Я чувствую только фиолетовый.

      Пять дней — это не срок. Это не календарь и не часы. Это промежуток, в котором Чонгук разучился быть собой.       Первые дни так и лежал поверх одеяла в одежде, в которой пришёл, словно снять её — значило признать, что всё взаправду закончилось. Смотрел в потолок так пристально, словно там кто-то должен был написать, почему всё случилось именно так. Телефон отключил, едва вышел из здания компании. Боялся, что не дождётся звонка, и боялся, что дождётся. Не знал, какой из этих страхов раздавит первым, потому что оба сидели в груди тупой ноющей тяжестью, от которой невозможно было ни вдохнуть до конца, ни заплакать по-настоящему.       Он прокручивал их разговоры снова и снова, до дыр, до тошноты. Дорисовывал диалоги, которых не было. Проговаривал шёпотом просьбы, что так и застряли где-то между сердцем и языком, не успев прозвучать вслух. «Скажи. Просто скажи, что выберешь меня, несмотря ни на что» — теперь это звучало легко. Тогда…       Нет. Он всё сделал правильно, потому что отношения, где один просто любит, а второй взвешивает, где на «ты мне нужен» отвечают расчётом, где чувство всегда стоит на коленях перед рациональностью, — такие отношения не живут. И в конце концов Чонгук возненавидел бы его. Возненавидел бы эту вечную холодную логику, это умение Тэхёна быть разумным там, где нужно было просто быть. Нет, лучше любить на расстоянии, чем разлюбить вблизи.       Разум был прав.       Только вот сердце…       Глупое, наивное, не желающее слушать сердце кричало так громко, что заглушало любую логику. Оно звало его. Оно не понимало доводов, не признавало аргументов, не верило в «правильно». Оно просто рвалось на части без опоры, без почвы под ногами, без того единственного, тихого чужого «принято», что стало фундаментом, на котором Чонгук выстроит себя заново. А теперь фундамента не было. И всё, что он построил, оседало, кренилось, осыпалось, потому что держать было нечем. И от этого осознания, от отчаяния из груди рвался крик, заставляя вжиматься лицом в подушку, отпуская его туда, чтобы не напугать маму. Чтобы она не услышала, как трещит по швам её ребёнок.       А мама стучала. Спрашивала через дверь, заставляла поесть и переодеться. И он точно знал, что в его глупую ложь про простуду не верила ни на секунду. Хотя Чонгук и не врал.       Он действительно болел. Только лекарства не было. Был лишь Тэхён — и его отсутствие, что в груди теперь занимало больше места, чем когда-то занимало его присутствие.       — Гуки… — Тихий неуверенный стук заставил вылезти из-под одеяла. — Мне Юнги звонил уже дважды. Спрашивал, что у тебя с телефоном, позвони ему, сынок.       — Хорошо, — он кивнул скорее сам себе. Ему действительно нужно было возвращаться в реальность. Хотя бы для того, чтобы узнать, когда будет следующий суд и нужно ли ему присутствовать. — Спасибо, мам.       — Ты кушать будешь? Я твой любимый кимчи-чиге приготовила.       Чонгук молчал. Есть он не хотел, но слыша расстроенный голос близкого человека, чувство вины за собственную слабость неприятно кольнуло. И, поднявшись с кровати, он медленно пошлёпал к двери.       — Буду. — Открыв, тут же отвёл глаза, боясь встретиться с взглядом, от которого ему точно захотелось бы расплакаться как в детстве и показать пальцем на рану, что болит, чтобы мама подула.       Телефон в руке ожил так, будто все эти дни копил в себе чужие голоса и теперь вывалил их разом.       Семь сообщений от Чимина, прошедших стадию от вежливо-делового до неформально-отчаянного. Два сухих вопроса от Юнги, просьба перезвонить от Ким Намджуна, и одно официальное, с печатью корпоративной вежливости в каждой строчке от отдела кадров Entan Company.       От Тэхёна ни одного.       Чонгук смотрел на пустые строчки, будто там вот-вот должно было что-то появиться, с такой сосредоточенностью, что когда телефон в руках внезапно зазвонил, он почти отшвырнул его, глупо испугавшись, что его желание осуществилось.       Входящий: Доктор Ким Намджун.       — Алло…       — Чонгук, — тут же раздался мягкий, но чуть взволнованный голос. — Наконец-то. Я несколько дней не мог до тебя дозвониться, а Тэхён…       — Простите, я болел и выключал телефон. — Он забрался на кровать, поджав под себя ноги.       — Ох…вот как… Я просто хотел попросить тебя зайти.       — Я больше ничем не могу ему помочь, — получилось быстро. Слишком быстро. — Простите, но я…       — Думаю, ты меня неправильно понял, — мягко перебил Намджун. — Я говорю про документы. Точнее, про заметки, что ты тогда мне принёс… Я оформил все твои записи, как полагается, чтобы включить в отчёт для подтверждения диагноза Тэхёна. Но я не могу использовать материалы без твоего письменного согласия. Мне нужна твоя подпись.       — А… Понятно, — он выдохнул то ли с облегчением, то ли с разочарованием. — Да, конечно. Я подпишу.       — Спасибо. Завтра тебе удобно? Приходи в клинику, я всё подготовлю.       — Приду.

