Поезд в "Никуда"

      Тельце жеребёнка перекатывалось, скользило и наконец замерло, лёжа на чём-то твёрдом, холодном и слегка вибрирующем. Голова шла кругом, в ушах звенело от внезапной тишины, ставшей ещё оглушительнее после рева ветра.       Медленно его взгляд сфокусировался. Над ним, вместо звёзд и снега, был низкий, стремительно проносящийся каменный потолок тоннеля, подёрнутый копотью и тенями от редких тусклых ламп.        Он был цел. Он внутри.       Он пошевелил копытами, нащупывая опору. Под ними что-то хрустело и легко крошилось. Поднеся копытце к лицу, он увидел чёрную, блестящую пыль и мелкие осколки. Уголь. Конечно. Чем же ещё работать паровозу?       Собравшись с силами, жеребёнок поднялся и огляделся. Его «нелёгкая» занесла прямиком в то самое сердце поезда — в будку машиниста, или, как назвал это незнакомец, в «котёл».       Небольшое помещение было похоже на логово какого-то ученого или инженера. Всё пространство — стены, потолок, изогнутые балки — было опутано паутиной труб, толстых и тонких, медных и стальных. Повсюду торчали рычаги с массивными деревянными рукоятями, блестели медные вентили, мерцали стеклянные колбы манометров, чьи стрелки нервно подрагивали, отсчитывая невидимые глазу силы. Воздух был густым, тёплым, пропитанным запахом горячего металла, масла, угольной пыли и… овсяного печенья?       В центре, как алтарь, располагалась топка. Её чугунная дверца была плотно закрыта, но сквозь щели и смотровое окошко лился зловещий багровый свет, а тепло от неё исходило плотное, осязаемое, согревающее до костей. Жеребёнок невольно потянулся к пуговице на кофточке.       И вот он заметил самое странное. В этой технической святыне, где каждая деталь требовала внимания, не было никого. Тикали только приборы, шипел пар где-то в трубопроводах.       Так ему казалось, пока он не повернул голову направо.       У самого закопчённого окна, на небольшом старом кожаном сиденье, придвинутом к стенке, сидела пегаска розового цвета. Жеребёнок. Её грива была аккуратно заплетена в простую косу, а взгляд был устремлён в тёмное стекло, за которым мелькали огни тоннеля. Она казалась ему ровесницей.       − Эм… Привет? − неуверенно произнёс он.       Девочка вздрогнула, словно вынырнув из глубокой задумчивости, и повернулась. Её большие, ясные глаза с любопытством уставились на него.       − Привет. Ты кто?       − Я… я тут мимо проходил. − глупо буркнул он, чувствуя, как краснеет.       − Ты? Мимо? В поезде? − она приподняла бровь, и в уголках её рта заплясала улыбка.       − Ну… это долгая история. Правда.       В ответ девочка рассмеялась. Смех был негромким, чистым, по-детски искренним, и он странно контрастировал с мрачным гулом машины.       − А вот ты кто? − спросил он, озадаченный её присутствием здесь.       − Понимаешь, меня здесь не должно быть. − ответила девочка, чуть смущённо опуская глаза. − Вообще-то, я билет потеряла. А кондуктор проходил и сказал, что без билета нельзя ехать. И… я так испугалась, что меня высадят. Там даже какой-то мальчишка шутил, что меня пинком с последней ступеньки выпроводят. Глупая шутка… но я поверила. Но на самом деле он привёл сюда.       − Но… зачем? − жеребёнок нахмурился, снова ощутив лёгкий укол подозрения. История звучала странно знакомо.       − А я откуда знаю? Кто поймёт этих взрослых? Правда же?       − М-да… Правда. − с неожиданной горечью согласился он, вспомнив свою собственную маму и всё, что привело его на этот поезд.       − Так вот. − девочка оживилась, её голос стал более уверенным. − Я здесь пока за главную. Тут ведь есть старшие двое — настоящие машинисты. Но случилась поломка — фонарь поезда перестал светить. Они пошли его чинить, а меня оставили… ну, присматривать.       − Тебя? За старшую? − жеребёнок не мог скрыть изумления. − То есть… теперь ты управляешь этим поездом?!       − Ну… не прям чтобы управляю. − она снова засмущалась. − Я тут не всё понимаю. Однако самое-самое важное мне объяснили. − Кобылка встала с сиденья и ловко подпрыгнула к центральной панели, принимая важный вид. Она начала махать копытцем, указывая на различные рычаги и рукояти. − Смотри, это просто: этот большой, блестящий рычаг — дроссель. Он как педаль газа у телеги! Вот этот, маленький, с жёлтенькой ручкой — тормоз. А вот этот… − её мордочка озарилась хитрой улыбкой, когда она указала на свисающий с потолка прочный плетёный трос с деревянной рукояткой в виде кольца. − …это гудок.       Жеребёнок чуть приподнял уши. Усталость и страх на мгновение отступили.       − Гудок?       − Угу… − девочка кивнула, и в её глазах вспыхнули озорные искорки. − Хочешь?       Глаза жеребёнка загорелись. После всего, что с ним приключилось — паника, холод, безумная погоня по крыше и прыжки в неизвестность — ему отчаянно нужно было сбросить это чудовищное напряжение. А тут ещё и гудок настоящего паровоза. Кто в здравом уме, будучи жеребёнком, не мечтает дёрнуть за эту волшебную верёвку и услышать этот могучий голос?       − Хочу!       − Тогда тяни!       Жеребёнок не заставил себя ждать. Он подбежал и прыгнул, ухватившись передними копытцами за деревянное кольцо. Под его весом трос подавился вниз.       И случилось чудо.       Прямо над ними, из гущи труб и закопчённого железа, раздался тот самый звук. Тот самый протяжный, мощный, душераздирающий гул, который он слышал сквозь метель и ветер, когда одиноко стоял на крыше. Только теперь он был не снаружи, а внутри его источника. Звук наполнил тесное помещение, заставив дрожать стёкла и звенеть медные трубы. Это был рёв самого сердца поезда — гневный, торжествующий, освобождающий.       Он отпустил ручку, и звук резко оборвался, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь привычным шипением пара и стуком колёс. Жеребёнок мягко приземлился на круп, его грудь вздымалась от волнения.       − Я… я мечтал об этом всю жизнь! − выдохнул он, и его зелёные глаза сияли чистым, детским восторгом, которого не было с самого начала этого кошмарного путешествия.       Девочка рассмеялась — тихо, по-доброму.       − Хи-хи. Вижу.       − Ой, точно! − опомнился жеребчик, потянувшись к своим новым ботиночкам. − У меня же тут билеты.       − Билеты?       − Да, мне их… один странный дядька дал. Сказал, чтобы я их берег… Правда, я не знаю для чего и чьи они… Но они точно от поезда.       − И что ты собираешься делать?       − Вот. − он протянул одну золотую пластинку, наконец достав её из-под стельки. − Я думаю, он твой.       − Ну… я не знаю. − смущённо потупилась она.       − Бери-бери. Мне всё равно два билета ни к чему. А тут есть шанс, что один из них точно твой.       Нерешительно, но девочка всё же приняла подарок. Билет лежал на её копытце, отливая в свете топки тёплым, почти живым блеском.       − Спасибо.       Теперь у жеребёнка оставался один билет. Похоже, он, и вправду, был для него.        Не спеша убирать его, он задержал взгляд на этом странном артефакте. Ведь не каждый день такое увидишь.       Со стороны — билет как билет. Только вот ни времени отправления, ни номера вагона, ни места. Просто изящная, выгравированная картинка паровоза (видимо, того самого, в котором он находился) и наименование «СЕВЕРНЫЙ ЭКСПРЕСС», переливающееся под разными углами, словно написанное инеем и светом звёзд.       − Странные, какие-то, билеты. − заключил жеребёнок, укладывая документ обратно в укромное место.       − Да, тут много чего странного, − согласилась девочка. − Но разве это не классно?       − В каком это смысле?       − Ну… Мы едем далеко-далеко на север. Волшебный поезд, золотые билеты… Даже наша встреча. Разве это не чудо?       − Чудо… только вот странное. − нахмурился он. − Вот, например, ты. Скажи мне честно — как ты на самом деле сюда попала?       − Очень просто: я села в этот поезд и поехала.       − Подожди… Ты села именно в этот поезд? Или, может, в какой-то другой, обычный?       − Нет. Именно в этот. «Северный Экспресс».       − То есть… ты просто села в незнакомый поезд… и уехала? Непонятно с кем? − его голос стал выше от изумления.       − Мне сказали, что мы едем в волшебную страну. В место, что процветает под небосклоном сияющих звёзд и небесных сияний, переливающихся красками самых невозможных цветов.       Жеребёнок возмущённо фыркнул — этот тезис он уже слышал дословно.       − А ты сама-то веришь, что такая страна существует?       − Конечно! − глаза девочки загорелись абсолютной, непоколебимой уверенностью. − Ведь мне дали честное слово.       Глаза жеребёнка округлились. Он смотрел на неё, будто она только что объявила, что небо зелёное.       − А что ты так смотришь? − немного обиделась она. − Разве я не права в том, что этот поезд — словно из сказки! Разве ты не чувствуешь?       − Если мы только не в самой сказке… О чём ты говоришь? Я не понимаю.        − Ты что, не был в других вагонах? Не видел ничего?       − В отличие от тебя, — его голос стал тише и суше. − я очутился здесь не через дверь. Мой первый «класс» был на ледяной крыше, под открытым небом и в когтях метели. Так что прости, если я не разделяю твой восторг.       