальцев, вцепившихся в меня. Настроение было испорчено окончательно. Не просто потому что меня назвали шлюхой. И не потому что я снова влипла в сцену посреди улицы. А потому что теперь стало ясно: местные вампиры здесь всё-таки были. И первый же, кто подошёл ко мне сам, оказался настолько тупым, наглым и уверенным в своей короне, что решил вести себя как король этого мира. Жаль только, что корона держалась на очень слабой голове.

***

Когда мы вернулись домой, внутри снова было тихо. Слишком тихо, но у меня уже не осталось сил даже нормально этому возмутиться. Ни Клауса, ни Стефана, ни кого-то ещё, кто мог бы сделать вечер хуже своим лицом, голосом или очередной загадочной фразой. Дом встретил меня пустотой, и впервые за день я почти была за это благодарна. Почти. Я поднялась наверх, стащила с себя одежду и пошла в душ. Горячая вода ударила по плечам, смывая с кожи уличную пыль, запах чужих людей, остатки злости и мерзкое ощущение пальцев в волосах. Не до конца, конечно. Такое не смывается просто водой, даже если стоять под ней до состояния варёной курицы. Но хотя бы стало легче дышать. Я провела пальцами по коже головы и поморщилась. Болело. Не смертельно. Не драматично. Просто неприятно, тянуще, зло — как напоминание о том, что один вампирский ублюдок сегодня всё-таки успел выдрать мне пару прядей, прежде чем исчезнуть, как трусливая тень с завышенной самооценкой. — Мразь, — пробормотала я под шум воды, но даже в голосе не осталось нормальной злости. Только усталость. После душа я кое-как поела что-то из того, что нашлось на кухне. Даже не помню, что именно. Еда была просто топливом, а не удовольствием. Я жевала почти на автомате, сидя за столом с мокрыми волосами, тяжёлой головой и ощущением, что внутри меня кто-то выключил все лампочки, кроме одной — самой раздражающей, мигающей где-то под черепом. Я ведь хотела столько всего. Узнать про Габриэля. Разобраться с тенями. Найти ведьм. Предупредить оборотней. Придумать, как насолить Клаусу так, чтобы красиво, больно и желательно без последствий для моей драгоценной шеи. Но к вечеру все эти планы превратились в кашу. Мозг отказывался работать. Тело ныло. Голова болела. Волосы тянуло у корней. А моральное состояние было где-то между “не трогайте меня” и “если кто-нибудь сейчас произнесёт слово ‘судьба’, я укушу”. Так что я просто поднялась в комнату, упала на кровать и даже не стала строить из себя героиню, которая перед сном обязательно всё анализирует, делает выводы и смотрит в окно с трагичным выражением лица. К чёрту. Я была морально и физически истощена. До пустоты. До той мерзкой тяжести, когда злость ещё где-то есть, но даже она лежит на полу и просит не заставлять её вставать. Я закрыла глаза, собираясь только на секунду дать себе передышку. И вырубилась почти сразу. Забыв про всё: про вопросы, про планы, про Габриэля, про тени и даже про желание сделать кому-нибудь что-нибудь плохое. А это уже, между прочим, говорило о серьёзной степени усталости.

***

Утром я проснулась выспавшаяся. Настроение было более-менее нормальным, голова не пыталась расколоться на две половины, тело не ныло так, будто я всю ночь дралась с гангстер вампиром, а в груди не было этого мерзкого ощущения, будто меня только что вытащили из чужого кошмара за шкирку. Снов с Габриэлем не было. Или были, но я их не помнила. Я повернула голову и посмотрела на часы. Около семи утра. Ожидаемо. Вчера я вырубилась слишком рано. И так же этой ночью никто не мешал моему сну. Ни Клаус, ни Стефан, ни волки, ни тени, ни древние семейные приветы из мира “Лана, ты должна понять”. Я села на кровати, провела ладонью по волосам и поморщилась, когда пальцы зацепились за спутанные пряди. Воспоминание о том уроде, который вчера вцепился в меня, вспыхнуло неприятно и зло, но уже не так ярко. Боль у корней почти прошла. Злость — нет. Она просто легла глубже, аккуратно сложенная на потом. У меня, знаете ли, был талант хранить обиды в хорошем состоянии. Подойдя к зеркалу, я первым делом посмотрела не на своё лицо, а на поверхность стекла. Микаэля не было. Я