***

      Чонгук уже занёс кулак над дверью, когда под дых ударила мысль. Его же там нет?       Глупости, конечно, его там не будет. Пожурив себя за очередную глупую надежду, он вежливо постучал и открыл дверь.       — Заходи. — Намджун поднял голову от стола, заваленного папками. — Кофе?       — Нет.       — Садись хотя бы, — мужчина усмехнулся, тут же доставая из ящика папку. Его три недели наблюдений, переведённые в формуляры. — Вот здесь. — Ким перелистнул несколько страниц и, найдя нужную строку, положил сверху ручку. — И вот здесь. Это согласие на использование, это — авторство наблюдений.       Чонгук смотрел на пустые поля под текстом, но ручку не брал.       — Как он? — вопрос вырвался быстрее, чем он успел его осознать.       — Стабильно. — Намджун откинулся в кресле. — Анализы и все тесты прошли, теперь начинается самая долгая часть. Диагноз сняли, но человека-то не перепишешь так просто. — Тот постучал пальцем по виску. — Он двадцать лет жил с биркой «психопат», и она работала как «самосбывающееся пророчество».       — Это как?       — Погоди… — Мужчина достал из ящика стола небольшой футляр и положил перед ним. Внутри были очки, самые обычные на вид, в тонкой металлической оправе с матово серыми стёклами. — Надень.       — Зачем? — Чонгук покрутил их в пальцах.       — Просто надень. И посмотри сюда. — Доктор встал из-за стола и подошёл к ширме, одёрнув занавеску.       Пластиковые дужки легли за ухо, и мир вокруг потерял цвет. Остались только свет и тень, как на старой фотографии.       — Скажи мне, что ты видишь на этой картине?       — Цветы на клумбе.       — Какие?       Он помолчал. Цвета не было, и слово «какие» вдруг повисло в воздухе как вопрос с подвохом.       — Сейчас… — Он прищурился. — Лепестки длинные, узкие, по кругу, серединка плотная и выпуклая. — Он чуть наклонил голову. — Это ромашки.       — Хорошо, что ещё видишь?       — На картине лето и солнечно.       — Как ты понял это?       — У цветков листья широкие, не пожухшие, внизу много густой травы. Значит, не осень. А вот там, у стены тень резкая, чёткая. Значит, солнце.       — Правильно. Ты всё назвал верно. Лето. Ромашки. Солнечно.       — И что?       — А то, что ты ни одного цвета не видел. Ты не увидел, что они белые. Ты это вычислил. По форме листа, по длине лепестка, по тому, какая тень. Ты обошёл цвет с другой стороны, через логику, потому что прямо его взять не мог. Так же работает мозг при алексетемии, только с чувствами. Снимай.       Чонгук стянул очки, и мир на картине ударил цветом. Жёлтая середина ромашек вспыхнула, будто кто-то включил её изнутри. Зелень кустов оказалась густой, влажной, почти кричащей, а небо было такой синевы, что заслезились глаза. Он невольно охнул и заморгал.       — И вот теперь я объясню главное отличие. Все эти минуты, пока ты смотрел на картину и складывал свои «лето, ромашки, ясно» ромашки были такими же жёлтыми, а небо синим. Краска была там всё время, на полную силу, просто между тобой и ею стояло стекло. И вот это важно: серым было стекло, а не цветок. Ты ведь и через очки видел, что одно светлее, другое темнее. Ты чувствовал, что краска есть, но ты не мог сказать — красная она или зелёная. А теперь представь ребёнка, которому говорят, что он видит мир серым не из-за очков, а потому что он сам сломанный. И ребёнок, который и до этого не понимал, почему другие говорят про какие-то цвета неба и травы, верит в слова взрослого. Поверив, он начал вести себя как сломанный. Ведя себя как сломанный, добился того, что и мир стал смотреть на него так же. А ответный взгляд мира он принял за окончательный приговор. Слово сбылось, но сбылось не потому, что было правдой. А потому, что в него поверили. Это и есть самосбывающееся пророчество: предсказание, которое само же себя и исполняет, потому что человек начинает под него подстраиваться.       