Девочка прижала копыта ко рту, её глаза стали огромными от шока и сочувствия.       − Прости, я не знала. Правда.       − Да, что уж. − махнул копытом жеребёнок, отводя взгляд. − Главное, что я остался цел... И всё же, раз уж мы начали: ты случаем не знаешь одного такого серого земнопони? В коричневом, странно говорит.       − Нет. Я видела только кондуктора, машинистов и других жеребят.       − Других? Тут ещё есть кто-то? − он насторожился.       − Как я и сказала.       Жеребёнок засуетился. Всё это — странный незнакомец, золотые билеты, потерявшаяся девочка в будке машиниста, другие жеребята — складывалось в картину, которая была уже не просто подозрительной. Она становилась откровенно волшебной, а от этого ещё более тревожной.       − Ты в порядке? − тихо спросила девочка.       − Нет, не в порядке! − выпалил он, и голос его задрожал от накопившегося напряжения. − Я нахожусь непонятно где, непонятно с кем. А самое страшное — не могу понять, что здесь правда, а что — сон.       − Ну... если бы это был сон... разве он не должен был прерваться ещё там, на крыше?       − Вот в том-то и дело, что должен был! А если это и вовсе был кошмар... − он призадумался, глядя на пляшущие тени от топки. − ...то почему нет Принцессы Луны? Разве она не должна следить за снами?       − Может... она занята?       − А может, ей и вовсе нет дела до меня. − про себя, но вслух, прошептал он с горечью.       − Как ты можешь такое говорить про Принцессу? − девочка искренне удивилась. – Она заботится о всех. Да и она не сделала же тебе ничего плохого, правда?       − Правда, только вот и хорошего ничего! − вспыхнул он, и голос его сорвался. − Ни она, ни другая. Сколько восхваляют их образ, а от развала моей семьи это не спасло. От переезда это нас не спасло. В чём тогда заключается их божественность, если они не могут решить такую простую проблему? А?!       Кобылка открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли у неё в горле. А при виде того, как у жеребёнка на глазах наворачиваются слёзы — слёзы не детской обиды, а глубокой, взрослой боли — она и вовсе отбросила эту идею.       − Скажи... ну вот скажи. − голос его стал тихим, надтреснутым. − Что я сделал не так? Чем я это заслужил? Я хорошо себя вел. Меня все любили, и я в ответ. Жизнь была прекрасна... пока в один прекрасный день всё не разрушилось... Просто, потому что что-то там у этих взрослых произошло. Наверняка что-то глупое и...       Но его монолог был грубо прерван. Снаружи, сквозь грохот колёс и шипение пара, донеслись отчаянные, приглушённые крики. Девочка вздрогнула, стремительно подлетела на сиденье и прильнула к закопчённому окну. Снаружи давно уже мелькало не туннельное нечто, а пустое, заснеженное поле, и на фоне него она всматривалась вперёд.       − Что случилось?       − Они... они просят нас остановить поезд! − в голосе девочки прозвучала тревога.       − Зачем?       − Я не могу расслышать, но нам его нужно остановить. Нам нужно... − она в панике оглядывалась по сторонам, вспоминая объяснения. Её взгляд упал на рычажек с жёлтой рукоятью. − Вон он! Жми на него!       − Зачем? − жеребёнок не сдвинулся с места. В его голосе звучала не просто нерешительность, а вызов, горькая апатия. − Опять предотвращать какую-то придуманную опасность?       − Да что с тобой не так?! − обернулась она к нему, и в её глазах впервые мелькнуло раздражение.       − Со мной не так?! − он вскочил на ноги, его маленькое тело напряглось. − Это со мной не так?! Я не садился непонятно куда в поезд, чтобы следовать за каким-то волшебным городом! Я не верю в честные слова незнакомцев! Я устал верить!       − Но... но я... − её губы задрожали.       − Ну что? Разве я не прав?!       В ответ девочка не нашла слов. Вместо них из её груди вырвался сдавленный, горький всхлип. Она отвернулась, её плечи затряслись от беззвучных рыданий.       И в тот же миг, как ядовитый пар вырвался наружу, жгучий укор совести ударил его изнутри. Его гнев, направленный на весь мир, нечаянно ранил единственное существо, которое проявило к нему доброту. Ужас от собственных слов сковал его сильнее любого мороза.       − Прости, прости, пожалуйста, я просто... − его голос дрогнул, но девочка разревелась ещё сильнее, не желая его слышать, уткнувшись мордочкой в старую кожу сиденья.       Ситуация катилась под откос. Снаружи — неизвестная опасность, требующая остановки. Внутри — слёзы, которые он вызвал. И решать теперь только ему. Останавливать или нет?       