несколько секунд смотрела на пустое отражение, потом криво улыбнулась самой себе. Ну подумаешь, нет его, Лана. Не беда. Он не обязан всё время торчать в зеркале и ждать, пока ты проснёшься, как сверхъестественная версия тревожной мамочки. У него, наверное, тоже есть дела. Я опустила взгляд на свои руки и заметила единственное украшение на запястье — зачарованный камень Бонни, который давно переехал с шеи на руку. На шее и так хватало всего. Маленькое зеркальце, которое я обещала всегда носить с собой ради Мики. Ожерелье с вербеной, которое когда-то подарил Стефан. По факту оно уже было почти бесполезным: внушению я не поддавалась, потому что, как выяснилось, во мне было достаточно магического бардака, чтобы ломать нормальные правила. Спасибо, прабабки, очень удобно, пять звёзд, сервис отвратительный. Но я всё равно носила его. Не потому что оно реально защищало. Скорее потому что давало ощущение защищённости. А иногда ощущение — это всё, что у тебя есть, пока настоящая защита занята тем, что стоит за дверью в количестве пяти вампиров и делает вид, что это нормально. Я посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Потом тут же нахмурилась. Потому что внезапно поняла: я не хочу выходить из дома. Во-первых, я уже почти всё увидела. Город, улицы, магазины, кафе, KFC, приюты, людей, слишком много людей и одного невоспитанного вампирского урода, которому явно никто в детстве не объяснил, что слово “шлюха” лучше держать при себе, если хочешь сохранить лицо без горячего кофе. Во-вторых, раз уж вампиры здесь всё-таки были, встречаться с ними снова мне совершенно не хотелось. Особенно с местными экземплярами, которые ходят по улицам как короли мира и общаются с девушками так, будто их личность застряла где-то между мусорным баком и мужской раздевалкой. Так что сидеть дома казалось хорошей идеей. Не идеальной, конечно. Просто хорошей. Потому что сидеть дома, ничего не делать и изображать уютную пленницу было, может, и приятно для моей уставшей нервной системы, но я не должна была забывать, где нахожусь. Я всё ещё была у Клауса. Всё ещё не свободна. Всё ещё рядом с человеком, у которого за спиной слишком много мёртвых, сломанных и использованных людей, чтобы я могла спокойно устроиться на диване и сказать: “Ну ладно, зато здесь есть душ и завтрак”. Нет. Не сейчас. Пока эти мысли не успели полностью захлестнуть меня и превратить утро в очередной сеанс внутреннего самобичевания, я развернулась и пошла в ванную. Умыться, принять душ, привести себя в порядок. Иногда внешний вид был не бронёй, а последним способом доказать себе, что ты всё ещё человек, а не комок злости, страха и чужих решений. После душа стало легче. Не в душе, конечно. Душ не лечит похищения, вину, волков во сне и плохие решения. Но он хотя бы смывает вчерашний день с кожи, и это уже неплохое начало. Я надела новые вещи: чёрную футболку и такие же чёрные джинсы. Ничего сверху накидывать не стала. Было простое настроение. Без лишней драматичности, без “посмотрите на меня, я опасная”, без попытки выглядеть как роковая девочка из клипа. Просто чёрное, удобное и моё. Макияж сделала лёгкий. Подвела глаза, выровняла тон, чуть тронула губы — ровно настолько, чтобы лицо перестало выглядеть как “вчера меня почти выдрали за волосы, но я держусь”. Я посмотрела на отражение и ухмыльнулась. Макияж на месте. Никакой лишней наклонности в сторону трагичной куклы или боевой стервы. Всё натуральное. Всё своё. Ага. Своё. Волосы крашеные, лицо досталось от прабабок, по которым, судя по всему, сохли все красавцы подряд, включая Мики. Очень честная генетическая лотерея: тебе достаётся внешность, из-за которой на тебя пялятся сверхъестественные мужчины, и вместе с ней — полный набор семейных проблем, которые идут как бесплатное приложение. Спасибо, род. Обожаю. Горите все в красивом историческом аду. Я задержала взгляд на своём лице чуть дольше, чем хотела. И внезапно перестала улыбаться. Больше смотреть не хотелось. Я отвернулась от зеркала, поправила волосы, проверила украшения на шее и запястье, а потом вышла из комнаты.

