Я чувствую только фиолетовый.

      24 часа с момента удаления объекта «Чонгук» из системы.       Продуктивность снизилась почти на тридцать процентов, что стало тревожным сигналом, который нельзя было игнорировать. И все попытки купировать проблему путём усиления контроля над персоналом приносили лишь временный эффект.       Первый день после удаления объекта прошёл без видимых изменений. Как только дверь за консультантом закрылась, Тэхён налил себе ячменный чай и проверил серверные логи. Обклеенный стикерами Ян отправился на маршрут ровно в десять, как и всегда. Он мысленно отметил: всё стабильно.       Днём поймал себя на том, что открывает одно и то же письмо от Хосока снова и снова, хотя все задачи уже были внесены в систему. Вечером, прислонившись плечом к стене в коридоре, смотрел на дверь чужой комнаты. Тэхён знал, что там никого нет. Знал, что внутри витает чуть сладковатый запах чужого шампуня, а суккулент в кашпо стоит немного криво. Знал, что на тумбочке остался забытый чек из супермаркета и книга с загнутым уголком. Он не открыл.       Ночью он проснулся в три часа одиннадцать минут от ощущения сдавливания в груди, будто что-то плохо закреплённое давило изнутри. Дыхание было ровным, пульс — 86 ударов в минуту. Выше нормы. Он перевернулся на другой бок и надел маску для сна. Не помогло.       48 часов с момента удаления объекта «Чонгук» из системы.       Утро снова было «как всегда», только чай заварился горче, чем обычно. В офисе Ким поймал себя на том, что семь минут стоит перед витриной с моделями и не видит ни одной — точнее, видит, но в каждой мелькает спираль листа.       На совещании отстранил главу юридического отдела за то, что тот использовал слово «надеемся». В его структуре нет места надежде, есть только расчёт. Но парадокс заключался в том, что именно этот расчёт в последнее время давал сбои. Особенно когда взгляд против воли останавливался на пустом стуле, расположенном слева от него в переговорной. Мозг фиксировал отсутствие привычного «визуального шума» — хаотичных жестов консультанта, его манеры грызть колпачок ручки или нервно раскачиваться. По идее, это должно было способствовать лучшей концентрации. Но на деле образовавшаяся пустота стала слишком навязчивой. Эта тишина отвлекала гораздо сильнее.       — Господин Ким, юристы подготовили образец иска против Кана, — Чимин вошёл в кабинет, стараясь не смотреть ему в глаза.       — Принято.       — Могу я кое-что сказать? Я вчера говорил с Чонгуком, — помощник замялся у двери. — Я думаю, тут всё не так…       — Удаление объекта завершено, Чимин, — отрезал он, не поднимая взгляда от монитора. — Переговоры с источником утечки не входят в твои обязанности.       Дверь закрылась, а он откинулся на спинку кресла, поправляя галстук. Душно.       Пять лет назад Кан Сэджун уже совершал подобное действие. Тогда он зафиксировал это как «потерю актива» и «необходимость смены протоколов безопасности». Тэхён не чувствовал ничего, кроме логического раздражения от задержки в развитии фирмы.       Почему сейчас всё иначе?       Вечером поехал в супермаркет и долго стоял перед морозильной витриной с мороженым, ведя безмолвный диалог с рядами белых контейнеров. Взял один, положил в корзину, дошёл до кассы, положил на ленту и снял обратно. Поставил на полку. Вернулся. Взял снова. Купил.       Возвращение в квартиру стало самым сложным этапом дня. Войдя в прихожую, зафиксировал отсутствие его кед. Порядок восстановлен. Симметрия идеальна. Но пульс при входе в пустую гостиную поднялся до ста пяти ударов.       На кухне царица идеальная чистота. На столе — ни крошек, ни следов от мороженого, ни намека на беспорядок. Стерильность. Открыв морозилку, положил мороженое в отсек с табличкой «JK». Закрыл. Через минуту открыл — проверить, ровно ли стоит. Было ровно. На центральной полке упаковка йогурта, которую консультант купил за день до инцидента. Срок годности истекал через 12 часов, и, согласно протоколу, продукт подлежал немедленной утилизации.       