А если это ловушка? Сначала его заманили, а теперь таким «героическим» жестом он всё сломает? Или девочка перепутала рычаги? Или… или если он дернёт не тот, то взорвёт весь поезд и… наконец-то проснётся?       Мысль щёлкнула, как искра. Вместо указанного ею рычага, он подошёл к другому — самому большому, самому грозному, с массивной красной рукоятью, похожей на рычаг катастрофы в старых сказках.       Если я сделаю это — я точно проснусь… Правда же…       Он сжал холодную рукоять копытом. Тело напряглось.       Я… я проснусь. Это сон. Я… я не умру. Я… я просто…       Но рукоять не поддавалась. Она была тяжёлой, мёртвой, будто вросшей в пол. Сердце заколотилось с новой силой, предательски напоминая о жизни даже в этот критический миг.       И он, снова не выдержав этого мистического, давящего напора, отчаяния и чувства вины, отпрянул. Вместо этого он в отчаянной злости прыгнул на сиденье и изо всех сил пнул тот самый, «правильный» рычаг тормоза.       Раздался оглушительный, душераздирающий скрежет — не механический, а словно сама сталь взвыла в агонии. Колёса, схваченные тормозными колодками, завыли на рельсах, высекая снопы искр, видимых даже сквозь окно. Состав дёрнулся, завис на грани схода, и жеребёнка, не удержавшегося, швырнуло вперёд. Он ударился головой о металлическую стенку с глухим, болезненным стуком.       − АЙ!       Боль вспыхнула звёздами в глазах. Он инстинктивно зажмурился, и в наступившей темноте, поверх звона в ушах, ему снова послышался вой ветра. Чистый, леденящий, знакомый. Но как? Они же внутри…       Когда взгляд прояснился, боль отступила, уступив место чему-то бесконечно более жуткому.       Ужас. Чистый, ледяной, парализующий ужас залил его с головы до копыт и заставил инстинктивно отпрянуть, хотя отступать было некуда.       − Нет… Это точно сон. Не может же это всё быть на самом деле?!       Теперь он был не в кабине. Не в вагоне. Даже не на крыше.       Он стоял в первом ряду, прямо на самом носу паровоза, на узкой площадке перед дымовой коробкой. Его с трёх сторон ограждал лишь низкий, по пояс, изогнутый поручень, отделяющий его от чёрной, ревущей пропасти, где внизу, как размытые молнии, проносились шпалы и рельсы. Ветер, уже настоящий, бешеный, рвал гриву и слепил глаза, пытаясь сорвать его с этого крошечного железного мыса. Он стоял на острие стального клина, врезающегося в ночь, один на один со всей несущейся на него пустотой мира.       − Ну… У нас небольшие неприятности, мой друг. − раздался новый, спокойный и чуть усталый мужской голос прямо у него за спиной.       Жеребёнок повернул голову и увидел взрослого белого жеребца в аккуратной синей форме и фуражке. Он выглядел строго, но не злобно — скорее, как врач перед сложной операцией.       − Вы ещё кто? − выдохнул жеребёнок, не отрывая взгляда от пропасти под копытами.       − Спрашиваешь? Я кондуктор данного агрегата. И, как погляжу, ты у нас новый пассажир? Надеюсь, ты имеешь при себе проездной билет.       − Да, конечно! Только вот я не могу достать его, так как СТОЮ НА НОСУ ПОЕЗДА!       −Поберегите нервы, юноша. Эх… Ситуация не позволяет нам ими разбрасываться. − кондуктор невозмутимо достал из сумки прочную верёвку.       Жеребёнок немного успокоился, чтобы понять, что тот имеет в виду. Он рискнул оторвать взгляд от своих копыт и взглянул вперёд, на путь.       Поля полностью исчезли. Теперь они неслись где-то высоко в горах, по узкому деревянному мосту, который жалобно скрипел и прогибался под чудовищной тяжестью состава, но, вопреки всем законам, не рушился. Во сне мосты хоть сами себя держат — мелькнула безумная мысль. По пути промелькнули две таблички: «ЛЕДОВОЕ УЩЕЛЬЕ» и «ОПАСНОСТЬ: -268°». Они пронеслись так быстро, что он даже не успел осознать, что это значит.       Тем временем кондуктор ловко обмотал верёвку вокруг перил и начал подвязывать её вокруг туловища жеребёнка.       − Что вы делаете?!       − Обеспечиваю тебе страховку. В данных обстоятельствах — необходимость.       Зрачки жеребёнка сузились от леденящего понимания.       − Вы же не хотите сказать, что…       − Вынужден с вами согласиться, мой юный друг. − кивнул кондуктор, затягивая последний узел. Его голос был предельно серьёзен.       − И что же нам делать?!       − Ну… − кондуктор взглянул вперёд, поправив фуражку. − Учитывая тот факт, что связь с машинистом потеряна… мы стоим незащищёнными на самом краю локомотива… а наш поезд набирает скорость и неумолимо приближается к проходу «Ледовое ущелье»… − Жеребёнок мельком взглянул вперёд. Его уши прижались к голове. Поезд начал забираться на крутую горку, на вершине которой рельсы резко обрывались вниз, образуя головокружительный спуск. Кондуктор схватился за перилла. − …а это, между прочим, самый крутой склон во всей Эквестрии.       