Я чувствую только фиолетовый.

      В стенах медико-психологического центра, примыкающего к институту, атмосфера была далека от академической торжественности. Комната для первичного отбора, обставленная с какой-то извращенной практичностью, хранила стойкий запах спирта и дешевого кофе. На двери криво прикрепленная сиреневая табличка с облупившейся краской, внутри единственная лампа под потолком, мерцающая, словно тоже страдала от нервного расстройства. Никаких тебе мягких диванов или успокаивающих картин. Лишь жёсткие пластиковые стулья, расставленные так, чтобы между ними оставалось достаточно места для ощущения пустоты, и плакат с лозунгом: «Профпригодность — залог успеха».       Тэхён поправил манжету тонометра на предплечье и с выдохом прижал сильнее к виску плохо приклеенные датчики ЭЭГ. В голове чётко структурированный план: пройти процедуру, получить заветную справку и как можно скорее покинуть это место.       — Ким Тэхён, девятнадцать лет, — в кабинет вошёл мужчина лет сорока пяти в белом халате с потёртым воротником и, лишь мельком взглянув на него, сел напротив, открывая папку. — Диагноз… психопатия? Хм… — Врач придвину стул ближе. — Значит, так, я тебе не семейный папочкин доктор, так что здесь без эвфемизмов. Постарайся не играть.       — Я не играю, — спокойно произнёс он, фиксируя сенсоры КГР на пальцах.       — Это мы как раз и посмотрим, — хмыкнул тот, у кого на бейдже значилось «Доктор Нам». — Стандартная процедура. Визуальные стимулы, аудиостимулы, затем цветовой тест Люшера, быстрое интервью по шкале импульсивности, — кинув взгляд на манжету, мужчина сделал пометку. — Пульс в норме. Пока.       На экране замелькали изображения: авария, пожар, крупный план раздавленной игрушки. Пульс Тэхёна оставался в пределах 72–75 ударов, кожно-гальваническая реакция — в пределах базовой линии. Затем появились картинки с более позитивным содержанием: ребенок с тортом, танцующая толпа, пара, держащаяся за руки. Пульс остался прежним — 74.       — Холодно, — констатировал Нам, — ровненько. Знаешь, что это значит? Отсутствие эмоционального отклика. Ты, парень, либо врёшь, либо реально не чувствуешь. Второе — хуже. Это называется антисоциальный радикал. Психопатический контур. Слышал?       — Да, — он кивнул.       — Да-я, — передразнил Нам, роясь в ящике. — Хотя по тебе видно, что зубрила, — он положил на стол потрёпанный набор картинок Роршаха. — Что видишь?       — Чернила. Симметрия. На третьей — напоминает крылья, но это не объективно.       — Конечно, не объективно, — отмахнулся врач, ставя рядом на стол старенькую колонку, и через минуту кабинет наполнили сменяющие друг друга плач ребёнка, женский крик и глухой удар. — Никаких реакций? — мужчина склонился ближе, слишком близко. — Таких, как ты, обычно боятся в общежитиях. Знаешь, почему? Потому что вы не мигаете, когда все мигают. Потом кто-нибудь оказывается на полу, а ты рядом с безликим: «Это было рационально».       Пульс поднялся до 76. Внутренний лог зафиксировал персональную атаку с целью вызвать реакцию. Тэхён промолчал.       — Цвета, — тот выдвинул веер карточек. — Быстро. Выбирай два самых приятных, два самых неприятных.       — Синий. Серый. Неприятные — жёлтый, оранжевый, — не глядя, произнёс он, зная наизусть представленную палитру.       — Синий, серый… — Нам сделал пометку. — Прячешься в контроле и структуре. Избегаешь тёплого спектра, значит дефицит эмпатии, холодный когнитивный стиль, склонность к инструментальному поведению, — мужчина поднял взгляд. — Так и запишем.       — Вы делаете выводы по упрощённым схемам, — возразил он. — Они не отражают мои показатели.       — Зато отражают опыт, — отрезал тот. — Таких, как ты, я видел десятки. Умные, улыбаются по команде, а у самих глаза стеклянные. Потом — «инцидент». И кто отвечает? Мы. — Мужчина отодвинул карточки и подвинул бланк с печатями. — Ладно, в заключение для приёмной комиссии напишу: «Условно годен». Обучение возможно при наблюдении. Рекомендация: без проживания в общежитии. Допуск к проектам — по решению куратора. Контакт с людьми — ограниченно. — Он постучал ручкой по строке «риск»: — Поставим «средне–высокий», чтобы декан понимал, кого берёт.       — Я подпишу получение заключения. Но не согласие на распространение медицинских данных без оснований.       — Не умничай, студент, — улыбнулся Нам, но в улыбке было что-то колкое. — Ты ещё маленький, чтобы права качать. — И, поставив подпись, захлопнул папку. — Вот. «Эмоциональная тупость — выраженная. Риск социальной опасности при стрессе повышен». Передашь в приёмную. Посмотрим, что скажут. Если умный, не конфликтуй и не высовывайся. Найди себе тихий угол и постарайся не быть фриком.       Тэхён взял папку. На выходе задержался на секунду, выровняв табличку «Психодиагностика» машинальным движением и закрыл очередную, но не последнюю такую дверь.       Спустя шестнадцать лет он снова сидит в кресле, опутанный датчиками, только на этот раз под ним не дешёвый стул из пластика, а кресло из белой кожи в одном из лучших медицинских центров Сеула. В месте, куда Тэхён стабильно приходил раз в год последние десять лет на процедуру, которая, по мнению родителей, была необходима для подтверждения его «безопасности» для социума и бизнеса. Для него же это просто технический осмотр. Проверка стабильности состояния и подтверждение полного контроля над любыми потенциально деструктивными импульсами, связанными с его диагнозом.       Сегодня всё как обычно: энцефалограмма, датчики кожно-гальванической реакции, пульсоксиметр, а напротив — доктор Чхве, ведущий специалист по нейропсихологии, что изучал его последние несколько лет как редкий, но потенциально опасный феномен.       — Господин Ким, начнём со стандартного блока, — произнес мужчина, не отрываясь от планшета. — Оценка эмоционального отклика на визуальные стимулы. Вы знаете правила: просто смотрите на экран.       Он кивнул. Его задача — демонстрировать отсутствие реакции. Мозг не должен выдавать всплесков на изображения катастроф, плачущих детей или сцен насилия. Для системы он должен оставаться плоской линией. И Тэхён всегда справлялся с этим на 100%.       Фотография горящего здания — пульс 72.       Фотография улыбающейся матери с младенцем — пульс 73.       Фотография жертвы аварии — пульс 72.       — Стабильно, — констатировал доктор Чхве. — Ваш контроль всё так же надежён. Переходим к блоку ассоциативных цветовых полей. Быстрая смена спектра.       На экране начали мелькать чистые цвета. Красный. Синий. Зеленый. Желтый. Показатели оставались неподвижными. Цвета — это просто длина волны. Информация о частоте света. Ничего более.       Но внезапно экран залило цветом, от которого пульс неконтролируемо устремился вверх. 72… 85… 112. Датчик кожно-гальванической реакции зафиксировал резкое изменение проводимости. Лёгкие на мгновение замерли, отказываясь совершать вдох.       — Господин Ким? — голос доктора прозвучал сквозь толщу воды. — Что-то не так? У вас тахикардия. Метрики указывают на мощный симпатический отклик.       Экран сменился на серый, но «аномальное» пятно всё еще стояло перед глазами, выжигая сетчатку.       — Ваши зрачки… — Мужчина наклонился ближе, заглядывая ему в лицо. — Выраженный мидриаз. Ваше сердцебиение достигло 115 ударов на стимуле длиной волны 400 нанометров. Фиолетовый. — Он быстро пролистал данные на планшете, сравнивая их с результатами прошлых лет. — В вашем анамнезе нет фиксации на этом цвете. Никаких травм или значимых событий, связанных с этим спектром. Вы могли бы идентифицировать причину? Почему этот цвет вызвал у вас реакцию, сопоставимую с состоянием острой влюбленности или сильного страха?       — Это… — Он смотрел на свои руки, лежащие на подлокотниках, ощущая, как под кожей пульсирует кровь. — Вероятно, ошибка калибровки датчиков или… остаточный эффект от вчерашней бессонницы.       — Датчики исправны, — отрезал доктор. — И бессонница не даёт такого точечного отклика на конкретный цвет. Ваш мозг… выделил фиолетовый как «критически важный стимул». С чем он ассоциируется?       Тэхён молчал. Он не мог произнести это имя. Не мог признать, что собственный контроль настолько ослаб. Что «источник угрозы», который он удалил из системы, кажется, прописался в самом ядре, вызывая неконтролируемые реакции.       — Я не располагаю данными для ответа, — произнёс он наконец, вернув голос. — Возможно, это случайная флуктуация нейронной сети.       — Случайных флуктуаций такого масштаба не бывает, господин Ким. Простите… но вы буквально почувствовали этот цвет. Прошу, опишите, что именно вы испытали, увидев фиолетовый?       — Ничего, — посмотрев прямо в глаза мужчине, он солгал, фиксируя ровную калибровку собственного пульса. — Ладно, — Чхве кинул быстрый взгляд на экран, очевидно пытаясь уловить его ложь на датчиках. — Мы повторим тест через неделю. А пока… я запишу это как необъяснимый эмоциональный резонанс, требующий анализа.       Тэхён вышел из кабинета, но сегодня дверь, что он привычно прикрыл за собой, была другой. Не то чтобы она изменилась физически, он ощущал её по-другому. Потому что сегодня обследование не подтвердило его стабильность? Потому что его система была скомпрометирована? Или потому что в груди всё ещё ощущалась вибрация фиолетового цвета? И эта пульсация… она была конкретной. Она была осязаемой, хоть и невидимой. Весь путь до парковки он потратил на то, чтобы уложить в логическую и объяснимую цепочку свои ощущения. Вот только это было то же самое, что пытаться ухватиться за туман, он не мог дать этому названия, не мог связать ни с одной эмоцией, не мог объяснить привычными словами. И это раздражало.       Он остановился у машины, проводя рукой по прохладному металлу. Но даже прикосновение к привычным вещам казалось иным, словно мир вокруг него тоже претерпел какие-то тонкие, но значимые изменения.       Ему нужно просто сосредоточиться на текущем действии. Двигатель ожил, переключая внимание на дорогу.       Телефон на панели завибрировал, будто издеваясь.       — Господин Ким Тэхён? — на том конце раздался вежливый женский голос. — Это администратор санатория «Хэван». Вы указаны в документах госпожи Чон Сохи как лицо, осуществляющее оплату. Дело в том, что мы не смогли дозвониться до её опекуна Чон Чонгука. Его номер не отвечает. Поэтому… мы позвонили вам.       Пульс — 78… 86. Тэхён резко нажал тормоз у выезда с парковки. Система отметила реакцию на имя.       — Что случилось? — вновь начав движение, он выдохнул.       — Госпоже Чон вчера стало плохо, — администратор перешла на деловой тон. — Резкая боль в области задней поверхности колена, выраженный отёк голени. УЗИ показало крупную кисту Бейкера в подколенной ямке, вероятно, на фоне запущенного гонартроза, с признаками надрыва стенки и сообщением с суставной полостью. Ей необходима пункция сустава. Это делается под местной анестезией, но требуется информированное согласие и решение по оплате. Врач просит, чтобы кто-то из ответственных подъехал для беседы.       Киста Бейкера. Пункция. Оплата. Набор слов, который укладывается в понятную схему: есть причина — есть действие. Это хорошо. Из всего хаоса последних дней — это единственное, что поддаётся алгоритму.       — Когда?       — Врач ревматолог и хирург будут ждать вас до 18:00. Лучше, конечно, как можно раньше. Госпожа Чон сейчас в покое, конечность приподнята, наложен эластичный бинт. Мы дали обезболивающее, но дренирование желательно сделать сегодня.       Тэхён посмотрел на часы. 13:42.       — Я решу вопрос в течение часа. Подготовьте документы для подписания. И… если опекун госпожи Чон выйдет на связь, пожалуйста, сообщите.       — Разумеется. Я передам доктору. И… спасибо, что откликнулись.       Внутренний логгер расписал варианты на три колонки: 1. Перенаправить Чимину: «Я занят», он разберётся. 2. Позвонить Чонгуку, передать контакт, остаться вне процесса. 3. Ехать самому.       Тэхён поставил маршрут. 52 минуты. Приемлемо. Включил круиз. Позвонил Чимину, чтобы подвинуть график.       Почему он едет? Контролирующий модуль задал вопрос, от которого не уйти. Потому что никто не должен лежать с отёчной голенью, пока вокруг спорят взрослые мужчины и рисуют иски. Формулировка показалась неправильной. Слишком… эмоциональной. Потому что в платежных документах его имя. Потому что он может сократить время до процедуры.       И… потому что это — его мать.       — Добрый день. Я Ким Тэхён, по поводу процедуры.       — Да, — девушка за стойкой улыбнулась, задержав на нём взгляд. — Доктор уже ждёт. Вот документы, согласие, информированные риски. Доктор подробно объяснит по поводу процедуры.       Взяв листы, Тэхён быстро пробежался по содержимому. Буквы складывались в форму, которую он привык заполнять: поля, подписи, даты. Это он умеет. Умеет лучше, чем «чувствовать цвет».       Спустя двадцать три минуты всё было на своих местах. Подписи в нужных графах, согласие оформлено, оплата произведена. Задача выполнена, можно возвращаться. Но пока администратор распечатывала копии, внутри что-то тихо зудело. Зайти. Формально поздороваться и проверить состояние. Это была хорошая отговорка.       — Госпожа Чон, — Тэхён поклонился женщине, что, едва увидев его, тут же попыталась сесть на кровати повыше, но из-за валика под коленом и бинта, стягивающего ногу, просто несколько секунд елозила на месте, тихо шипя сама на себя. — Добрый день.       — Ой, здравствуйте, Тэхён, — бросив затею с перемещением своего тела, Сохи пригладила волосы, одаривая его улыбкой. — А вы что же здесь? Из-за меня? Ох… простите. Я… да вы садитесь, что же вы стоите как неродной, — она кивнула на стул рядом с тумбочкой.       — Как вы? — он сел, быстро окинув взглядом палату. Светлая. Хорошо. — Боль по шкале от нуля до десяти?       — Сейчас терпимо, — она покачала головой, — а вчера, ой, как будто кто-то шарик надувал под коленом. Я думала, ну всё, совсем меня артрит припёр, а мне говорят, какая-то киста у вас, Сохи, в ямке. Я смеяться начала, а потом меня скрутило… — махнула она рукой. — Ничего, переживу. Вы уж простите, что вас побеспокоили снова, но я вам обязательно верну все расходы. Как вы-то, Тэхён? Как у вас дела?       — Стандартный режим, — Тэхён кивнул. — Работа. Процессы. Кризисные мероприятия, — он замолчал, решая, как правильно сказать. — Мы… у нас внутреннее расследование.       — Расследование… — повторила она, скривившись, будто слово горчило. — А Гуки… Он что-то… он мне уже три дня не звонит. Пишет только, что всё хорошо, что устал. Но не нравится мне это, — женщина шутливо сощурилась. — Он так делает, только когда бережёт меня от чего-то или прячется. У него всё хорошо?       Тэхён смотрел ей в глаза. Они были такие же, как у него, только с морщинками по краям. И система на мгновение споткнулась.       — Чонгук… уволен, — произнёс он ровно. — У нас с ним возник конфликт интересов. Он подозревается в краже и передачи данных конкуренту. И по протоколу в отношении него были приняты меры защиты.       — Что? — Чон Сохи моргнула. Один раз. Второй. И лицо в мгновение стало серьёзным. Точнее, таким, от которого появилось желание сбежать или спрятаться под стол. — Подождите… Что он сделал?       — Предполагаемая передача данных конкуренту, — повторил Тэхён, потому что это то, что он умел лучше всего — повторять формулировки. — Ведётся проверка. Данные…       — Господин Ким, — она перебила его, помотав головой, — подойдите, пожалуйста, у меня что-то… — Она прикрыла глаза и коснулась уха. — Кажется, в ухе застряло. Я плохо слышу.       — Будет лучше… — Он наклонился к ней, собираясь порекомендовать позвать врача, но в следующую секунду палата, фиксации и протоколы — всё отошло на шаг. Внезапная боль в области мочки и чужие цепкие пальцы на его ушной раковине заставили пересмотреть собственные алгоритмы.       — Вы что себе позволяете, молодой человек?! — продолжая крепко сжимать ухо, Чон Сохи подтянула его ближе. — Это мой сын! Мой. Чонгук бы у вас из холодильника не взял лишний йогурт, если бы вы ему не сказали. А вы мне говорите передача данных, конфликт интересов? Какие ещё интересы? Он в жизни чужое не возьмёт. Ни у кого. — Она наконец отпустила пылающую мочку, постучав ему по лбу двумя пальцами — Не знаю, что у вас там случилось и кто украл ваши данные, господин Ким, но не смейте обвинять моего сына! Вам ясно?       — Я… — слова отчего-то не находились. — Были доказательства…       — Какие ещё доказательства? — Женщина вновь стукнула его, на этот раз по темечку. — Я знаю своего сына. Он у меня честный до дурости. Если у него нет денег, он будет есть рис с кимчи и радоваться, но никогда не тронет чужое, даже если это… — Она на секунду устало прикрыла глаза. — Даже если это его мечта. Он бы никогда не взял. Тем более у вас! Вы для него… особенный.       В горле что-то скрипнуло. Будто он случайно глотнул песка. Не много, но достаточно, чтобы почувствовать его. Такой мелкий, сухой, что не проглотить и не выкашлять. Просто застрял, царапая изнутри.       — Расследование идёт. — Он отступил, поправляя галстук. — Я не умею… доверять без верификации. Но я проверяю всеми доступными способами.       — Да уж вы проверьте! Нет, как в голову могло только такое прийти? — Она посмотрела так пристально, что Тэхёну захотелось отвести взгляд.       — Я пойду, — он поклонился, — у вас процедура через пятнадцать минут. Возможные риски — инфекция, кровотечение, рецидив кисты. Вероятность — низкая. Я… — Тэхён вдохнул, чтобы удержать слова, но встретив чужой взгляд, сдался. — Я напишу Чонгуку, и… мы с ним всё обсудим.       — Хороший мальчик, — Чон Сохи улыбнулась. — И скажите ему, чтобы не волновался за меня. Я крепкая, даже если в меня швыряют всякие там «кисты Бейкера».       — Их не швыряют, — автоматически поправил он, — они образуются.       Женщина снова улыбнулась и кивнула. А внутри Тэхёна образовалась странная, очень нечёткая, но реальная линия, ведущая туда, где слово «хорошо» переставало быть только про протоколы и алгоритмы, а становилось ещё и про людей.

***

      Стерильный запах больниц всегда казался ему правильным — логичным, очищенным от лишнего шума, но сейчас, стоя в пустом коридоре отделения ортопедии, он чувствовал, как этот запах буквально впитывается в ткань пиджака, вызывая странное зудящее раздражение под кожей.       Тэхён должен был уйти ещё восемнадцать минут назад. Машина ждала на парковке. В планшете висел неоконченный чертёж бутик-отеля и напоминание от Чимина о встрече с Ли Джису, но он по-прежнему продолжал стоять, глядя на табло над процедурным кабинетом и убеждая себя, что остался только для того, чтобы убедиться в профессионализме хирургов. Ведь это он оплатил счёт. Это его инвестиция. Логично проконтролировать результат. Но где-то глубоко внутри, в зоне, где он когда-то разместил ту самую клетку, пульсировала необъяснимая потребность. Словно он ждал переменную, без которой уравнение его дня не желало закрываться.       