Чонгук опустил взгляд на очки в своей руке. Серые стёкла безобидно поблёскивали — обычное стекло, ничего особенного. Он сжал их чуть крепче.       — А снять их можно?       — Полностью сорвать нет, но научиться смотреть так, чтобы стекло мешало меньше, можно. Именно этому мы и будем Тэхёна учить. Долго. Терапия, дневники состояний, работа с телом, потому что у таких, как он, эмоция сначала приходит в тело, а уж потом, если повезёт, в голову.       И внутри что-то сорвалось.       — Я ушёл от него…       Намджун замолчал.       — Я эгоист, да, — Чонгук усмехнулся, коротко и зло, на себя. — Я знаю. Человек двадцать лет считал себя пустым, а я обиделся, что он любит меня неправильно. Что любит по расчёту, а не вопреки ему. Знаю, что хотел невозможного… но хотел. Хотел, чтобы он один раз, один-единственный раз выбрал меня без причины. Не потому что логично или рационально, а потому что не может иначе. И когда я понял, что не дождусь… я ушёл.       Впервые с того дня в чужом кабинете Чонгук сказал это вслух, легче не стало, но слова хотя бы просто перестали разрывать изнутри.       — Ты осуждаешь меня?       — Нет. И в мыслях не было, — Намджун вздохнул и, обойдя стол, вернулся на своё место. — Я прекрасно знаю, насколько это тяжело. Быть с человеком вроде него — это не «потерпеть, пока он научится». Это может занять годы. Ты будешь говорить «я скучал», а в ответ пауза, потому что он ищет в себе слово и не находит. Ты будешь болеть, и он принесёт тебе лекарство по графику, но не догадается сесть рядом, потому что не знает, что так можно. Ты будешь часто чувствовать себя одиноким рядом с ним. И никто не даст тебе никаких гарантий, — он сказал это твёрдо, чтобы не оставить лазейки для иллюзий. — Может, через год терапии он научится называть, а может, через десять всё равно будет говорить тебе про показатели, и это будет его потолок.       Чонгук кивнул. Он это и так знал. Он за этим, в сущности, и пришёл, чтобы кто-то умный наконец подтвердил: надежды нет.       — Но вот чего я не понял… — Намджун подпёр кулаком подбородок. — Ты говоришь, ты хотел, чтобы он любил тебя вопреки расчёту, а не по нему. Но… так он именно так тебя и любит.       — Ты о чём? — Он поднял на него глаза.       — Ты сам всё написал. — Мужчина достал его блокнот и открыл на первой странице. — Просто ты записывал это как наблюдатель и не смотрел на то, что записываешь, как… как тот, о ком записано. — Он провёл пальцем по строчкам. — Смотри. Ваша первая встреча. Ты пишешь: «Я вошёл в кабинет… несколько минут пререкался с Чимином… и затем мы с Тэхёном спорили про различия между порядком и хаосом». Сейчас ты уже достаточно хорошо его знаешь, что сделал бы Тэхён, ворвись к нему кто-то посторонний во время совещания и попытался втянуть его в разговор?       — Выгнал бы или ушёл сам. Он общается только по делу, пустые разговоры его утомляют.       — Дальше. — Намджун перелистнул. — «Тэхён сказал, что я должен к нему переехать. Объяснил оптимизацией». На третий день вашего знакомства он впустил тебя в единственный периметр, который давал ему ощущение безопасности в мире, потому что хотел, чтобы ты был ближе. Но назвал это оптимизацией, потому что у него просто не было другого слова. — Ещё страница. — «Мы были в парке развлечений… он забрал снимок из фотокабинки». Для такого, как Тэхён, это просто бумажка. Без функции. Но он её сохранил.       Чонгук смотрел на знакомые, выведенные собственным почерком строки и видел их впервые.       — Каждое его решение относительно тебя с самой первой минуты — иррационально. Все до единого. Тэхён, человек, который не делает ни одного лишнего движения, но ради тебя сделал десятки. Он просто переводил их потом на свой единственный язык логики. Потому что другого ему не дали. Двадцать лет ему говорили, что у него внутри пусто, и он научился объяснять пустотой даже то, что ею не было. Он говорил тебе «сядь ровно» не вместо «я хочу заботиться о тебе», а потому что «сядь ровно» — это единственное «я хочу заботиться о тебе», которое он умел произнести.       