Поезд с рёвом взлетел на пик, на мгновение завис в невесомости…       − Нам с тобой нужно как можно крепче дерЖАТЬСЯ-А-А-А-А!!!!       Их душераздирающие крики слились в один, когда нос паровоза рухнул вниз под безумным, почти вертикальным углом.       Скорость превратилась в нечто осязаемое — тяжёлую, давящую лапу, вдавливающую их в железо. Стук колёс слился в сплошной оглушительный рёв, в котором уже нельзя было различить отдельных ударов. Жеребёнку казалось, что вот-вот его вырвет и швырнёт вперёд, в бездну, но бешеная сила ускорения и встречный ветер, ревущий со страшной силой, наоборот, прижимали его назад, к твёрдому телу кондуктора, который стал его единственным якорем.       Тем временем, преодолев первый безумный спуск (который из-за скорости показался лишь одним ударом в живот), их ждал такой же резкий, выворачивающий душу наизнанку подъём вверх. Сердце так и норовило выпрыгнуть из груди, чтобы наконец вздохнуть этим ледяным, режущим воздухом.       Я сплю! Я сплю! Я сплю! Я сплю! — заклинал жеребёнок про себя, как мантру, но это лишь делало всё вокруг пугающе чётким, гиперреальным.       И снова — обвал вниз. На этот раз скорость казалась уже запредельной, разрушающей саму реальность. Деревья, каменные громады и узкие проходы мелькали за бортом смазанными, неразличимыми пятнами. Внизу, в глубине ущелья, клубился густой, молочный туман, скрывавший путь. Инстинктивно жеребёнок поднял взгляд вверх, по траектории рельсов, ищущих следующий подъём.       Но подъёма не было. Рельсы просто исчезали.       Вывод, кристальный и беспощадный, ударил в мозг молотом: МЫ ВРЕЖЕМСЯ НОСОМ ПРЯМО В СКАЛУ!       Но хвала всем силам, реальным или вымышленным — рельсы не оборвались. Они просто ушли под прямым углом, и поезд, с душераздирающим скрежетом металла о металл, ринулся словно шар в боулинге, выпущенный самой судьбой.       И снова — резкий, проваливающий живот спуск, который почти сразу же сменился коротким прямым участком, где можно было хоть глотнуть воздух.       Вдалеке уже не было этих безумных горок и петель. Кажется, худшая часть позади. Но главная проблема оставалась: они всё ещё неслись с невыносимой, сумасшедшей скоростью.       − Лютая зима! Дальше — всё во льдах! − проревел кондуктор прямо в ухо, перекрывая рев ветра.       Всё во льдах? Рельсы что, замёрзли?!       Но, взглянув вперёд, он всё понял. Впереди был узкий проход между скал — то самое Ледовое ущелье. Табличка не врала. Это было не просто ущелье со льдом — это был кафедральный собор изо льда. Всё сверкало синевой и бирюзой, переливаясь в свете прожекторов. Но где же рельсы?       Поезд вынесся на гладь гигантского замёрзшего озера. Там, где рельсы должны были лежать, теперь была лишь чистейшая, гладкая как стекло ледяная поверхность. С оглушительным, непривычным шипением колёса потеряли сцепление с металлом и понеслись по льду. Они больше не катились — они скользили, плясали, описывая широкие, неуправляемые дуги.       − МА-А-МА! МЫ СЕЙЧАС РАЗОБЬЁМСЯ!       − Спокойно, мой друг! Мы ещё не разбились! Это уже хорошо! − крикнул кондуктор, пытаясь всматриваться вперёд сквозь ледяную дымку.       − ВЫ СПЯТИЛИ?!       − Ещё нет, сэр!       − НЕТ, ВЫ… НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ!!!       Их нос, всё ещё несущийся вперёд по инерции, был направлен прямиком на гигантскую торчащую изо льда глыбу — обломок скалы или айсберга. Уклониться было невозможно. С глухим, кошмарным ударом, от которого содрогнулась вся многотонная махина, паровоз врезался в препятствие. Удар был настолько жёстким, что казавшийся неопрокидываемым локомотив дал опасный, пугающий крен на правый бок.       Жеребёнок, благодаря верёвке и силе собственного оцепенения, удержался на месте. Но кондуктор — нет.       − Ох ты ж! − раздался его ахнувший голос.       Малыш повернул голову. Кондуктор, сорвавшись, неумолимо катился по наклонной, скользкой платформе прямо к её краю! Он успел зацепиться задним копытом за нижнюю перекладину перил и теперь свисал вниз головой, всего в полуметре от режущей, как бритва, кромки льда, по которой с рёвом скользили стучащиеся колёса.       Хоть и дрожа от страха, жеребёнок не мог этого допустить. Даже во сне. Он осторожно, но быстро подполз и ухватился за вытянутую вверх лапу кондуктора, начав тянуть изо всех сил. Но его детских сил не хватало. Наоборот, жеребец начал медленно, неотвратимо тянуть его за собой к обрыву.       