Тэхён протянул руку, и пальцы коснулись холодного пластика.       — Откройте рот, — Чонгук зачерпнул массу ложкой. — Это полезно. Черника делает людей добрее.       — Я не ем сладкое после 21:00. Кроме того, гипотеза о «добре» не подтверждена.       — Тогда давайте эксперимент, — тот усмехнулся, сокращая дистанцию до 40 сантиметров. Тэхён не отступил. — Одна ложка. Если почувствуете себя хуже, занесу галочку в вашу таблицу.       — Некорректная метрика, — произнёс Тэхён, но губы всё же приоткрыл.       Температура продукта — порядка 6°C. Вкус — кислосладкий, черника; текстура — гладкая, с редкими семенами. Содержание сахара субъективно выше нормы. Он собирался сказать «слишком сладко», но Чонгук рассмеялся, и мозг переключился на фиксацию этого звука, морщинки у переносицы и глаз в полумесяц.       — У вас сейчас лицо, как у кота. Такой же подозрительный, — консультант попытался придать своей мимике серьёзность.       — Я не подозреваю. Я оцениваю, — поправил он.       — Ну и как? Не тошнит? Голова не кружится? Ваш внутренний маньяк доволен?       — Параметры стабильны. Эффекта «доброты» не наблюдаю.       — Подождите, — Чонгук снова улыбнулся. — Это кумулятивный эффект.       Нелогично и глупо. Тэхён закрыл холодильник, так и не убрав объект.       Снова вечер и снова та же геометрия: узкий коридор, ровный свет бра, рука, зависшая на дверной ручке. Не открывать. Тэхён стоял, пока плечо не перетянуло болью, отдающей в шею и затылок как от слишком туго затянутого ремня. Машинально размял ключицу. Нелепо.       — Нелепо, — повторил вслух на случай, если голос сделает истину твёрже. Не сделал.       Ночью вошёл. Сердце забилось чаще. Возможно, из-за выпитого на ужин эспрессо вместо чая. Запах сладковатого цитруса стал тоньше, кровать осталась не доведённой до идеала — угол простыни торчал. Тэхён сел на край аккуратно, будто можно было спугнуть форму отсутствия. Провёл взглядом по столу.       Почему? Мысль вернулась и закольцевалась. Почему, когда логика против, он продолжает искать его присутствие?       Стресс после конфликта? Сбой режима? Мышечный спазм из-за статической нагрузки? Любой из них подходил. Ни один не объяснял, зачем ладонь медленно скользила по одеялу туда, где ткань ещё хранила другое движение.       Достав телефон, он открыл список вызовов и остановился на имени. Нажать «вызов» — означало признать нечто, для чего он не подготовил определения. Он не нажал. Просто смотрел на буквы, пока подсветка не погасла, вернув комнате правильную темноту.       Он попытался перебрать факты ещё раз, как детали механизма: улики — ровно в паз, мотивация просчитана, вероятность ошибки мала. Вывод ясен. Должен быть ясен. Значит, невнятное сжатие в грудной клетке просто случайность. Тэхён кивнул сам себе, будто этим кивком можно было расставить предметы на места и выключить запах цитруса в углах.       Не выключился.       Почему.       Он назвал это «усталостью». Назвал «последствием неудачного вложения». Назвал «аномалией внимания». Но слова не подходили. Запустил в голове ещё один круг проверки на случай, если чувство поддаётся логике, если его можно расшить по строчкам и забыть. Не поддавалось. Не забывалось. Просто сидело внутри — аккуратно, упорно, как запах, который должен был выветриться, но почему-то остался.       96 часов с момента удаления объекта «Чонгук» из системы.       Продуктивность снизилась на 58,8%. Система находилась в состоянии затянувшегося дефолта.       Тэхён сидел в кабинете, глядя в панорамное окно. Город внизу пульсировал огнями, и эта хаотичная сетка световых сигналов странным образом успокаивала.       