Чонгук дышал через раз.       — Ты хотел, чтобы он выбрал тебя без причины, — Намджун смотрел на него прямо. — У него её и не было с самого начала. Он искал — и не нашёл, и поэтому подставлял какие попало: оптимизация, снижение шума, показатели, потому что человеку нужно хоть что-то поставить в графу «почему». Но правды в этой графе нет. Нет рациональной причины, по которой он взял тебя на работу, потратил весь вечер на ужин с твоей мамой, сидя в пушистых тапках, и забил всю морозилку мороженным, которое не ест. Я читал это досье как профессионал и как профессионал могу тебе сказать, что Тэхён влюбился в тебя в ту вашу первую встречу, когда ты ворвался в его кабинет со своей курицей. С первого взгляда. Он просто не знал, что то, что с ним случилось, называется этим словом.       От осознания услышанного внутри затопило с такой силой, что стало физически больно где-то под рёбрами, где раньше разрывало. Он всё это время требовал доказательства того, что уже стояло перед ним.       Стучал в открытую дверь и кричал, что заперто.       И сейчас, наконец замолчав, Чонгук впервые услышал то, что было сказано на самом деле. Человек, у которого внутри всю жизнь стоял один и тот же ровный гул, встретил кого-то, рядом с кем этот гул менял тональность, и не понял, что с ним случилось. Просто отметил, как отмечают погоду. И взял на работу. Без причины. Без единой рациональной причины — у Чонгука ведь даже и резюме-то не было.       Он зажмурился.       — Мы едем в Макдональдс.       — Мы едем за мороженым. Консультант уверяет, что это поможет восстановить его эмоциональный фон.       — Вы переедете ко мне, это сократит ваши опоздания до статического нуля.       Эффективнее. Логистика. Оптимизация.       У него была вторая комната. И он отдал её человеку, которого знал три дня — Чонгуку, который мешал его двадцатилетней, выстроенной по миллиметру, святой одинокой структуре. Который оставлял кружки не на тех местах. Который шумел по утрам. Который дышал в его выверенной тишине.       — Сядьте ровно.       У него всегда были доказательства, а он принял их за историю болезни. Намджун был прав. Намджун был так жестоко прав, что от этого хотелось разобрать себя на части и собрать заново — уже с глазами.       Он не спал почти до рассвета, прокручивая как заевшую плёнку: каждые сорок минут дороги вместо пятнадцати, которые Тэхён тратил на его «хочу корн дог», все эти занудные «сядь ровно», фотография без функции в ящике, переписанный график, каждое купленное мороженое. Всё то, где раньше он видел робота, странность, расчёт, теперь горело другим светом. И от этого света было невыносимо. Потому что Чонгук всё это видел. Записал. Своей рукой. И ушёл.       Уснул он только под утро, просто провалился в темноту без снов. Из которой, по ощущениям, через минуту его выдернул настойчивый повторяющийся звонок.       Чонгук разлепил глаза, нашарил аппарат.       — Да.       — Наконец-то! — почти завопила трубка взвинченным голосом Чимина. — Чонгук, ты живой вообще? Я тебе звоню всё утро…       — Я спал. Что случилось.       Пауза. И внутри похолодело раньше слов.       — Слушай, — Пак понизил голос, будто оглядываясь. — Тэхён с тобой не связывался? В смысле, он тебе не писал, не звонил? Хоть как-то?       — Нет… — Горло сжалось. — А что?       — Я не могу до него дозвониться второй день, — помощник затараторил, словно только и ждал вопроса. — Он не приехал в офис ни вчера, ни сегодня. Не предупредил, не дал никаких указаний. Я вечером приехал к нему, но охрана сказала, что он уехал куда-то. Я подумал, может… может, к тебе поехал. Но он и утром не появился, а телефон теперь вообще выключен. Я просто не знаю, мне уже начинать паниковать или как? Возможно, конечно, он свою систему на перезарядку поставил. Всё же знаешь… ваше расставание сказалось на нём. Он всю последнюю неделю ходил, будто его кто-то выдернул из розетки и он живёт на одном проценте. Я ему документы приношу, а он подписывает, не глядя. Тэхён и не глядя, представляешь? Я его спрашиваю что-нибудь, он отвечает через раз и не туда… Чонгук? Ты там?       — Я… — голос предал. — Я не знаю, где он, правда. Но возможно… попробуй позвонить доктору Киму. Может, он на сессии у него.       — А, да, ладно, но если он с тобой свяжется, дай мне знать, ладно?       — Конечно.       Чонгук опустил руку с телефоном на колено и сидел так, не двигаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. Один процент. Он сделал это с человеком, который не умел даже назвать, что с ним делают. Который не мог сказать, что ему больно, просто потому что у него для боли не было слова.       Приведя себя немного в порядок, он вышел на кухню, но скорее потому, что не мог больше оставаться один в комнате, чем потому, что хотел есть.       — О, проснулся. — Мама уже была там, деловито помешивая что-то в кастрюле и делая вид, что не жила всю последнюю неделю с призраком. — Садись, я как раз кашу сварила. — Она поставила перед ним тарелку и, не оборачиваясь, бросила словно между делом: —Ты уже слышал, нет? В новостях с утра передают. К этому, как его… Кан Сэджуну сегодня пришли прям с утра. И налоговая, и прокуратура разом. Говорят, махинации какие-то, то ли деньги выводил, то ли ещё что. Прямо в офис нагрянули, при камерах. — Она цокнула языком, садясь напротив. — Всё же правду не утаишь, прикрываясь чужим лицом. Теперь-то, надеюсь, они отстанут от Тэхёна.       Палочки замерли в руке. Но не от услышанного. Чонгук пропустил половину слов, что пролетели над головой, пока он медленно погружался на глубину собственного осознания.       — Что? — Он поднял взгляд от тарелки. — Повтори, пожалуйста. К кому, говоришь, пришли?       — К кому пришли, я тебе потом скажу, — Чон Сохи чуть наклонила голову, не отпуская его взгляд. — Сначала ты мне скажи, что произошло между тобой и Тэхёном?       — Мам…       — Я не слепая, зайчик. Это в прошлый раз ты мог отмахнуться от меня сообщениями и думать, что сработало. Но то, что происходит с тобой сейчас… Ты по дому ходишь так, будто он идёт за тобой следом. Разговариваешь с ним по ночам… я слышу. Что произошло? Он тебя обидел?       — Нет. Я его…       И слова полились. Сначала через силу, спотыкаясь, цепляясь друг за друга, но всё быстрее, словно прорвало плотину, которую он всё это время держал собственными ладонями, упираясь до дрожи в запястьях, лишь бы не пустить.       Он рассказал, как у них всё началось. Как влюбился не сразу, исподтишка, так, что заметил уже постфактум, когда отступать было поздно. Как привязался. Про обиду. Про боль — свою и чужую, которую теперь носил как свою. Про страх. Про логику и рациональность, которые не сумел прочитать правильно, принял холод за пустоту, а тишину за отказ. Про больницу, про суд, про всё, что в итоге кончилось тем, что…       — Я ушёл, мам, — и от этих слов стало стыдно. — И я не знаю, что мне теперь делать. Я ведь правда люблю его. По-настоящему. Так, что мне физически плохо, когда его нет рядом. Но… — Чонгук сжал палочки в руке так, что пластик впился в кожу. — Но он никогда не сможет почувствовать это так же, как я, потому что просто устроен по-другому. Он может рядом со мной успокаиваться. Может ко мне привыкнуть. Может даже не уметь без меня, но проявлять любовь так же, как я, он не сможет никогда. И я думал об этом, мам. Каждую ночь думал. Я хочу быть с ним, очень хочу, но… как я буду всю жизнь любить за двоих? Как я буду каждый день отдавать всё, заранее зная, что обратно придёт не то же самое, а что-то… другое. Меньшее… — горько усмехнулся он, глядя в пол. — Я трус. Я знаю.       