В этот миг чья-то сильная, уверенная хватка вцепилась в воротник его кофты. Неведомая сила резко дёрнула обоих — и жеребёнка, и кондуктора — назад, на безопасную часть платформы. Они грузно рухнули на холодный металл.       Жеребёнок, отдышавшись, поднял голову. И, о чудо, увидел того самого серого незнакомца, стоящего над ними с обычной своей лёгкой усмешкой. Малыш чуть не ахнул, но пони поднёс копыто к губам в немом жесте. Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, незнакомец махнул копытом в странном, почти прощальном салюте. И затем — просто растворился. Не убежал, не спрыгнул. Рассыпался, как мираж, унесённый порывом ледяного ветра и кружащимся снегом.       − Ох… Всё, нормально. Не стоило рисковать, молодой юноша, но… благодарю за помощь. − отдышавшись, поблагодарил кондуктор, с трудом поднимаясь и поправляя смятую фуражку. Его взгляд был полон нового уважения. – Всё же у этого экспресса есть свои ангелы-хранители. Или… очень своевременные…       Раздался душераздирающий, долгий скрежет — не колёс о рельсы, а стали об лёд. Оба пони дёрнулись, но удержались. Казалось, сам поезд, наконец, опомнился и решил затормозить. Но из-за вращения на льду их нос смотрел уже не вперёд, а назад, в пройденную мглистую даль. Торможение в таком положении лишь завертело их, как волчок. Теперь они неслись задом наперёд, совершенно не видя, куда.       Поезд замедлялся, замедлялся, выписывая на зеркальной поверхности озера гигантские, причудливые петли и спирали, пока, наконец, с последним тяжёлым вздохом пара не остановился, замерши посреди ледяной пустыни.       − Воу-воу! Держись! − прокричал кондуктор, цепляясь за поручень.       Даже остановившись, локомотив простоял несколько секунд под тревожным наклоном, будто не веря, что движение прекратилось. Потом, с медленным, металлическим стоном пружин и растяжек, он начал возвращаться в исходное положение.       Удар. Отдача толкнула пони. Небольшой крен влево. Снова вправо — и лёгкий, финальный толчок.       Оба едва удержали равновесие.       − Ну… Вроде, всё обошлось. − констатировал кондуктор, вытирая пот со лба копытом.       − Вроде?! Мы… мы чуть не погибли!       − Но не погибли же? − в его голосе снова звучала та же спокойная, почти философская логика, что и у серого незнакомца.       − Вы ненормальный.       − Как и все остальные в этом путешествии, мой юный друг. − парировал кондуктор без сомнений. Он огляделся, убедившись, что непосредственной угрозы нет, и направился к лесенке, ведущей по борту махины обратно к кабине.       − Погодите! Подождите меня! − жеребёнок помчался за ним, цепляясь за обледеневшие перила, что шли вдоль борта. − Вы же кондуктор, да?       − Так точно, сэр. − тот не оборачивался, уверенно шагая по скользкому металлу.       − Вы можете мне сказать точно… Мы действительно едем в какую-то волшебную страну? Ту, что далеко на севере, под сияющими звёздами?       Кондуктор на мгновение остановился, обернулся и посмотрел на жеребёнка. Его глаза, усталые и опытные, смягчились.       − Все верно. Такая страна есть.       − Но… но как так? Ни на одной карте нет этой страны! − жеребёнок не отставал, карабкаясь следом.       − Конечно нет. − спокойно согласился кондуктор, взбираясь по следующей лестнице уже на крышу самой кабины. − Этой страны нет на карте.       − Но тогда…       − Потому что её ещё нельзя изобразить, сфотографировать, вообразить даже бывает сложно. − кондуктор обернулся, и в его глазах мелькнуло то же знание, что было у серого незнакомца. − Её можно только увидеть. Поверь мне, мой друг.       − Ага, конечно… «Поверить»… − пробормотал жеребёнок, но в его голосе уже не было прежней едкой горечи. Было смятение.       Малыш, взобравшись, заглянул в запотевшее окно. Внутри он увидел двух измазанных сажей и маслом коричневых пони в разорванных комбинезонах, которые бешено возились с какими-то механизмами. Не стал их долго рассматривать — поднялся на крышу.       Кондуктор с силой провёл копытом по примерзшему снегу, обнажив металлический люк, и откинул его.       − Что там у вас случилось? − крикнул он вниз.       − Полетел рычаг скорости! Заело, и мы не могли остановиться! − донёсся снизу хриплый, усталый голос.       − Но вы же эту проблему решили?       − О да! − отозвался второй. − Кое-как, но справились!       Уши жеребёнка дёрнулись. Сквозь этот разговор он уловил другой звук. Знакомый. Тот, что он сам создавал, наступая по лужам, где образовался тонкий, хрустальный лёд. Лёгкий, звонкий треск, приятный на слух.       