Весь день он пытался анализировать проект бутик-отеля для Ли Джису, но линии на экране расплывались, превращаясь в бессмысленные узоры. Мозг, ранее работающий как швейцарский хронометр, постоянно возвращался к одной и той же точке невозврата. К голосу, что стоял в памяти отдельным файлом, не поддающимся удалению.       — Я не предавал!       Но сильнее всего отвлекало тупое давящее чувство в области груди, которое не проходило даже после приёма седативных препаратов. Все физические показатели были в пределах нормы, но субъективное восприятие реальности искажено. Тишина в офисе казалась слишком плотной, почти осязаемой. Системе не хватало… шума. Его шума.       — Господин Ким, — Чимин вошёл в кабинет и остановился у стола, долго наблюдая за тем, как он неподвижно смотрит в одну точку. — Тэхён.       — Идентифицируй цель своего визита, — он медленно перевёл на него взгляд. — Если это касается иска против Сэджуна, я жду финальную версию.       — Знаете, — помощник положил папку на стол и, скрестив руки на груди, прищурился, — если бы я не знал вас, я бы решил, что вы… — Пак внезапно замолчал, внимательно рассматривая его лицо. — Вот чёрт… Вы реально в него влюблены!       — Твоё предположение иррационально. Любовь — это социальный конструкт, основанный на гормональном дисбалансе. Мой диагноз исключает возможность формирования подобных нейронных связей. Я — психопат, Чимин. У меня нет аппаратного обеспечения для «любви».       — Да неужели? — Чимин усмехнулся и подошёл ближе, опираясь руками о край стола. — А я вот вижу классическую картину, которую кроме как любовная тоска никак назвать не могу.       — Поясни, — потребовал он, чувствуя, как пульс начинает расти.       — Если просто, то вы скучаете по нему и хотите, чтобы он был рядом. Ну, а если перевести на ваш язык, то Чонгук был для вас мощнейшим источником стимуляции. Каждый раз, когда он нарушал правила, когда смеялся, когда касался вас — ваш мозг выбрасывал огромные дозы дофамина и окситоцина. Вы… вы подсели на него, господин Ким. Как на самый сильный наркотик.       — Это… — он нахмурился, пытаясь встроить эту концепцию в свою логическую сетку. — Биологически возможно. Но объект удалён из-за предательства, и система должна была восстановить гомеостаз.       — Но она не восстановила, — отрезал Пак. — Потому что сейчас у вас самая настоящая дофаминовая ломка. Ваш мозг требует привычного стимула, а его нет. То, что вы называете «дискомфортом» или «неэффективностью» — это физическая боль от отсутствия источника удовольствия. Вам… Тебе нравится Чонгук, Тэхён. Не как «переменная», а как человек, который заставлял твою систему работать на пределе.       Тэхён молчал. Дофаминовая ломка? Это вполне могло объяснить его тахикардию, бессонницу и неспособность сосредоточиться. Это не «любовь», а жёсткая биологическая зависимость.       — Если это так, — произнёс он, глядя на свои руки, — то удаление объекта было единственным верным решением. Наркотическая зависимость ведёт к деградации личности и потере контроля.       — Только вот потерял контроль ты как раз без него, — Чимин выпрямился. — Ты срываешься на сотрудников. Ты не спишь. Ты нарушил все свои графики и протоколы и смотришь на его номер в телефоне по десять раз за час.       — И какое ты предлагаешь решение?       — Оно тебе не понравится, — помощник направился к выходу, но у самой двери обернулся. — Но попробуй подумать, а что, если источник угрозы для проекта — это не Чонгук, а твоя неспособность «почувствовать» его невиновность, и кто-то об этом очень хорошо осведомлён.       Дверь закрылась, и Тэхён снова остался один в тишине, но она теперь имела чёткое определение…       — Дофаминовая ломка, — повторил он       Только почему-то казалось, что Чимин подобрал слишком простое слово для того хаоса, что сейчас разрывал его прежде идеальную систему на куски.