Чон Сохи слушала, не перебивая. Ни разу не дрогнула, не потянулась его обнять, не сказала: «Ну что ты, что ты». И когда он замолчал, выдохшись, не бросилась утешать, а… улыбнулась, как улыбаются очень простой истине, на которую взрослый человек смотрит в упор и почему-то не видит.       — Сынок, а цвета Тэхён различает? Глазами?       — …Различает. — Чонгук моргнул, сбитый с толку. — При чём тут это?       — А если бы не различал? — Она подпёрла щёку рукой. — Если бы он был дальтоником, как вот ты вчера в этих очках доктора. И видел небо не голубым, а серым. Закат — не золотым, а каким-то мутным, грязноватым. Ты бы расстался с ним только из-за этого? Только потому, что он не может видеть красоту заката так, как видишь её ты?       — Нет, конечно! — вырвалось мгновенно, не задумываясь. — Какая разница, каким он видит цвет. Это просто… так устроены его глаза. При чём тут вообще он сам?       И в ту секунду, когда он это произнёс — резко, уверенно, как само собой разумеющееся, что-то внутри оступилось.       — Вот именно. Так какая разница, как он ощущает любовь, если это любовь?       Чонгук замер.       Сидел и чувствовал, как фраза, которую он только что сам выкрикнул, медленно разворачивается и встаёт против него же. «При чём тут он сам». И ведь не задумался ни на секунду, потому что про глаза это было очевидно. Про глаза он не путал устройство и человека. А про сердце — путал. Брал то, как Тэхён устроен внутри, и вешал это на него самого как приговор. Будто Тэхён виноват в том, что у него внутри другая оптика.       В груди сделалось горячо и стыдно одновременно. Стыдно — потому что он, оказывается, всё это время мерил чужую любовь своей линейкой. Считал: вот столько отдал я, а сколько вернулось? И если меньше, если не теми словами, не так, как ему нужно, значит, недостача. Значит, обман. Построил весы и заранее знал, что Тэхён их не перетянет. Хотел получить обратно ровно себя — свою же интонацию, свой же жар, своё «люблю» тем же шрифтом.       — Ты так зацепился за то, что у него внутри устроено иначе, что забыл спросить себя самое главное. Важно ведь не то, что ты видишь небо ярко-голубым, а он серым. Важно, что он встанет. Оденется. И пойдёт смотреть с тобой на этот закат. Будет стоять рядом и видеть его красоту по-своему — пусть хотя бы от того, что рядом ты.       Чонгук смотрел на её руку, которая накрыла его кулак сверху.       — Он, может, и не назовёт это тем словом, которое тебе хочется услышать. Может, никогда не скажет «люблю» так, чтобы у тебя в груди ёкнуло. Но он будет заботиться о тебе поступками. Будет рядом. Будет держать по-своему, как умеет. Пусть он сейчас чего-то не понимает — так ты объясни. Не требуй, чтобы он сам догадался. Расскажи ему про красоту заката так, чтобы он понял. Даже не видя цвета. Ты ведь его консультант по эмоциям.       И его наконец прорвало уже по-другому.       — Мам, это я дальтоник. Не он. Это я не разглядел. Я такой идиот.       — Идиот, — согласилась она без всякой жалости. — Молодой и живой идиот. Но это лечится.       — Мне надо к нему. — И сам не понял, в какой момент уже встал.       — Иди, — она вздохнула и поднялась, убирая его миску с кашей, поняв, что есть он снова не будет.       Чонгук кивнул. И впервые за эти дни в груди тянуло не вниз, а вперёд.       Дверь за спиной хлопнула так, что мама на кухне наверняка вздрогнула.       Он вылетел из подъезда и лишь тогда осознал, что телефон остался в комнате, и он не знает, дома ли Тэхён? Плевать. Будет искать его по всему городу, если придётся. Добежав до остановки, перевёл дыхание, ища глазами нужный маршрут на табло.       Двенадцать минут.       