Но этот был иным. В тысячу раз громче, глубже, тверже и… грознее. Как будто сама земля скулила и рвала себе шкуру.       Повернув голову к бескрайнему ледяному полю, его сердце — уже в который раз за эту ночь — заколотилось с новой, животной силой.       Там, по их следам, где пронёсся и скользил поезд, лёд начинал жить своей собственной, разрушительной жизнью. От места их остановки во все стороны, как паутина судьбы, расходились тонкие, чёрные трещины. А если всмотреться вдаль, туда, откуда они примчались… Там картина была иной. Гигантские, толстые ломти и клинья льда, размером с дом, с грохотом выпирали из чёрной, ледяной воды, сталкивались друг с другом, образуя хаотичные горы. Разлом, как челюсть чудовища, медленно, но неотвратимо приближался к ним.       − Мама… − прошептал жеребёнок, не в силах оторвать взгляда.       − Позвольте? − кондуктор повернулся к нему, а затем последовал за его взглядом. Его профессиональное спокойствие вмиг испарилось, сменившись холодной, оперативной решимостью. – Святые звёзды…       − Мы… мы утонем!!       − Не в мою смену! − рявкнул кондуктор. Он шагнул к открытому люку и встал прямо над ним, чтобы его было хорошо видно и слышно внизу. Его голос, обычно спокойный, стал стальным и громовым. − Так, парни! Полный назад! Увозите нас отсюда, сейчас же!       И вот мир снова превратился в хаос звуков и ярости.       Колёса, едва остановившиеся, издали первый, протестующий скрежет. Труба паровоза, сдавленно пыхтевшая, вдруг выдохнула гигантское облако чёрного, густого дыма, смешанного с искрами. Весь корпус локомотива затрещал и заскрипел, как живой, напрягая каждую заклёпку. Колёса бешено закрутились на месте, сдирая лёд в облако частиц, пока, наконец, не войдя в зацеп. С новым, рвущим уши визгом металла, махина дёрнулась — не вперёд, а назад, унося их прочь от наступающего ледяного хаоса. Они понеслись спиной вперёд, в неизвестность, оставляя позади грохочущее, встающее дыбом ледяное поле.       Но локомотив снова дернулся, на этот раз болезненно и резко, будто что-то схватило его сзади. Жеребёнок перевёл взгляд назад — и сердце упало. Вагоны, обычно выстроенные в чёткую линию, сложились в страшную, искривлённую гармошку, создавая чудовищное сопротивление. Они не тянулись за локомотивом — они цеплялись за него, как якорь.       − Разворачивайте свою повозку, живее! Сбросьте тормоза на хвосте! − скомандовал кондуктор вниз, его голос был полон небывалой резкости.       Новый оглушительный скрежет — и ещё один толчок. Поезд снова понесло, но теперь не назад, а вбок, на разворот. Под правым краем локомотива лёд с грохотом проломился, обнажив чёрную воду как раз в том месте, где они только что стояли.       Поезд, словно гигантская конькобежная фигуристка, продолжал вращаться на льду, описывая широкую, неуправляемую дугу. Он проносился с неприятным скретом, пока, наконец, стук колёс не возобновился — на сей раз чёткий и уверенный. Локомотив, выровнявшись, рванул вперёд с новой, хищной силой, начав набирать обороты, увлекая за собой распрямляющиеся вагоны.       − Юноша! Ты не наблюдаешь, куда нам нужно?! − крикнул кондуктор, не отрывая глаз от горизонта. − Ищи проход!       Малыш начал лихорадочно оглядывать окружение. Всё было сплошной стеной тёмных, заснеженных скал. Выхода не было видно.       Но вот вдалеке, в разрыве между двумя горными исполинами, что-то блеснуло — не светом, а тёмным провалом, словно сама ночь была там гуще.       − Вот там! − закричал он, тыча копытцем вперёд.       Кондуктор бросил быстрый, оценивающий взгляд.       − Райси! − обрушился он на машинистов внизу. − ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД!       Малыш обернулся назад. Ледяной хаос, который они оставили позади, не утихал. Наоборот, трещины, как живые щупальца, ускорялись, догоняя задние вагоны, пожирая под собой лёд и выбрасывая в воздух глыбы размером с дом.       Вернув взгляд вперёд, он опешил. Поезд, набирая безумную скорость, сбился с курса! Проход был правее, а они неслись левее! Отчаяние снова сжало горло. Поезда не умеют поворачивать на льду!       − Правее! − скомандовал кондуктор вниз, и в его голосе не было и тени сомнения.       И — о чудо! — поезд отозвался. С глухим стоном и скрежетом осипших колёс он чуть дёрнулся, траектория изменилась. Он пошёл другим направлением, как огромный, неуклюжий корабль.       − Левее! − закричал кондуктор, видя, что они перестарались. − Немного правее!... Лево руля!.. Право руля!.. Подработать корму!       