***

      Два стула, палка от швабры и одеяло с выцветшими апельсинами стали его стройматериалами. Два дня Чонгук почти не выходил из своего убежища. За его стены пробирались только звуки: соседи хлопали дверями, во дворе ругались двое из соседнего подъезда, и по вечерам у кого-то орал телек. Каждый звук, как нитка, за которую можно было потянуть и вернуться в реальность, но Чонгук не хотел. Реальность была слишком страшная. В ней Тэхён смотрел на него как на угрозу, там его имя стало занозой.       Он лежал, закутавшись, прижимая руки к груди, в нелепой попытке сдержать то, что внутри дралось и выло. Иногда действительно выл. Низко и хрипло, как собака, которую оставили привязанной у магазина и не забрали. Стыдно не было — некому было смотреть. Было только пусто.       Чимин, как и обещал, позвонил в тот же день, правда, услышав его голос, уже через час сидел у него на кухне. Выслушал и пообещал во всём разобраться. Чонгук кивал, благодарил, но лучше не становилось. Потому что даже если разберутся, даже если скажут — невиновен, это не изменит главного: он просто не знал, как ему теперь быть рядом с человеком, который запретил произносить своё имя. Будто это имя — и было его домом.       Телефон пару раз вибрировал, присылая сообщения от неизвестных, от Юнги: «Как дела?», от Минхо: «Прости». Чонгук переворачивал экраном вниз и зарывался обратно. От Дохёна тоже приходило: «Ты подумал над моим предложением?» Он не отвечал. Он вообще ни на что не отвечал. Даже на «ты ел?» от мамы. На это собрался и написал «ел», а потом долго глядел на слово. Стёр. Отправил смайлик в форме сердца и снова нырнул под одеяло.       Иногда Чонгук всё же вылезал. Наливал воды. Смотрел в пустой холодильник и, закрыв дверцу, прислонялся лбом к холодному металлу и снова возвращался в свой шатёр. Там было безопаснее, потому что внутри не было ничего, что напоминало бы о чужих дверях, чужих холодильниках с его инициалами в морозильном отсеке и чужих «принято». Хотя… всё равно было. Теперь словно всё было про него. И это злило. Злило, потому что не отставало, как липкая жвачка, которую не отлепить.       Он пытался рисовать. Провёл линию, но тут же отдёрнулся как от горячего. Карандаш оставил борозду на бумаге. Вырвал лист, смял, выкинул. Комок остался лежать в углу, как обломок чего-то, что теперь нельзя никому показывать. И стало обидно. У него отняли даже это.       Ночами забивался глубже, подтягивая колени к груди, утыкался лицом в плечо, потому что голос внутри, тот самый, что всю жизнь выручал («потерпи, справишься, прорвёмся, смейся»), вдруг заткнулся. На его место пришло одно тупое «никогда». Никогда больше «спокойной ночи, Чонгук». Никогда больше «убери крошки». Никогда больше не будет ощущения, что тебя видят полностью, без упрёков и претензий. И от этого «никогда» хотелось биться головой о матрас, потому что эта самая голова не принимала, как так — вчера было, а сегодня «никогда»?». Он задыхался, попробовал дыхание четыре на четыре. Вдох, пауза, выдох, пауза. На третьем круге стало каплю легче, на четвёртом руки перестали трястись.       Днём снова выбрался, чтобы постоять у окна. Во дворе мальчишка гонял мяч и ругался на кота за то, что тот загнал мяч под машину. Солнце освещало дома и, проходя сквозь листву, ложилось на стекла разноцветными бликами, но сегодня Чонгук не видел в этом красоты, лишь геометрию. Поднял телефон, открыл чат с «Ким Тэхён». Пусто. Ни одной точки, ни одного «прочитал», ни одного «печатает».       Набрал: Я не предавал. Посмотрел. Стёр. Набрал: Извините. Стёр. Набрал: Если вы захотите спросить… Стёр. Выключил экран, прижал его к груди, будто сердце от этого успокоится. Не успокоилось.       Снова сполз под одеяло, закрылся с головой и застонал. Лицо стало влажным, хотелось умыться, но вставать было лень и страшно. Завтра он выйдет. Обязательно. А пока ещё одна минута в убежище. Ещё один вдох на четыре. И выдох…       Три дня Чонгук лежал под одеялом и молчал как мёртвая линия на кардиограмме. На четвертый сердце рвануло, и голос сам попросил выхода.       Высказаться. Всем. Тэхёну за то, что не поверил. Минхо за то, что снова подложил мину, даже если и не хотел. Но больше всего — тому, кто отнял у него всё.       Ким Дохён: Ты подумал над моим предложением? Чонгук? Всё в порядке?

