Поезд в "Никуда"

      − Осторожно. Осторожно, маленькими шажками… − спокойно, почти отечески наставлял кондуктор, удерживая магией фонарь, который отбрасывал дрожащий круг света перед копытами жеребёнка. − Не торопись. Здесь легко поскользнуться.       Поезд, тем временем, продолжил своё движение, сменив безумную гонку на неторопливый, величественный подъём. Он медленно, но уверенно взбирался по спирали, вырубленной в скале, виток за витком огибая гору. Потом, на самой вершине, где камень сменялся рукотворной кладкой, состав выехал на высокий, ажурный мост. Его опоры, тонкие как спички, терялись далеко внизу, в пушистом море облаков, плывущих под ними. Они шли по спине мира.       Жеребёнок старался переступать через стыки и ограждения, но копыто, даже без предательских ботиночек, вдруг подвела. Он поскользнулся на обледеневшей скобе, с тихим «охом» потерял равновесие и полетел в сторону края.       Но прежде, чем успел осознать падение, его мягко обволокло тёплым, белым сиянием и поставило обратно на ноги.       − Вот. Что я и говорил. − подтвердил кондуктор, и в его голосе прозвучала не укоризна, а понимание. − Хех. Знаешь… напоминаешь ты меня.       − И чем же? − отдышавшись, спросил жеребёнок.       − Падением. − усмехнулся пони, и в его глазах мелькнула дальняя память. − Много-много лет назад, в свою первую самостоятельную поездку, я тоже поднялся на крышу, чтобы сделать обход. И поскользнулся. Схватился за поручень… а он сломался. Я потерял равновесие, и меня понесло к краю… но я не свалился.       − Вас… кто спас? − тихо спросил жеребёнок.       Жеребец улыбнулся, и его взгляд, казалось, видел не тёмную скалу за бортом, а что-то другое.       − Или что-то?       − Неужели… чудо? Или…       − Ангел?.. М-м-м… Всё может быть. − тот многозначительно покачал головой и, не развивая тему, спустился по ближайшей лестнице с крыши.       − Постойте! Постойте! − жеребёнок устремился за ним, стараясь не отставать, цепляясь за холодные перила. − А разве ангелы существуют? И если да… вы его видели?       − Нет, сэр. − голос кондуктора донёсся снизу. − Но порой «увидеть» — значит «поверить». А иногда… иногда самое важное в этом мире мы не можем разглядеть.       Легким движением магии дверь в первый вагон распахнулась. Внутри было темно, пахло пылью, старым деревом и металлом. Пространство было загромождено ящиками и тюками, нагромождёнными в хаотичном порядке.       Пони пропустил жеребёнка вперёд, а сам закрыл дверь, отрезав вой ветра. Тишина, нарушаемая лишь равномерным стуком колёс, стала почти оглушительной.       − Не волнуйся. Темно будет не везде. Только эти два багажных вагона такие.       − Да я… я не беспокоюсь. − соврал жеребёнок, вглядываясь в смутные очертания ящиков.       − Похвально.       Они двинулись вперёд по узкому проходу между грудами. Кондуктор шёл уверенно, не обращая на них особого внимания. Жеребёнок же шёл за ним, полностью погружённый в свои мысли, пытаясь переварить хаос метели, льда, падений и чудесных спасений, который стал его новой реальностью.       − О чём думаешь, друг мой? − вдруг спросил кондуктор, не оборачиваясь.       − А? Что?       − Такая поникшая голова бывает у тех, кто о чём-то очень сильно сожалеет. Разве я не прав?       − Я… я уже ничего не понимаю. − выдохнул жеребёнок, и это была чистая правда.       − То есть?       − Знаете… вроде бы мне было тяжело. Всё казалось таким мрачным, таким несправедливым. Казалось, что весь мир против меня. А теперь… на душе так… словно я сделал что-то очень плохое сам. И сожалею. Но я же ничего не делал!       − Да. Всех, порой, посещает это чувство. Имя ему — Совесть. − тихо сказал кондуктор.       − Но разве она может возникать у тех, кто ничего плохого не сделал?       Жеребец уже подошёл к дальней двери, ведущей в следующий вагон. Он остановился и обернулся. Его взгляд, освещённый теперь лишь слабым светом с той стороны двери, на мгновение скользнул по грудам безмолвных ящиков, а затем вернулся к жеребёнку. В том взгляде было нечто глубокое, понимающее.       Кондуктор не стал больше спрашивать. Он лишь мягко улыбнулся, как будто ответ уже был где-то здесь, в этой темноте, между ними. И открыл дверь.       Следующий вагон был чем-то совершенно иным. Он не был тёмным — его освещал призрачный, мерцающий свет гирлянд, но это лишь подчёркивало странность происходящего. Это была настоящая головоломка, лабиринт из забытого детства.       Куча игрушек и странных кукол — пони, драконы, бесформенные плюшевые звери — лежала на сиденьях, висела на потолке на тонких верёвочках, сплетаясь в причудливые гроздья. Они смотрели на него стеклянными или потускневшими глазами. Самое главное, что бросилось жеребёнку — они были очень, очень старыми. Краска облупилась, мех вылез, у некоторых отвалились конечности.       − Ах, печальная картина… − голос кондуктора прозвучал тихо, с ноткой грусти. – Осторожно. Старайся не наступать на них.       Они пробирались между рядами, и жеребёнок невольно вглядывался в каждое изделие, чувствуя странный холодок в груди.       − Чьи это? И… зачем они здесь?       − Это игрушки бывших детей. − ответил кондуктор.       − Бывших?       − Да. Хотя я тебе соврал. Тут не совсем оставленные. Тут — брошенные, потерянные, сломанные, забытые. Всякие разные. Порой смотришь на них и ужасаешься, насколько жесток и равнодушен мир бывает к этим маленьким созданиям…       Жеребёнок невольно подошёл к одной фигурке, лежавшей на сиденье, и поднял её. Это был маленький пони-рыцарь в когда-то блестящих доспехах. Теперь краска выцвела, а пластиковый меч был сломан пополам. В сердце жеребёнка кольнуло смутное воспоминание. У него, кажется, в детстве был подобный. Любимый. Неужели столько времени прошло, что он забыл о нём?       − …А если говорить о том, зачем они здесь, то мы их собираем и везём на реставрацию. − продолжал кондуктор, пробираясь дальше. − Их там чистят, чинят, распутывают, приводят в порядок. Возвращают обратно, чтобы они вновь заиграли красками, радуя детей. И в целом — мир. Это называется «вернуть в оборот»… и «дать жизнь вновь». Да, звучит грубовато, но, как по мне, самое точное.       Жеребёнок всё ещё рассматривал игрушку в копыте, пока кондуктор возился с очередной дверью в конце вагона, которая, судя по всему, заела.       − Ах, заклинило… Подожди немного, сейчас…       Раздался громкий, металлический ЩЕЛЧОК.       Жеребёнок повернул голову. Кондуктора не было. Дверь была закрыта. Он остался один в этом молчаливом царстве брошенных вещей.       Сердце застучало тревожнее. Он медленно пошёл к выходу, осматриваясь, надеясь найти объяснение. Может, кондуктор вышел через другую дверь? Там, впереди, за следующим переходом, виднелся свет…       И вот, минуя пару висящих, раскачивающихся кукол, ему на плечо что-то мягко упало. Что-то лёгкое. Кукла — автоматически подумал жеребёнок.       − Ты такой же, как и я, мой друг. − проговорил прямо у него за ухом хриплый, скрипучий шёпот, будто давно не смазанный механизм.       Жеребёнок медленно, с леденящим ужасом, повернул голову.       На его плече сидело копыто странной старой куклы-пони в синей, выцветшей кофточке и стоптанных ботиночках. На секунду жеребёнку показалось, что она ужасно, до жути похожа на него самого.       − Я — КЛЮШ! − внезапно выпалила кукла, её тряпичный рот неестественно дёрнулся. Она прыгнула с плеча на его грудь, отчего тот потерял равновесие и отступил назад. Кукла, болтаясь на невидимых верёвочках, продолжала дёргаться, её голос становился громче, пронзительнее, пародируя детский, но с гнусавой нотой. — ФОР-ГОН КОН-КЛЮШ! Волшебная страна! Селестия! Этот поезд! Да вообще всё в этом мире — сплошное надувательство! Всё это глупый-глупый сон, в котором ты застрял!       Жеребёнок в ужасе глянул вверх, в полутьму под потолком. И там, среди переплетения верёвок и тряпичных конечностей, он увидел его. Того самого серого незнакомца, высунувшегося из проема в крыше. Он дергал за ниточки, и его лицо было искажено той же ехидной, безумной усмешкой, а слова выкрикивал за куклу.       − Да, я тебя знаю… Прекрасно знаю! − орала кукла, её стеклянный глаз сверкал в свете гирлянд. − Ты разочаровался! Разочаровался в этом мире! Во всём! Ты РАЗОЧАРОВАЛСЯ!       Последнего напора, этого прямого, болезненного удара в самое сердце его боли, мальчик не выдержал. Он с диким криком отшвырнул куклу и кинулся бежать прочь, огибая, сбивая, отбрасывая наваленные игрушки. За ним, эхом отражаясь от стен, неслись слова, которые теперь звучали уже голосом самого незнакомца, смешавшимся со скрипом кукольного механизма: «Разочаровался!» «Глупо!» «Надувательство!» «Ты! Ты во всём виноват!»       Последняя фраза прозвучала как удар копытом в грудь. Она была чудовищно несправедливой и оттого — невыносимо болезненной.       Слепой от паники и слёз, жеребёнок со всей силы ударился в следующую дверь плечом, отскочил, опомнился и начал дёргать за ручку.       Дверь с протестующим скрипом распахнулась. Он перескочил за неё, затем через следующую, ведущую в следующий вагон, и с размаху захлопнул её за собой, прислонившись спиной к холодному дереву, пытаясь перевести дух. Эхо преследующих криков всё ещё звенело в ушах.       Тяжёлое дыхание постепенно утихло, выровнялось. В тишине, нарушаемой лишь мерным стуком колёс и далёким гулом ветра, прозвучал тихий, сломленный шёпот:       − Я… я… я хочу домой. Я был не прав. Прошу… Я хочу проснуться. Я всё понял. Правда… правда…       Он опустил голову, зажав уши копытами, как будто мог таким образом стереть всё пережитое.       И только тогда, подняв взгляд, он обомлел.       Вагон, в котором он находился, был совершенно пустым. Не было ни сидений, ни фонарей, ни ковров — лишь голые деревянные стены и пол, освещённый каким-то внутренним, мягким сиянием. Но не это заставило его сердце застыть.       Впереди, где должна была быть стена или дверь, зиял огромный, во всю ширину вагона, арочный проём. Сквозь него был открыт вид прямо в ночь. И там, на самом краю, спиной к нему, спокойная и величественная, сидела та, кого он меньше всего ожидал увидеть, но кого, кто, наконец, оправдал сумбурность и хаос происходящего.       Принцесса Луна.       Теперь он мог точно убедиться — он спит. Но тогда возникал жгучий вопрос: зачем Принцесса Ночи подарила ему такой кошмар? В наказание? В нравоучение? Но что гадать? Монарх вряд ли будет долго ждать того, из-за кого произошел весь этот сыр-бор.       Он медленно поднялся и так же медленно пошёл вперёд, стараясь не спугнуть тишину и не разбить хрупкую иллюзию. Казалось, за этим моментом должно стоять что-то ещё. Что-то потаённое, что разрушит все его последние ожидания.       − П… Принцесса? − робко обратился он, подойдя почти вплотную.       Она повернула голову. И он увидел, что перед ним не совсем та Принцесса Луна, которую он знал по легендам и редким официальным портретам. Да, это была она — тот же силуэт, тот же рог, те же крылья. Но вместо сурового, отстранённого величия на её лице была простая, тёплая, почти материнская улыбка. А вместо роскошных звёздных одеяний и диадемы на ней была простая, немного поношенная форма кондуктора и простая каска, слегка сдвинутая набок.       − Фэйф, я полагаю? − её голос был тихим, мелодичным, и в нём не было ни капли привычной ему торжественности или холодка.       − Д-да, Ваше высочество…       − Хм-хм. Не желаешь присесть? − она мягким движением крыла указала на пустое пространство рядом с собой на краю вагона.       Жеребёнок не мог отказать — то ли от остатков страха, то ли от охватившего его любопытства, что же подготовила ему судьба на этот раз. Он осторожно присел рядом, свесив копытца в пустоту.       Когда он обратил свой запутавшийся взгляд на Принцессу, то увидел, что она смотрит не на него. Её взгляд, полный безмятежности и глубокой задумчивости, был устремлён вперёд, в ночь. Он последовал за её взглядом.       Место, где они ехали, было пустынным и замерзшим. Казалось, они мчались по бескрайнему, спящему океану, скованному льдом. Не было видно ни берега, ни горизонта, только бесконечная, плоская равнина, уходящая во тьму. Рельсы, по которым шёл поезд, словно были проложены по самой глади этого заколдованного моря, уходя в звёздную даль.       Но небо… Небо было иным. Оно было не просто чёрным — оно было живым. Чистейшее ночное небо, усеянное тысячами, нет, миллионами звёзд, сияющих так ярко и так близко, будто до них можно было дотянуться копытом. Млечный Путь струился по нему сияющей, таинственной рекой. И среди этого великолепия плясали, переливаясь зелёными, сиреневыми и розовыми вуалями, тихие, величественные северные сияния.       Впервые за всё время, что он находился в этом странном путешествии, он забыл о своих проблемах. О страхе, о гневе, о чувстве вины. Хоть на секунду. Он просто смотрел, и его маленькое, измученное сердце наполнялось тихим, непривычным благоговением.       − Редко увидишь настолько яркие и насыщенные сны. − спокойно проговорила Луна, её голос сливался с шепотом звёздного ветра.       − Да… Яркий… Не забудешь такое. − тихо отозвался жеребёнок, всё ещё не сводя глаз с небес.       Луна медленно повернула к нему голову. В её глубоких, синих, как само ночное небо, глазах не было осуждения, лишь тихое внимание.       − Слышу грусть в твоём голосе. Поведай мне — чем ты опечален?       − А вы разве не знаете? − в его голосе прозвучала незлая, но усталая горчинка. − Вы же Принцесса. Вы всё знаете и умеете.       − Увы, мой маленький друг. − она мягко покачала головой, и её грива, мерцающая, как туманность, колыхнулась. − Принцессы не являются всесильными существами. Мы не можем знать всё, что творится в сердце каждого пони. Особенно, если это сердце закрыто.       − Конечно, утешайте меня этими словами. − он опустил взгляд на свои копыта, свесившиеся в пустоту.       Принцесса промолчала, её взгляд снова ушёл вдаль, к танцующим сияниям.       − По-твоему… я не только знала о твоей проблеме, но и специально подстроила этот сон для тебя, чтобы ты что-то понял? Чтобы наказать или научить?       − Вот именно! − он взглянул на неё, и в его зелёных глазах мелькнула старая обида. − Вы же способны на такое! Вы же Принцесса.       В ответ раздался лёгкий, серебристый смех, такой тихий и тёплый, что жеребёнок на мгновение смутился собственной горячности.       − Что я такого сказал?       − Ох, ничего смешного. − она улыбнулась, и в её улыбке была лёгкая печаль. − Хотя… Хотя отвечу честно. Это и приятно, и грустно — слышать, что наши подданные считают нас всесильными… Даже если это — самая большая ложь на свете.       − Разве?       − Да. Самая большая ложь. − её голос стал серьёзнее.        − Но разве… разве не этим вы занимаетесь? Поднимаете луну и… приходите во сны, чтобы помочь пони избавиться от кошмаров? Вы способны на удивительные вещи!       − Отчасти это так. − согласилась Луна. − Но я не «избавляю» пони от кошмаров. Я не могу просто взять и стереть его, как ластиком. Это было бы… нечестно. И бесполезно.       Жеребёнок запутался.       − Я хочу сказать, что я помогаю пони самим справиться с кошмаром. Даю им инструменты, подсказываю путь. Но пройти его они должны сами.       − Разве… разве это не одно и то же?       − Отчасти… Но в этом есть огромная разница. − она посмотрела на него так пристально, что ему стало не по себе. − Одно — убрать проблему. Другое — научиться её решать. Первое делает тебя слабее. Второе — сильнее.       Он молчал, переваривая это.       − То есть… вы не создавали этот… этот ужас… но и не пытались просто его убрать… Зачем вы здесь тогда? − его голос стал тише, полным искреннего недоумения. – вы хотите мне дать совет?       − Хм… − Луна задумалась. – Позволь, для начала, поинтересоваться: что заставляет тебя думать, что это был именно кошмар?       − Как это «что»? − жеребёнок искренне удивился. − Все эти испытания, падения, ледяная вода, этот… этот сумасшедший пони с куклой! Его страшные намёки… Разве это не самые настоящие кошмары? Разве это не сплошной страх?       − Да. − просто согласилась Луна. − Страх присутствовал. И боль. И отчаяние. Это были части твоего путешествия.       − Тогда в чём заключается ваш вопрос? − он уже почти не сердился, а просто не понимал.       Луна наклонилась к нему ближе.       − Мой вопрос в другом, маленький Фэйф. Я хотела узнать, что именно тебя напугало больше всего. Не как было страшно, а что пугало тебя в этой буре.       Жеребёнок хотел снова ответить, но слова застряли в горле. Он остановился, потому что внезапно осознал: его первый ответ будет неправдой. Но почему? Разве его не пугали все эти вещи? Поезд? Неизвестная страна? То, что мир, как ему казалось, стал сплошным надувательством, таким же обманчивым, как этот сон? Непонятным, как этот сон… и страшным… как этот сон.       − Я…       − Можешь не говорить. Я всё понимаю. − тихо сказала Луна.       − Правда? − он взглянул на неё с удивлением. − А говорили, что не всесильны. Мысли-то читаете?       − Это, скорее, опыт, нежели сила. − её губы тронула лёгкая улыбка. − И опыт мне подсказывает, что ты только на полпути к полной правде. Есть страх, но за ним прячется что-то ещё.       − Правде? То есть… есть что-то ещё, кроме того, что я просто боюсь всего, что происходит вокруг?       − Все мы боимся, когда вокруг происходит что-то непонятное и неконтролируемое. − мягко сказала Луна. − Это нормальная реакция, особенно для ребёнка, чьё сердце ещё помнит мечты о простом, ясном и прекрасном будущем.       − Получается, все детские мечты и желания… ничто?       − Нет, маленький пони. И да, и нет. − она покачала головой. − Порой… порой именно детские мечты и становятся семенами того прекрасного будущего, которое мы потом видим. Мир не безгрешен, это правда. Всем угодить нельзя. Но нам приходится в нём жить и пытаться делать его лучше, потому что иначе — никак. А мечты… они дают нам силы для этого.       − А если… − он запнулся, подбирая слова. − Да, я хочу сказать, что ваши слова… они… Как это слово…       − Правдивы?       − Точно! Но просто… − он вздохнул. − Просто сложно в них поверить, когда вокруг тебя всё происходит совершенно иное. Когда всё…       − Рушится, да?       Пони кивнул, и в его глазах Луна увидела отражение давно знакомой ей боли — боли первого серьёзного разочарования в мире.       Кобылица плавно поднялась на ноги и направилась внутрь пустого вагона. Жеребёнок, будто на верёвочке, подскочил и помчался следом.       − Куда вы идёте?       − Выполнять свою работу. − она остановилась в самом центре вагона, где лунный свет из проёма падал ровным кругом. Она указала копытом на пол напротив себя. − Садись.       Он послушно сел, скрестив передние копытца.       − Сны, − начала Луна, и её голос приобрёл мерный, почти певучий тон. − это не просто сказки, которые сознание придумывает для забавы. Это язык. Язык внутренней души. Того, что она чувствует, боится, предвидит… и пытается высказать тем способом, который может понять разум — через образы, метафоры, символы.       − И… и что же мне хочет сказать мой сон?       − О-о-о. − протянула Луна, и её глаза засияли, как две далёкие звезды. − Он говорит о многом. За то время, пока я наблюдала со стороны, я увидела в нём множество возможных смыслов. Но истинный, единственно верный смысл… Сможешь понять только ты.       − Я? − он широко раскрыл глаза.       − Да. Только ты один. Я же… − она склонила голову. − Я лишь могу быть твоим проводником. Помогать тебе расшифровывать знаки. Но для этого мне нужна твоя помощь. Доверься мне.       Жеребёнок поёжился, не зная, справится ли он с такой сложной, взрослой задачей. Но в глазах Принцессы не было давления, только терпеливое ожидание и тихая уверенность. И он почувствовал, как где-то глубоко внутри рождается маленькая, твёрдая решимость. Он кивнул.       − Отлично. − её улыбка стала чуть шире. − Тогда давай начнём с самого начала. Не торопись. Просто расскажи мне обо всём, что помнишь. Обо всём, что случилось с тобой здесь. С самого первого момента. Каждую деталь, которую удержала память.       Жеребёнок почесал затылок, собирая мысли в кучу. Он начал с самого начала: пробуждение на крыше, холод, паника. Встреча со странным незнакомцем у костра. Безумную гонку по крышам и прыжок в неизвестность. Разговор с доверчивой девочкой-машинисткой. Отчаянное нажатие на тормоз. Появление кондуктора, ледяное ущелье, падение и чудо спасения. Золотой билет. Страшную куклу и голос незнакомца, бросавшего обвинения. И наконец — пустой вагон и встречу с ней, Луной.       − …И вот я здесь. Сижу с вами. − закончил он, чувствуя странную опустошённость после такого пересказа.       Луна, не отрывая своего глубокого, внимательного взгляда, слушала, лишь изредка кивая.       − Очень хорошо. Я услышала тебя. А теперь ответь мне на вопрос: по твоему мнению, кто были эти пони?       − Незнакомец, девочка, кондуктор? Ну… я не знаю. Они мне не знакомы в жизни.       − Я не говорю о знакомствах. − мягко поправила Луна. − Я говорю о символах. Они что-то символизировали в твоём сне. Попробуй подумать. Что они могли означать? Какими они были?       Пони снова погрузился в воспоминания, но теперь уже не как в историю, а как в набор образов.       Незнакомец: Странный земнопони, который на первый взгляд кажется добрым, даже заботливым, а на деле оказывается чудаковатым, непредсказуемым и пугающе таинственным. Он то помогает, то смеётся, то пугает. Непонятно, что он пытался сказать — то ли утешить, то ли запутать ещё больше.       − Таинственный, странный… Готовый сказать, что всё просто, даёт тебе шанс, но ты никогда не можешь знать, что на самом деле у него на уме… Незнакомец… Что это может быть?       − Ты словно описываешь будущее. − тихо сказала Луна.       − Будущее? − жеребёнок удивлённо поднял бровь.       — Да. Когда мы о чём-то мечтаем, будущее кажется нам ярким, добрым, полным возможностей. Оно как бы говорит: «Вот, я дам тебе всё, что захочешь!» − её голос на мгновение стал похож на голос незнакомца. − Но на самом деле будущее всегда остаётся загадкой. Оно не злое и не доброе само по себе. Оно просто… есть. Оно не пытается специально навредить или помочь. Оно — как тот незнакомец на крыше — лишь готовит тебя. Готовит ко всему, что может случиться: и к хорошему, и к плохому, и к очень странному. Оно даёт тебе «билет» (возможность), «одежду» (защиту), но и бросает в метель (испытания), чтобы ты научился идти.       Жеребёнок молча кивнул. Эта мысль была странной, но в ней чувствовалась своеобразная правда. Он перешёл к следующему образу.       