***

За столом сидели Стефан и Клаус. Оба с газетами. Вот просто идеальная утренняя картина: два вампира, один древний гибрид и стопка местной макулатуры, которую они читали с таким лицом, будто там могла быть спрятана карта сокровищ. Хотя, зная их, примерно так и было. Только вместо сокровищ — “в парке нашли несколько растерзанных тел”, “в лесу пропали туристы”, “местные слышали странный вой”. Значит, они шли туда, нюхали воздух, делали свои драматичные выводы и, если им везло, находили оборотней. Как мило. Я нахмурилась, но почти сделала лицо максимально спокойным. Почти потому, что внутри мне уже хотелось закатить глаза так сильно, чтобы увидеть собственный мозг. Я прошла к холодильнику, открыла его и замерла на секунду. Кровь. Конечно. Пакеты крови стояли там так буднично, будто это был апельсиновый сок для всей семьи. Слава богу, кто-то всё-таки вспомнил, что в этом доме живёт ещё и человек, потому что рядом нашлась пицца. Нормальная. Человеческая. Без гемоглобина, трагедии и чужих вен. Я вытащила её, старательно игнорируя всё красное на полках, и сунула куски разогреваться. В кухне было тихо. Слишком тихо. Клаус читал газету с недовольным видом, будто новости лично разочаровали его своим качеством, а Стефан сидел напротив и молчал. Вот Стефан меня напрягал. Не тем, что молчал. Он вообще любил молчать так, будто каждое слово должно пройти через комиссию его вины. Но сегодня в нём было что-то другое. Он смотрел не привычным взглядом “я худший человек на земле, и все страдания мира лежат на моих красивых вампирских плечах”. Нет. Он выглядел спокойнее. Расслабленнее. Почти… легче. И вот это мне не понравилось. Либо он очень хорошо притворялся для Клауса, либо у этого идиота начинала просыпаться та самая сторона, которую все вокруг называли Потрошителем, как будто красивое название могло сделать проблему менее мерзкой. Честно говоря, обычный Стефан мне тоже не особенно нравился. Но Стефан, который в любой момент мог захотеть меня сожрать, нравился ещё меньше. Прямо совсем не мой тип утренней компании. Я села за стол с пиццей и уставилась на него поверх куска, пытаясь ради нашей общей Елены загнать все эти мысли куда-нибудь подальше. Очень далеко. Желательно в подвал, запереть и не выпускать до лучших времён. Лучшие времена, конечно, не планировались. Завтрак прошёл тихо. Слишком тихо. И именно поэтому, когда я доела и встала из-за стола, я вспомнила одну очень важную вещь: я всё ещё должна была портить Клаусу жизнь. Регулярно. Методично. С любовью к процессу. Проходя мимо него к выходу из кухни, я даже не повернула головы. Просто чуть шевельнула пальцами, используя магию Мики, и газеты в руках Клауса вспыхнули. Маленькое пламя красиво лизнуло бумагу. В следующую секунду Клаус оказался передо мной. Быстро. Очень быстро. С газетами, которые он уже отбросил, и лицом настолько недовольным, что я чуть не почувствовала себя утренним солнцем, случайно заглянувшим в склеп. Я подняла на него глаза и улыбнулась. Кроваво. Медленно. Совершенно невинно. — Что такое, Клаус? — спросила я мягко, глядя на него так, будто понятия не имею, почему он вдруг решил материализоваться передо мной с лицом обиженного диктатора. — Ты обиделся на наш тихий семейный завтрак? Или тебе не понравилось, что я стала третьей лишней между вами со Стефаном? Он нахмурился. Сильно. На секунду в его глазах мелькнуло понимание: я откровенно его провоцирую. И если он спросит про газеты, я сделаю лицо тупой блондинки и буду смотреть на него так, будто огонь возник сам, от силы его внутренней драмы. Клаус глубоко вдохнул, явно заставляя себя не сорваться сразу. — Не раздражай меня, пожалуйста, Лана, — сказал он низко, с той опасной мягкостью, от которой нормальные люди начинают искать выход. — И не забывайся. Твоя жизнь всё ещё в моих руках. Я склонила голову, будто очень внимательно его слушала. Даже почти трогательно. — Можешь просто сказать, чтобы я не мешала вам со Стефаном, а не угрожать, — произнесла я с самым невинным лицом, на какое была способна. — Я ведь девушка понимающая. Всё пойму. Вся в Жанну. Раздражение в его глазах стало острее. Вот оно. Попала. Он понял, что я беру верх не силой, не магией, не криком, а самым мерзким способом — словами. И это бесило его куда сильнее, чем подожжённая газета. Клаус шагнул вперёд, и уже в следующий миг я оказалась впечатана спиной в стену. Больно. Не так, чтобы сломать, нет. Он умел контролировать силу, когда хотел. Но достаточно, чтобы из лёгких вышибло воздух, а позвоночник неприятно встретился с твёрдой поверхностью. Его тело прижало меня к стене, закрывая пространство, оставляя слишком мало воздуха и слишком много его — запаха, силы, злости, этого