Достав телефон, он трижды заносил палец над вкладкой «сообщения», прокручивая и выстраивая слова в правильное предложение. Когда же в голове сформировалась финальная точка и на экране наконец появилась строка для ввода текста, тишину коридора нарушил звук. Звук быстрых рваных шагов.       Тэхён поднял взгляд. Пульс 73…84…120.       Цветовая аномалия. Его аномалия. Совершенно неуместная в царстве белого и серого, как яркая вспышка в монохромном сне. Чонгук бежал, почти спотыкаясь, и с каждым пружинистым движением фиолетовых прядей, с каждый глухим ударом подошвы красных кед о пол внутренний барометр бешено дёргался, не в силах классифицировать это состояние.       Чонгук не замечал его до самого последнего момента. Бывший сотрудник тяжело дышал, а в глазах застыл такой неприкрытый страх, что Тэхёну на секунду стало физически больно.       — Чон Чонгук. — Он сделал шаг вперёд, преграждая ему путь, прежде чем парень успел врезаться в двери процедурной.       — Тэ… господин Ким? — тот на несколько секунд завис, таращась на него огромными тёмными глазами. — Что… почему вы?.. Мама! Где она? Мне позвонили, я не слышал, я был на подработке, я…       — Успокойтесь, — голос прозвучал ровно, что было удивительно, учитывая частоту внутренних колебаний под рёбрами. — Ваша мать на процедуре. У неё обнаружили кисту Бейкера, возникло осложнение, вызвавшее острый болевой синдром и отек. Я дал согласие на удаление. Процедура стандартная, риск минимален. Через сорок минут её переведут в палату.       — Значит… она будет в порядке? — Чужие плечи, поднятые к самым ушам от напряжения, начали медленно опускаться.       — Статистическая вероятность успешного исхода девяносто восемь процентов, — кивнул он, подавляя странное желание протянуть руку и поправить растрепавшиеся фиолетовые пряди. — Вам нет нужды волноваться.       — Спасибо… Боже, спасибо, — тот издал звук, похожий на всхлип и смех одновременно.       А в следующий миг мир Тэхёна перестал существовать в привычных координатах.       Чонгук шагнул вперёд и просто врезался в него, обхватывая руками за талию. Бывший консультант уткнулся лицом куда-то в его плечо, сжимая пальцами ткань пиджака. Фиолетовый цвет волос уже не просто отражался на сетчатке — он проникал глубже, под рёбра, заставляя лёгкие сжиматься намного сильнее, чем того требовал обычный кислородный обмен, а в том месте, где лицо Чонгука прижималось к его шее, кожа горела.       «Внимание! Нарушение протокола. Несанкционированное вторжение в личное пространство».       Тэхён оцепенел. Руки зависли в воздухе, пальцы судорожно дёрнулись. Жар, поднимающийся от солнечного сплетения к горлу, он мог бы назвать изжогой или лёгким недомоганием, если бы не почти болезненная потребность сократить и без того критическую дистанцию до нуля.       В голове проносились сотни алгоритмов: «Отстраниться. Сделать замечание. Сослаться на личные границы». Но тело не слушалось. И ведомый каким-то первобытным, не изученным им инстинктом, Тэхён медленно, почти незаметно для самого себя опустил ладонь на его спину, тут же ощутив, как под пальцами вздрогнули чужие лопатки.       Это просто биологическая реакция на источник дофамина.       Только вот тепло, разлившееся от места контакта по всему телу, не вписывалось ни в один медицинский справочник по психопатии.       — Ой… — Чонгук резко отшатнулся, не поднимая глаз. — Простите… Я не должен был. Это… просто нервы. Спасибо, что вы… Я верну деньги, обещаю.       