Жеребёнок пытался удержаться на скользкой крыше, но его новые ботиночки, с гладкой подошвой, предательски скользили по обледенелому металлу. Каждый манёвр грозил сбросить его за борт.       И тогда он принял отчаянное, экстравагантное решение. Он не мог позволить себе упасть. Быстрым движением он стал снимать ботинки, один за другим. Первый ботиночек полетел в белую пустоту. Потом второй. Третий соскочил легче. Четвёртый, левый задний, застрял на мгновение. Он дёрнул копытом.       Ботиночек сорвался и улетел. Но вместе с ним из его внутреннего тайника вырвалась и золотая пластинка. БИЛЕТ!       Она взмыла в воздух, переворачиваясь, сверкая в тусклом свете, описывая немыслимые, медленные пируэты над ледяной бездной, словно единственная ценная, настоящая вещь в этом кошмаре. И она не падала вниз — её подхватил встречный ветер и понёс прочь, в сторону тёмного прохода между скал, как будто указывая путь.       Он не мог позволить себе потерять этот дар, эту странную гарантию... чего бы то ни было. Встав на все четыре (теперь уже босых) копыта, он рванулся за билетом, который уносило прочь. Его копыто тянулось к золотому блику в воздухе, но пластинка ускользала, словно живая, играя с ним в дразнящие салочки, танцуя на ледяном ветру.       Тем временем кондуктор не прекращал своего напряжённого диалога с машинистами, и чем чаще он отдавал команды, тем чаще поезд, словно гигантская змея, извивался из стороны в сторону.       − Левее! Правее! Левее! Правее! Левее! Правее!..       И вот, пролетев над крышей опасно низко, жеребёнок всё же смог настигнуть и схватить злополучный билет. Холодный металл больно врезался в копыто. Облегчённо выдохнув, он поднял взгляд — и его обуял новый, леденящий ужас.       Картина сзади была апокалиптической. Ледяной хаос настиг их. Задние вагоны яростно мотало из стороны в сторону, а затем первый из них с оглушительным треском и фонтаном брызг провалился под воду. Потом второй! Третий!       − О, НЕТ! − вырвался у него крик.       Кондуктор обернулся, его глаза расширились. Время словно замедлилось.       − ДЕРЖИСЬ КРЕПЧЕЕ-Е-Е-Е-Е-Е!!!!!       Его крик пронёсся эхом, смешавшись с рёвом стихии, когда их собственный локомотив с чудовищным ударом и водоворотом вспененной воды тоже провалился под разлом. Ледяная вода хлынула на платформу, обжигая холодом. Они должны были утонуть.       Но… они не утонули.       Из-под воды, сквозь хаос пузырей и льда, донёсся яростный, победный скрежет стали о сталь. Колёса, схватившись за твёрдое дно, застучали с невиданной, сверхъестественной силой и с рёвом вытянули всю многотонную махину наверх, вырывая её из ледяных объятий.       Когда жеребёнок, зажмурившийся в ожидании конца, открыл глаза, он понял, что они… целы. Поезд, облепленный льдинами и источающий клубы пара, снова стоял на твёрдых рельсах и медленно, величественно выкатывался из чёрной воды мелководья на каменистый берег, вытаскивая за собой всё остальное. Ход стал плавным, уверенным. Позади оставалось бурлящее ледяное месиво, в которое чуть не ушли несколько хвостовых вагонов, но локомотив и большая часть состава были спасены.       − М-да. Так намного лучше. − кондуктор вытер лоб, его форма была мокрая и покрыта изморозью, но он улыбался — усталой, но настоящей улыбкой.       Жеребёнок с глубочайшим облегчением вздохнул, разглядывая билет в своём копыте. Он был цел.       − Что я вижу, юноша. − раздался спокойный голос прямо за его спиной. Жеребёнок вздрогнул и обернулся. Кондуктор стоял, держа в ауре единорожьей магии (фуражка скрыла то, что он единорог) небольшой, сложный на вид прибор, похожий на нечто среднее между штампом и гравировальной машинкой. − Позволите?       Хоть и неуверенно, малыш протянул драгоценную пластинку.       − Спасибо.       И кондуктор начал свою работу. Маленький, щёлкающий и жужжащий приборчик задвигался по золотой плоскости билета с невероятной скоростью и точностью. Его игла отщипывала или выдавливали что-то, создавая едва слышный щелкающий звук. Он делал это так мастерски и быстро, что движения сливались в одно, и даже следить за ними было невозможно.       Через несколько секунд он прекратил, внимательно взглянул на свою работу, и протянул билет обратно.       В дрожащее копыто жеребёнка упал тот же самый золотой билет. Но теперь в его центре, среди изящного орнамента, аккуратными, сквозными дырочками, была выбита одна-единственная, простая и загадочная буква:       «В»       Она сияла на просвет, как новое таинственное послание в этой и без того полной загадок ночи.