Вы:

Надо поговорить.

      Ким Дохён: Конечно. Приезжай, я в офисе. Встречу внизу.       Контрастный душ, консилер под глаза, волосы уложить, и вот в зеркале вместо потерянного Чонгука появился собранный. На третьей попытке скутер наконец отозвался и заурчал, протянув вибрацию в ладонь. Воздух ударил в подбородок, и глаза защипало, то ли от встречного ветра, то ли от того, что в голове стало пусто и свободно на минуту.       План менялся три раза на полпути. Сначала — зайти и выложить всё как есть, словами, которые в приличных местах зацензуривают. Потом более «умный» вариант: сделать вид, что ничего не знает, выудить побольше информации, включить диктофон и улыбаться так же гладко, как он. Потом — ещё один, самый трусливый: развернуться и уехать.       Только вот он нихрена не альфа, чтоб одним своим видом заставить Дохёна поджать хвост, да и шпион из него так себе. Не научила мама его лицемерить и заискивать. И поэтому, припарковав скутер у бордюра, Чонгук остановился на варианте: будь что будет.       — Чонгук! — Дохён ждал у стойки, как обещал, с визитной улыбкой. — Спасибо, что пришёл.       — Давайте без этого, — проигнорировав протянутую ладонь, он демонстративно сунул руки в карманы толстовки.       — Как скажешь, — на мгновение в чужих глазах мелькнуло презрение, но голос остался сиропным. — Пойдём в переговорную? Кофе? Чай?       — Воды.       — Так что, ты согласен? — дождавшись, когда Чонгук войдёт, Дохён прикрыл дверь и тут же опустил жалюзи на внутреннем окне.       — Вы украли, — процедил он сквозь зубы, как только тот повернулся к нему. — Вы украли мой эскиз. И выставили меня вором. Зачем?       — Это сильное обвинение, — хмыкнул мужчина и, обойдя его, сел за стол. — Но позволь узнать, о чём именно ты говоришь? Кто и что украл?       — Не придуривайтесь, — медленно проговорил он, чтоб не сорваться на крик. — Я знаю, что вы работаете на Кан Сэджуна. Вы подставили меня, украв мои эскизы.       — Твои эскизы… — Дохён слегка наклонил голову. — Но ты ведь сам мне их показал и разрешил сделать фото.       — Вы сейчас серьёзно? — он коротко усмехнулся. — В том альбоме были совершенно другие рисунки!       — Тогда я тем более не понимаю, — дизайнер скрестил пальцы, откинувшись на спинку стула. — О какой краже ты говоришь?       — Вы всё подстроили… — Чонгук замолчал, когда щёлкнула ручка двери и переговорную наполнил чужой запах дорогого лосьона и уверенности.       — Добрый день, Чонгук, — Кан Сэджун бросил на него короткий взгляд и сразу занял торец стола, где обычно сидят те, кто решает. — Раз ты уже всё понял, нам будет проще. — Он открыл папку и аккуратно развернул её к нему. — Вариант первый: ты работаешь с нами. Легально. Подписываешь договор и все акты передачи, за это получаешь хороший оклад, процент. И конечно, нашу защиту в суде, — мужчина поднял взгляд и улыбнулся. — Официальная версия: ты — автор большинства решений, представленных Entan Company. Ким держал тебя в тени и выдавал твои идеи за свои. Мы же честно покупаем твой талант. Всё, что от тебя нужно, это подтвердить очевидное. Доказательства у нас есть.       — Что? — выдавил Чонгук, смотря на закладки, клейкие стикеры с датами и фамилиями. На шаблон договора с логотипом компании Кана и на сумму с жирными нулями. — Вы серьёзно?       — Абсолютно, — тут же кивнул Седжун, подвинув ближе вторую стопку. — Вариант второй: ты остаёшься один со своей правдой. На одной стороне Ким и его юристы, на другой — мы. В суде такой, как он, сотрёт тебя в порошок. На тебя повесят всё: промышленный шпионаж, кражу интеллектуальной собственности, ущерб, репутационные риски. — Мужчина постучал ногтем по документу. — Мы уже получили иск от его компании.       Слова упали камнем. Чонгук наклонился, вглядываясь в непонятные письмена, пока не дошёл до «Ответчик: Чон Чонгук» и список сухих статей: «незаконное получение коммерческой тайны», «ущерб деловой репутации».       — Это неправда… — Он глотнул воздух и не почувствовал его.— Чимин сказал, что они во всём разберутся. Господин Ким не стал бы…       — Ты романтик, — вздохнул Кан. — Это умилительно и… опасно для тебя. Посмотри на факты: Тэхён тебя выгнал, без расследования, без «мы разберёмся», а сегодня мы получили иск. Чимин… цепной пёс Кима, и ты думаешь, ему правда есть дело до твоего «я не виновен»? Они просто не хотят, чтобы ты сбежал. Я же предлагаю тебе спасение. Да, признаю, ты стал разменной монетой в нашей с Кимом войне, но я не бездушный монстр, в отличие от него, к тому же ты действительно невероятно талантлив, и я хочу, чтобы твой талант не прозябал в старых альбомах, на которые он никогда и не взглянет.       — Это шантаж, — Чонгук почувствовал, как в животе холодеет, — красивыми словами. Вы предлагаете мне солгать. Хотите, чтобы я продал человека, который… — он сглотнул, — который мне доверял.       — Это называется «сделка», — мягко поправил Кан. — Взрослая жизнь, Чонгук. — Он откинулся на спинку, сцепив пальцы. — Ты хочешь признания, которого заслуживаешь? Или хочешь быть правым? Первое — здесь. Второе там, где никто не слушает.       — На ваши деньги мне мороженое не вкусное. — Оттолкнув документы, он отступил на два шага. — И я пришёл не за предложениями. Я пришёл сказать: оставьте меня в покое. И отстаньте от него. Вы уже однажды украли, но второй раз не прокатит. Я расскажу правду в суде! Мы… — Он на секунду задохнулся на слове. — Вам не по зубам.       Чонгук понял, что сказал «мы», когда это уже прозвучало. Исправлять было поздно. Но Сэджун заметил. Конечно.       — «Мы», — повторил мужчина как дегустатор, смакуя. — Это что-то новое. А где же это «мы»? Почему ты стоишь тут один? Почему «вы» не боретесь вместе против такого страшного и ужасного меня? Хватит быть наивным! — Взгляд Кана потемнел. — Ким Тэхён психопат, которому нет дела ни до кого, кроме себя! Что? — он усмехнулся, заметив, как Чонгук сжал кулаки. — Ты думал, я не знаю о диагнозе твоего босса? Поверь, мой мальчик, я знаю Тэхёна давно и знаю каждый его следующий шаг. И ни в одном из них нет места для «вас». Так что выбор у тебя не такой сложный, как кажется. Подписываешь и спишь спокойно. Не подписываешь, готовься к долгим месяцам «правды», которая никому не нужна. И ещё… — Сэджун вздохнул. — Подумай о матери. Ей ведь нельзя нервничать. Судебные повестки, звонки, коллекторы за «возможный ущерб» — всё это очень плохо для её суставов и сердца.       Слово «мама» ударило сильнее любого «иска». Какая-то часть внутри захрипела. Он перевёл взгляд на ручку у папки, на графы, где достаточно поставить подпись. Во рту пересохло.       — Ты можешь не отвечать сейчас, — вмешался Дохён, будто спасая. — Подумай до завтра.       Чонгук снова посмотрел на папку. На иск. На свою фамилию в графе «Ответчик». Ком в горле рос, превращаясь в злость и отчаяние, от которого снова хотелось выть. Маме нельзя нервничать. Ему нельзя врать. Нельзя продаваться. Только, как оказалось, честные слова слишком дёшевы в мире, где всё дорогое.