Тэхён стоял неподвижно, всё ещё чувствуя фантомное давление на груди. Ему казалось, что в том месте, где Чонгук прижимался, осталась невидимая печать. Нужно было что-то сказать. Вернуть контроль. Вернуть того Тэхёна, который видит мир через графики.       — Деньги — это второстепенный вопрос, — он медленно поправил лацкан пиджака, разглаживая несуществующие складки. — Ваше состояние сейчас классифицируется как дезориентация. У вас тремор рук и неритмичное дыхание. Это мешает нормальному восприятию информации.       — Мне жаль, что я так… набросился, — пробормотал тот. — Я просто… когда увидел вас… И то, что вы помогли маме, хотя вы меня ненавидите…       — Я не оперирую категориями ненависти, Чонгук, — перебил он, ощущая странную тяжесть в затылке. — Это нерациональная трата когнитивных ресурсов. Мои действия обусловлены логикой, а не личным отношением.       Тэхён посмотрел на пост медсестры, затем на широкие автоматические двери, ведущие во внутренний двор клиники. Ему было нужно больше пространства. Нужно понять, почему его собственная система безопасности дала такой критический сбой от одного короткого контакта.       — Идёмте, — и не дожидаясь ответа, зашагал к выходу, — вам нужен свежий воздух, чтобы снизить уровень кортизола. И нам нужно… прояснить некоторые детали.       Чонгук, на мгновение замешкавшись, покорно последовал за ним, издавая тихий шаркающий звук.       Вечерний прохладный воздух приятно остужал пылающее лицо, но не мог унять «фиолетовый» гул в голове.       — Это были Кан Сэджун и Ким Дохён, — затараторил консультант, как только они остановились у невысокой кованой ограды, за которой начинались ряды декоративных кустарников. — Они всё спланировали. Я не знаю, как они получили доступ к моему альбому, как вытащили те черновики и наброски, но они выставили всё так, будто я сам им всё отдал. Господин Ким, то видео с парковки… тот макет… это не я. Я бы никогда… — Он резко замолчал, сглатывая. — Теперь они давят на меня. Сказали, что если я подпишу с ними контракт и перейду в их штат, они «уладят» вопрос с вашим иском. Сделают так, будто это было официальное сотрудничество, которое вы не так поняли. Они хотят мои идеи, хотят, чтобы я работал на них, прикрывая их воровство своей подписью. Но я не стану этого делать. Можете уничтожить меня в суде. Можете выставить огромный счёт, который я буду выплачивать до конца жизни. Можете сделать так, чтобы меня больше никуда не взяли. Но я не подпишу эти бумаги. Я не предавал вас тогда и не предам сейчас, даже если вы мне не верите.       Тэхён смотрел на него, и в его сознании разворачивалась битва двух миров. Аналитический модуль чётко выводил на внутренний экран сухие факты: видео, подтверждающее передачу конверта с возможной оплатой, его проект дополненный чужими живыми линиями, тайные встречи в баре под нелепыми предлогами. Логика требовала доказательств, подписей, свидетельств. Логика говорила, что перед ним человек, который загнан в угол и просто пытается спастись. Его психопатия всегда была фильтром, который отсекал шум человеческих чувств, оставляя только чистую информацию. Но сейчас этот шум стал оглушительным. Он видел, как расширены зрачки Чонгука, как пульсирует жилка на его шее, как неровно вздымается грудь под футболкой.       Ложь в представлении Тэхёна была серой, тусклой и предсказуемой. А то, что исходило от Чонгука, обжигало своей яркостью и не вписывалось ни в один алгоритм.       — Я верю вам, — негромко произнёс он.       — Что? — консультант ошарашенно застыл. — Но… вы же. Вы сказали, что факты не лгут.       — Факты действительно не лгут, — Тэхён сделал шаг, сокращая дистанцию. — И я не могу рационально объяснить своё решение. Согласно всем протоколам и имеющимся данным вы виновны с вероятностью в девяносто девять процентов. Но когда я смотрю на вас… — Он запнулся, пытаясь подобрать слово. — Моя система выдаёт ошибку. Мои физиологические показатели приходят в норму только тогда, когда я допускаю мысль о вашей невиновности. Если я буду верить фактам, а не вам, давление в моей груди станет невыносимым. Я не знаю, как они это сделали, но знаю, что вы не могли этого сделать. Это нелогично, не обосновано фактами, и это абсолютно иррационально. Но я выбираю этот вариант. Я вам верю, Чон Чонгук.       Он не мог назвать это «интуицией» или «доверием». Для него это было просто единственным способом снова начать дышать нормально.       — Спасибо… — выдохнул Чонгук. — Спасибо, господин Ким. Я… я не знал, что мне делать.       Тэхён кивнул, чувствуя, как внутренняя система начинает медленно перезагружаться. Аналитические модули возвращались в строй. Хаос упорядочивался.       — Сегодня оставайтесь в клинике. Вашей матери потребуется поддержка после процедуры, а завтра утром я пришлю за вами машину. Вы вернётесь в мою квартиру. Нам нужно подготовить ещё один иск и найти того, кто смог получить доступ к вашим эскизам, — говоря это, он ощущал удовлетворение от того, что снова составил план. Это было правильно. Это было безопасно. Он уже развернулся, собираясь уйти к своей машине, когда тихий голос заставил замереть на месте:       — Я не вернусь, господин Ким.       Тэхён замер. Движение воздуха в лёгких прекратилось.       — Обоснуйте, — он медленно повернулся назад, глядя на стоящего Чонгука, что, опустив голову, ковырял носком кеда асфальт. — Это решение нелогично. У вас нет ресурсов для самостоятельного ведения дела против Кан Сэджуна, и моя квартира — наиболее защищённый периметр для вас. Объясните причину отказа.       — Я просто… не могу, — выдавил тот, судорожно терзая пальцами край футболки. — Пожалуйста, не заставляйте меня.       — Ваше поведение деструктивно. Если вы всё ещё обижаетесь из-за ложного обвинения, то я уже сказал, этот вопрос закрыт. Какова истинная причина? — Тэхён сделал шаг к нему, практически нависая, пока мозг лихорадочно искал переменную, которую он упустил. — Чонгук. Причина.       — Вы действительно хотите знать?! — Парень резко вскинул голову, сокращая разделявшее их расстояние в один рывок.       И в следующую секунду Тэхён перестал воспринимать реальность как последовательность событий.       Вспышка.       В голове словно замкнуло все кабели разом. Зрительный нерв заполнился ослепительным белым светом и тут же сменился неоновым фиолетовым. Сердце, ещё минуту назад вошедшее в ритм, совершило такой мощный толчок, что ему показалось, будто его ударили током прямо в диафрагму. Температурный датчик зашкалило. А там, где собственные губы соприкоснулись с чужими, остался след, похожий на термический ожог. Вся его концепция личного пространства схлопнулась, превратившись в чёрную дыру. Это не было «биологической реакцией на дофамин». Это был полный крах программного обеспечения.       Тэхён стоял, не в силах даже моргнуть. Взгляд остекленел, сфокусировавшись на губах, что только что произвели этот разрушительный акт.       — Вот поэтому, — Чонгук отпрянул, тяжело дыша. — Я не могу вернуться и вести себя так, будто ничего не чувствую. Я не могу работать с вами и делать вид, что вы просто мой начальник. Потому что вы мне нравитесь. Очень сильно нравитесь, Господин Ким. И это не лечится никакой логикой, — выпалив это, консультант развернулся и быстро зашагал в сторону входа в клинику, оставив его одного в сумерках сада среди обломков разрушенных алгоритмов.       «Критическая ошибка. Система не подлежит восстановлению. Причина: фиолетовая вспышка в зоне сердца».