чёртового древнего присутствия, от которого комната сразу становилась меньше. Я резко выдохнула, но не опустила взгляд. Не дождётся. — Я думал, твои капризные выходки притихли после двух дней бесконечного отдыха с моими деньгами, — сказал он тихо, нависая надо мной так близко, что каждое слово ощущалось почти на коже. — Я даже простил тебе то, что ты сделала из моих вампиров своих слуг. Но, как я вижу, ты всё никак не успокоишься. Внутри поднялось раздражение. Нет, не просто раздражение. Злость. Тяжёлая, горячая, очень живая. Потому что он правда думал, что две прогулки, KFC и возможность тратить его деньги должны были сделать меня мягче? Послушнее? Благодарнее? Какая очаровательная наивность для существа, прожившего тысячу лет. Я посмотрела на него хмуро, почти с жалостью. — Какие наивные мысли у тебя в маленькой головке, Клаус Майклсон, — сказала я ровно, не повышая голоса. — Я ожидала, что ты будешь немного умнее. Но, судя по твоему взгляду на мир, ты либо очень глупый, либо считаешь глупой меня. И, честно, оба варианта оскорбительны. Его лицо стало опаснее, но я не дала ему вставить ни слова. — Мои прогулки с твоими бесконечными деньгами — это ничто. Забава. Способ отвлечь меня от желания сделать твою жизнь лучше. Так что, если подумать, это плюс для тебя. А твои вампиры вообще должны молчать в тряпочку. Не то чтобы я собиралась извиняться. Они следят за мной. Раз уж так, пусть хотя бы делают то, что я им говорю. А если тебе или им что-то не нравится, они рядом со мной долго не проживут. Клаус начал дышать тяжелее. Медленно. Грозно. Красиво, если бы я была дурой и не понимала, что красивое в моей жизни обычно пытается меня контролировать. Я смотрела ему прямо в глаза и вдруг поняла, что не хочу продолжать эту игру здесь. Не сейчас. Не в этом городе, где все мои попытки найти хоть что-то полезное закончились курицей, котиками и одним вампирским ублюдком с руками в моих волосах. — Мне наскучал этот город и его люди, — сказала я спокойно, тоном, который не предполагал возражений. — Я больше не хочу здесь находиться. Выезжаем из этой дыры. И побыстрее. На его лице наконец появилась усмешка. Медленная. Ядовитая. Такая, от которой у меня мгновенно поднялось возмущение, потому что этот идиот не просто услышал меня — он посмел развлечься моим требованием. Я дёрнула рукой, уже готовая влепить ему пощёчину, но он поймал мои запястья раньше, чем я успела довести мысль до исполнения. Гад. Знал. Клаус наклонился ближе к моему лицу, удерживая мои руки так крепко, что я даже не могла нормально вырваться, и произнёс тихо, почти ласково: — Мы будем здесь столько, сколько я захочу. И твоё желание обратного никак этого не изменит. Так что найди себе другое занятие, которым будешь развлекаться, любовь моя. И жди своего хозяина. На слове “хозяина” внутри меня что-то вспыхнуло. Резко. Грязно. Так, что на секунду перед глазами стало почти бело. Мне захотелось ударить его. Не просто пощёчиной — вцепиться ногтями в лицо, сжечь ему язык прямо во рту, заставить подавиться этим словом и всем его мерзким удовольствием от собственной власти. Хозяин. Как будто я вещь. Как будто я собака на привязи. Как будто он имел право произносить это и ждать, что я сломаюсь красиво, громко, предсказуемо. Пальцы дёрнулись в его хватке. Магия под кожей шевельнулась горячей, злой искрой. Но я задавила её. Не потому что испугалась. Нет. Просто поняла, что он именно этого и ждёт. Моей ярости. Моего крика. Моего резкого движения, чтобы снова прижать сильнее, снова показать, кто здесь старше, сильнее и самодовольнее. Он хотел получить Лану, которая взорвётся. А я решила дать ему то, чего он не ждал. Я нахмурилась. А потом улыбнулась. Тихо. Почти ласково. — Хорошо, золотце, — сказала я мягко, глядя ему прямо в глаза. — Я буду ждать тебя тут. На секунду в его взгляде мелькнула настороженность. Вот такая маленькая, прекрасная трещина. Он быстро спрятал её, конечно. Вернул себе ехидную морду, самодовольство, эту свою раздражающую уверенность в том, что он всё контролирует. Но я успела заметить. И мне этого хватило. — Вот и хорошо, — сказал он чуть хрипло, с ухмылкой, в которой было больше недоверия, чем победы. Он отпустил меня не сразу. Сначала ещё секунду смотрел, будто пытался понять, что именно я задумала. А я просто смотрела в ответ и улыбалась. Невинно. Спокойно. Ужасно. Потом Клаус отошёл. Я осталась у стены, чувствуя, как грудная клетка всё ещё помнит его давление, а запястья — его пальцы. Он подошёл к Стефану, бросил короткий приказ своей араве охранять меня и вышел вместе с ним из дома с этой своей усмешкой на лице. Как будто победил. Милый. Какой же он всё-таки милый, когда думает, что я буду сидеть тихо.