Долго. Слишком долго после всех этих дней. Слишком долго для системы, что всё это время держалась на одном проценте заряда. И не дожидаясь, Чонгук сорвался дальше, через два двора, мимо лающей собаки, мимо круглосуточного магазинчика и паллетов, где когда-то ел лапшу, сидя прямо на бордюре, на главный проспект, где машины шли сплошным живым потоком. Вскинул руку. Первое такси проехало мимо. Второе. Третье затормозило, и он почти упал на заднее сиденье, выдохнув адрес сквозь рваное дыхание.       — Быстрее, пожалуйста.       Машина тронулась. И город поплыл за окном. Город, что всегда был полон лиц из стекла и бетона, и сегодня они все смотрели на него в ответ. Тысячами окон. Тихо, без осуждения. Будто знали, куда он едет и зачем, и молча, желали удачи.       — Можно ещё чуть быстрее?       — Куда уж быстрее, парень, везде красный.       Такси ползло. Каждый светофор горел вечность, каждый перекрёсток держал за горло, пока внутри него столько слов рвалось наружу, что он не знал, с какого начать. Он хотел сказать Тэхёну, что был идиотом. Что испугался не его, а себя. Что всё это время мерил другого его своей меркой и злился, что мерка не сходится, вместо того чтобы понять: у него просто другая шкала. Он хотел сказать, что мама права. Что неважно, каким Тэхён видит закат, если они смотрят вместе.       Он наконец полностью это принял.       Ему нужен его монолит. Вот эта серая, тяжёлая, холодная глыба, у которой внутри гул вместо песен. Пусть холодный — он согреет, прижмётся достаточно близко и навсегда. Пусть молчаливый — Чонгук будет говорить за двоих, у него хватит слов на десятерых. Пусть этот монолит никогда не станет мягким податливым пластилином, из которого можно лепить признания и нежности по первому требованию. Не станет. И не надо. Камень не для того, чтобы из него лепили. Камень — чтобы стоять за ним, когда дует. А ветров в жизни Чонгука хватало. И вот этот молчаливый, неудобный, нелепый в своей точности человек — он закроет его собой от всех ветров и даже не поймёт, что сделал что-то особенное. Просто переставит мебель. Просто купит мороженое. Просто скажет «Принято» и «Сядь прямо».       — Приехали.       Сунув водителю мятые купюры, не считая, выскочил из машины и тут же запрокинул голову. Где-то там на тридцатом этаже в светлой квартире, где всё стоит по протоколу, его ждут. Он уверен, что ждут. А если нет, он сам будет ждать. Будет ждать столько, сколько потребуется, пока тот не вернётся, пока не впустит, пока не позволит снова к себе прикоснуться, чтобы ощутить эту ровную рациональную тишину, которую он так по идиотски оттолкнул.       Лифт ехал целую жизнь. Цифры на табло ползли вверх, абсолютно равнодушные к тому, что у него внутри всё колотилось о рёбра. Семь. Двенадцать. Двадцать. Двадцать восемь. В отражении на него смотрел кто-то взъерошенный и слегка запыхавшийся.       Двадцать девять. Тридцать.       Двери разъехались.       Знакомый коридор. Знакомая дверь в конце. Чонгук рванул и тут же замер перед ней на несколько секунд, не зная, что делать. Позвонить? Как гость, как чужой, признать своим звонком, что он больше не имеет права входить просто так? Или открыть самому, как будто и не уходил, как будто эти семь дней были дурным сном, который он наконец стряхнул?       Он поднял руку к звонку. Опустил. Снова поднял.       И, закусив губу, медленно, почти не веря собственным пальцам, набрал код. Тот, что знал наизусть. Тот, что вводил сотню раз.       Замок мягко щёлкнул.       Код остался прежним.       Тэхён не сменил его.       И от одной этой мелочи хотелось глупо улыбаться и кричать. Выдохнув, шагнул внутрь, готовый говорить, готовый просить прощения, готовый выложить все свои десять тысяч слов разом…       И замер на пороге.       Потому что то, что предстало его взгляду, не вязалось ни с одной из тех картин, что он рисовал себе в такси.