Девочка: Та, что верила во всё безоговорочно. Для неё всё было сказкой, чудесным приключением.       − Легковерная, добрая, но обидчивая. − сказал он. − Она давала простые ответы, которые в той страшной ситуации казались… глупыми. Неподходящими.       − Хм. − Луна слегка склонила голову. − А это очень похоже на прошлое. На то, каким ты был раньше.       − И в чём же тут прошлое? − спросил он, всё ещё не понимая до конца.       − Представь себя маленьким-премаленьким. − начала Луна, и её голос стал совсем тёплым. − Тогда мир казался простым и ясным. Взрослые говорили — ты верил. Сказки были правдой. Если тебе говорили, что поезд везёт в волшебную страну — ты верил, не сомневаясь. Это и есть прошлое в твоём сне. Оно не делает ничего плохого. Оно просто напоминает тебе о том, во что ты когда-то верил. О той простой правде, которая была у тебя раньше. А теперь, столкнувшись с трудностями, ты смотришь на эти простые ответы и думаешь: «Разве это может быть правдой? Это же наивно!» Прошлое не врёт. Оно просто показывает тебе, как ты изменился. Оно даёт тебе выбор: оттолкнуть эти простые верования как глупость… или попытаться найти в них что-то ценное, что ты, возможно, утратил.       Жеребёнок сидел, широко раскрыв глаза. Всё вдруг начало складываться в удивительную, пугающую и прекрасную картину. Он посмотрел на Принцессу, ожидая продолжения.       − Думаю, ты уже мог догадаться, что мог значить кондуктор? Я права? − спросила Луна, и в её взгляде была подсказка.       Жеребёнок задумался. Кондуктор… Тот, кто проверял билеты, обеспечивал порядок, действовал по правилам, но в кризис был готов на риск. Кто вёл поезд сквозь хаос.       − Настоящее? − неуверенно предположил он.       − Правильно. − кивнула Луна. − Настоящее — это как кондуктор в долгом путешествии. Оно следует маршруту (правилам, распорядку дня), проверяет твои «билеты» (твои решения, права и обязанности). Но когда случается шторм — ледяное ущелье или треснувший лёд — настоящее требует от тебя действий. Оно не может просто ждать, как мечтательное прошлое, или загадывать, как таинственное будущее. Оно говорит: «Держись!» или «Тормози!», и ты должен слушаться. Настоящее — это то, что происходит с тобой прямо сейчас, и от тебя зависит, как ты с этим справишься.       − Хорошо. − прошептал жеребёнок, чувствуя, как пазл складывается. − Мы разобрались. Прошлое, настоящее, будущее… Но что они вместе хотят мне показать? В чём смысл всего этого… пути?       − Ты у меня спрашиваешь? − мягко улыбнулась Луна.       − А… точно. − он смутился. − Это мой сон. Я должен сам понять.       − Хм-хм. Ничего страшного. Просто ответь мне честно, прямо сейчас, не думая слишком долго: Что ты понял из всего этого? Что осталось у тебя внутри после всех этих прыжков, страхов и встреч?       − Честно? − он посмотрел на свои копыта.       − Самое честное, что у тебя на душе.       Глубокий вдох. И слова, которые он твердил во время всего пути, вырвались наружу:       − Я… я хочу домой. Я… мама… она… Да, она мне тогда сказала много обидного… Я… я обиделся на неё. Обвинил её во всех своих проблемах. И убежал. Думал, что смогу всё сделать правильно, по-своему… что смогу найти своё счастье где-то ещё, без них… Но пройдя через всё это… я просто испугался. Испугался, что на самом деле… я боюсь остаться один? Боюсь, что они и правда меня больше не любят?       − Это очень близко к правде. − тихо сказала Луна. − И очень честно. Но, как мне кажется, это не самый глубокий слой. Не конечная станция.       − Разве? − в его голосе прозвучала растерянность.       − Да. Я вижу. Ты чувствуешь вину за побег, и это правильно. Но под этой виной живёт старая, детская вера в то, что мир — и особенно твоя семья — против тебя. Я не говорю, что эта вера неправильна. Боль — она всегда права в том, что чувствует. Желание вернуться и извиниться — это прекрасно и мужественно. Убегать из дома, когда тебе страшно и больно — не лучший выбор, но понятный для жеребёнка.       − Тогда что же я сказал не так? Что это, если не страх одиночества?       Луна наклонилась к нему чуть ближе, и в её глазах отразилась вся глубина тысячелетнего понимания страданий.       − Дело не в страхе остаться одному, маленький Фэйф. Дело в страхе совершить ошибку. В ужасе перед тем, что своим побегом ты сделал всё только хуже, безвозвратно сломал что-то важное. Так же, как, по-твоему, поступили твои родители своим решением. Ты боишься той же неизвестности, что ждала тебя в ледяной ночи на крыше поезда. Ты боишься снова поверить — в чудо, в доброе слово, в то, что всё может наладиться. Потому что самое большое чудо твоего детства — твоя целая, счастливая семья — уже было однажды «разрушено» в твоих глазах. И теперь ты думаешь: «А вдруг и это обещание, эта новая надежда — тоже обман? Вдруг она снова рассыплется, как лёд под колёсами?»       Жеребёнок смотрел на неё, и слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец, беззвучно потекли по щекам. Она назвала его самый глубокий, самый запрятанный страх.       − Вы… вы знаете об этом? О разводе? О переезде? − едва слышно спросил он.       Луна тихо кивнула. Её взгляд был полон безмолвного сочувствия, в котором не было ни капли жалости — только понимание.       − Я вижу много снов, маленький пони. И в некоторых из них — одна и та же боль. Боль расставания, боль, когда знакомый мир внезапно раскалывается надвое. И я знаю, что это не конец света. Это просто очень, очень трудная станция на пути.       − А вы… − жеребёнок колебался, глотая комок в горле. − А вы знаете… что случилось на самом деле?       Луна чуть скривила морду в лёгком, печальном недоумении.       − Я… я не знаю всех причин. − признался он, прежде чем она успела ответить. − Мне все говорят уклончиво, непонятно. Мама говорит одно, бабушка — другое… Порой кажется, что взрослые делают что-то только ради того, чтобы сделать. Без внятной причины. И от этого ещё страшнее.       Луна озарилась глубоким пониманием. В её глазах мелькнула тень сожаления.       − Теперь мне всё стало ясно. Как же я раньше не догадалась… И… нет. Я не знаю, что конкретно случилось между твоими родителями. Я вижу только твою боль от последствий.       − Оу… − он опустил голову, разочарованный.       − Но. − продолжила Луна мягко. − я могу попробовать понять. Вместе с тобой. Иногда истина скрыта не в словах, а в том, что мы видели своими глазами, но боялись признать.       − А вы сможете? − в его голосе снова зазвучала надежда, маленькая и хрупкая.       − Мы это можем проверить. Ты хочешь этого?       − Больше всего на свете.       В ответ Луна кивнула. Её рог озарился мягким лунным сиянием, и стены пустого вагона вдруг ожили. Окна, которых раньше не было, засветились изнутри, и на них, словно на волшебных экранах, начали мелькать сцены — живые, дышащие, разноцветные воспоминания самого жеребёнка.       − Вау…       − Давай взглянем на них вместе. − предложила Луна, и они подошли к первому «окну».       На нём они — мама, папа и маленький Фэйф — сидели за большим кухонным столом, залитые вечерним солнцем. Они что-то обсуждали, смеялись, папа нежно поправлял гриву малышу. Картина дышала таким теплом и безопасностью, что у жеребёнка снова сжалось сердце от тоски.       На следующем окне он с мамой гуляли по яркому магазину игрушек, и она с улыбкой показывала ему нового рыцаря.       На третьем — он сидел на могучих плечах отца в парке, и оба заливались беззаботным смехом под тёплым солнцем. Мир был цельным и идеальным.       − Как я скучаю по папе. − вырвалось у него, голос дрогнул.       − Вы с ним были очень дружны, правда?       − Очень. Маму я тоже люблю… Но папу — больше. Он был… моим героем.       − Понимаю. − кивнула Луна, и в её понимании не было упрёка. − Что же случилось дальше… Давай посмотрим.       Она мягко направила его взгляд к следующему, более тёмному «окну».       И там случилось то, что перевернуло всё. Кухня. Та же самая, но теперь — ночью. Освещение было резким, неестественным. Посуда разбросана по полу, стул опрокинут. Родители сидели поодаль друг от друга за тем же столом, но между ними будто пролегла ледяная пропасть. Лица были искажены болью и гневом. И самое ужасное — у мамы, в свете лампы, отчётливо проступал свежий, багровый синяк под глазом.       − Ужасно. − прошептала Луна, и её голос прозвучал как эхо вселенской печали.       − Вы… вы что-то поняли? − сдавленно спросил жеребёнок, не в силах оторвать взгляд от синяка на лице матери. Этот образ врезался в память, но был так страшен, что мозг закопал его глубоко-глубоко.       − Уже по этой одной картине я, хоть и поверхностно, могу судить о том, что случилось нечто очень тяжёлое. − сказала Луна, выбирая слова с предельной осторожностью. − Случилась не только словесная перепалка… Было применено физическое насилие. Твой отец… он… он ударил её.       Жеребёнок ахнул, будто получил удар сам. Нет. Этого не могло быть. Не его папа. Не его герой. Ведь тогда, в тот раз, когда он всё это увидел, ему сказали, что мама просто неловко упала, когда всё перевернулось и разбилось. Что синяк — от неудачного удара об угол стола. Ему сказали…       − И ведь… − голос Луны был тихим, как шёпот совести. − И ведь это, кажется, был только первый раз, правда? Первая трещина, которая позже превратилась в пропасть.       Жеребёнок замер. В его памяти всплыли другие, более туманные образы: приглушённые голоса за закрытой дверью, красные глаза мамы по утрам, внезапные уходы отца. Он всегда верил объяснениям. Но теперь…       − Кажется… да. − прошептал он, и мир вокруг него снова закачался. − Это был первый раз, когда они… так поссорились… Хотя я всегда думал, что всё случилось позже, как-то… сразу и беспричинно.       Следующие окна лишь подтверждали страшную догадку Принцессы. Картины становились всё яснее и всё хуже. Ссоры, синяки (теперь уже не только у мамы), хлопанье дверей, ночи, полные приглушённых рыданий. И самое страшное — окно, где отец просто не пришёл домой. А на утро жеребёнок получил тот самый простой, сокрушительный ответ: «Папа уехал. Надолго. И, возможно, больше не вернётся». Не «мы поругались», а «он нас бросил». Мир рухнул окончательно.       Луна видела, как малыш смотрит на это, его маленькое тельце напряжено до дрожи.       − Ты в порядке, малыш? − тихо спросила она.       − Да. − он шмыгнул носом, отчаянно пытаясь быть сильным. − Я в порядке.       Доверившись его словам (хотя в её глазах читалась глубокая тревога), они двинулись дальше.       Новая картина. Он прибегает домой после школы, а мама судорожно собирает вещи в коробки. Комната, знакомая до боли, наполовину опустошена.       − Мама? Что ты делаешь? − его голосок звучал испуганно.       − Ничего, моё солнышко. Мы… переезжаем. − ответила мама, не оборачиваясь. Её голос был усталым и плоским.       − Ты не знаешь, почему вы переехали? − спросила Луна, наблюдая за сценой.       − Мама мне мало что поясняла. − пожал плечами жеребёнок, уже взрослее на вид в этом воспоминании. − Но кажется… да, я слышал, это как-то связано с работой.       − А кем работает твоя мама?       − Ну… сейчас она работает в офисе какого-то большого здания. Бумаги там перекладывает. Но раньше… раньше она очень любила шить. Хоть она и земнопони, у неё получались самые красивые и мягкие на свете покрывала и скатерти. Все гости и покупатели восхищались.       − Я тебе верю. Но… почему она сменила род занятий?       − Я не знаю. − он потупился. − Но… но я точно уверен, что она очень устаёт после новой работы. Иногда так, что даже ужин не готовит. И мне кажется, ей это совсем не нравится.       − Ясно… А переехали вы почему?       − Ну… как она выразилась ― «нам будет лучше в большом городе». Да и там была бабушкина старая квартира, в которой давно никто не жил.       И вот окна становились всё мрачнее. Новый город был серым и чужим. Квартира пахла пылью и одиночеством. Мама возвращалась поздно, её глаза были пустыми. Она начала… пить. Сначала по праздникам, потом — просто так. Бутылка стала появляться на столе всё чаще. А отца, того, кого он так любил и по кому так тосковал, не было и в помине. Его образ постепенно стирался, замещаемый гневом матери и собственным чувством вины, которое он ещё не осознавал.       И вот — последнее окно. Самое свежее, самое болезненное. Та же самая серая квартира. Жеребёнок, теперь уже точно тот самый, что сидит в поезде, нерешительно подходит к маме, которая сидит на диване с уже полупустым стаканом.       − Мама?       − Чего тебе? − её голос был хриплым, отстранённым.       − Я… я хотел тебе кое-что сказать.       − Говори.       Он сделал шаг вперёд, собрав всё своё мужество.       − Мне кажется… мы здесь не счастливы.       Она криво, почти с усмешкой, повернула к нему голову. Её взгляд был мутным.       − С чего ты это взял? Мы в большом городе. Мечты сбываются. У нас всё хорошо. Все счастливы.       − Но… но мне здесь не нравится! − вырвалось у него. − И… и я вижу, что тебе тяжело. Ты всё время устаёшь.       − Нет, тебе кажется.       − И работа тебе не нравится! Ты сама говорила!       − Очень даже нравится! − она отрезала резко.       − Ты много пьёшь! − наконец выкрикнул он то, что боялся сказать. − Ты меня пугаешь!       Тишина повисла на секунду, а затем взорвалась.       − ХВАТИТ! − она рявкнула, вскакивая. Стакан упал на пол. − У нас всё прекрасно! Услышал? Прекрасно!       − НЕТ! − закричал он в ответ, и слёзы брызнули из его глаз. − Нам очень плохо! Мы живём там, где не хотим! Ты делаешь то, что не хочешь! И папы с нами нет!       − Не говори о нём! − её голос стал опасным, низким.       − Почему?! Что он плохого сделал нам?!       − Он плохой пони! Плохой! Просто поверь мне!       − Поверить?! − его собственный крик сорвался в истерику. − Я устал верить! Мне очень тяжело! Я не могу так больше!       − Тебе тяжело? − её лицо исказила гримаса горькой, несправедливой ярости. − Думаешь, МНЕ не тяжело?! Я работаю сутками на пролёт на работе, которая мне противна, чтобы ты! Да, чтобы ты жил сыто и спокойно! А ты что? Ты жалуешься, что мы живём не так, и что дорогого папочки нету! Хватит жить мечтами! Повзрослей уже, пойми — жизнь сурова! Она ломает всех!       − Нет… ты лжёшь! − он рыдал уже безудержно. − Ты… ты постоянно мне лжёшь! Это из-за тебя папа ушёл! Из-за тебя мы тут оказались!       И тогда в её глазах вспыхнула та самая, самая страшная искра — желание ранить в ответ, переложить свою невыносимую боль.       − Ты, неблагодарная козявка! − прошипела она, и каждый звук был как удар хлыста. − Я тебе — всё! А ты — всё меня обвиняешь! Знаешь что? Ты. Ты во всём виноват! Если бы не ты, я могла бы уйти от него сразу! Я бы не держалась из-за тебя! Ты испортил мне жизнь! Ты испортил себе жизнь! Ты во всём виноват! И поверь — никто, НИКТО не исправит твою проблему. Даже треклятые принцессы!       Картина оборвалась на том, как жеребёнок, захлёбываясь слезами и этим чудовищным, несправедливым обвинением, развернулся и в панике убежал прочь из комнаты, из квартиры, из этого кошмара — прямо на улицу, в ночь.       В вагоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами маленького пони, который снова переживал эту сцену, теперь уже понимая её весь ужас до конца.       Луна не стала говорить. Она просто мягко, но крепко обняла дрожащего жеребёнка своим большим, тёплым крылом, укрывая его от холода воспоминаний. Она стала тихим островком безопасности в этом море боли.       − Пр-при… принцесса. − захлёбывался он, уткнувшись мордочкой в её мягкую шерсть. − Скажите мне… она… она правда так думает? Что я во всём виноват?       − Нет. − твёрдо, но беззвучно прошептала Луна прямо ему в ухо. − Она так не считает. Ни одна настоящая мать так не считает.       − Тогда почему… почему она мне такое сказала? Что я сделал не так?       − Ты не сделал ничего плохого. − её голос был тихим, но в нём звучала несокрушимая уверенность. − Абсолютно ничего.       − Тогда… получается, это она… − он не решался договорить.       − Это сложно объяснить. − Луна подбирала слова, которые не ранили бы его ещё сильнее, но и не лгали. − Иногда взрослые… да, совершают большие, страшные ошибки. И иногда, когда им самим невыносимо больно и страшно, они, вместо того чтобы просить о помощи, начинают искать того, кто «во всём виноват». Кого можно обвинить в своих бедах — будь то далёкие принцессы, судьба… или самые близкие. Она сказала это не потому, что так думала. Эти слова выскользнули на волне эмоций, подкреплённых усталостью, отчаянием и… раскрепощением от спиртного. Развод, переезд, ненавистная работа, одиночество… И тут ещё ты, её самое дорогое существо, говоришь то, о чём она сама боится думать: что вы несчастливы. Это стало последней каплей. Она сломалась и выплеснула наружу всю свою боль, всю свою беспомощность, направив их на тебя. Несправедливо. Ужасно. Но не из-за тебя. Из-за её собственной боли.       − Но зачем… − его голос был едва слышен. − Зачем она всё это скрывала? Почему она не сказала правды? Считала меня… недостойным её?       − Скорее всего, она отчаянно хотела уберечь тебя от этой травмы. − сказала Луна. − Она пыталась построить стену между тобой и всей этой взрослой грязью, жестокостью и несправедливостью. Новость о том, что брак держался лишь ради тебя… Это не упрёк. Это страшное признание её собственной жертвы. Она знала, как ты любишь отца. И знала, что его уход разобьёт тебе сердце. Она пыталась… как могла, пусть и неумело, сохранить для тебя хотя бы иллюзию целого мира. А потом… просто не справилась с грузом.       Жеребёнок поднял заплаканные глаза, пытаясь впитать эти слова.       − Возможно, случилось и то, что она просто не могла контролировать. − продолжала Луна. − Её искусство… оно было прекрасно, но, увы, не так востребовано и прибыльно, как работа единорогов на фабриках или в офисах. И когда исчез её основной заработок, платить за старую жизнь стало нечем. Оставался только один вариант — податься в большой город, где могут дать любую работу, лишь бы платили… Это, конечно, лишь мои предположения.       − Я… я понимаю. − прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало не отчаяние, а усталое принятие. − Это уже лучше, чем ничего. Хоть какая-то причина.       Он снова посмотрел на маму в последнем окне — измученную, злую, сломленную, но всё равно свою.       − Получается… я был прав? − спросил он тихо.       − И в чём же?       − В том, что мир вокруг… несправедлив ко мне?       Луна глубоко задумалась, глядя в звёздное небо за пределами вагона.       − Ты, в какой-то степени, прав. − сказала она наконец. − Ты — маленький жеребёнок. Ты был послушным и счастливым. И внезапно мир, а в нём — самые важные для тебя существа, всё разрушили, не дав внятного ответа. Это огромная травма. И она сильно искажает восприятие. Заставляет видеть злой умысел там, где его нет, и не замечать любовь там, где она прячется под слоями боли.       − Тогда я не могу понять. − снова нахмурился он. − В чём мой урок? Если он вообще есть? Что этот сон, этот поезд, должны были мне сказать?       Луна улыбнулась.       − Я бы сказала, что урок в том, чтобы понять одну простую и сложную вещь: мир всегда многогранен. За одной правдой скрывается другая. За грубыми, ранящими словами может прятаться самая сильная, но искажённая болью любовь. А за молчанием и утаиванием — попытка защиты, пусть и неуклюжая.       − Я всё ещё не понимаю до конца. − честно признался он.       − Тогда ответь мне. − мягко попросила принцесса. − До этого путешествия, до этой ночи… какое у тебя было главное чувство к матери?       Он не задумывался:       − Что она меня ненавидит. Что просто терпит, потому что я её сын. И что из-за неё всё плохо.       − А теперь? Что ты чувствуешь сейчас, глядя на неё со стороны?       Жеребёнок снова посмотрел на измождённое лицо матери в окне-воспоминании. Он увидел не злобу, а отчаяние. Не ненависть, а беспомощность. И тогда его снова залили слёзы, но на этот раз — другие. Не от обиды и страха, а от горького, щемящего понимания.       − То, что… что она любит меня. − выдохнул он, и слова будто обжигали губы. − Даже когда ей самой невыносимо тяжело. Даже когда она сломана. Она пыталась… пыталась быть сильной. Как мой отец раньше. И просто… не справилась. И мне её… так жаль. И… и я хочу домой. Не чтобы убежать, а чтобы… обнять её. И сказать, что я её люблю. И что нам не нужно притворяться сильными друг перед другом.       В ответ Луна лишь улыбнулась, растворяя магию. Волшебные окна-воспоминания затуманились и превратились в обычные стёкла вагона, отражающие внутренний свет. Через одно из них жеребёнок увидел что-то вдалеке. Что-то светящееся, яркое, как рассыпанная по горизонту горсть алмазов. Аккуратным движением он выбрался из тёплого объятия Луны и подошёл к самому краю, чтобы лучше разглядеть.       На горизонте, посреди бескрайней ледяной пустыни, словно мираж, сиял остров — нет, целая страна. Она процветала под небосклоном сияющих звёзд и небесных сияний, переливающихся красками самых невозможных оттенков. Именно так её и описывали.       − Невероятно. − прошептал он, заворожённый.       − Это правда. − отозвалась Луна, подходя и вставая рядом. − Они похожи на огни спасительного корабля, плывущего сквозь льды. На маяк.       − Принцесса, а что это за место на самом деле? Что за страна, которую нельзя описать, а только увидеть?       − Я могу лишь предположить. − сказала Луна, глядя вдаль вместе с ним. − Это интерпретация того места, куда бы ты хотел попасть. Места, где всё хорошо и правильно. Места, которое ещё не существует на карте, но уже живёт в твоём сердце как надежда. Его невозможно нарисовать, его сложно вообразить… но ты знаешь, что оно есть. Весь этот поезд, всё это путешествие… Оно вело тебя сюда. Так же, как в реальности мы все идём к лучшей жизни, даже если не знаем, как она выглядит.       − Странно получается. − задумчиво сказал жеребёнок. − Места нет… но поезд туда идёт. Поезд в «никуда».       − Получается, что так. − кивнула Луна. − Но разве «никуда» — это всегда плохо? Иногда «никуда» — это просто «ещё не где-то».       Они ещё долго молча смотрели на приближающиеся огни, пока не почувствовали, как поезд, набрав уверенности, начал плавно поворачивать, направляясь прямиком к этому сияющему берегу. Луна вдруг встрепенулась, вспомнив что-то.       − Точно! Можно твой билет?       − Мой билет?       − Да. Я же кондуктор. Не заметил? − в её глазах промелькнула знакомая, тёплая искорка.       Жеребёнок ухмыльнулся и, не раздумывая, вынул из потайного места золотую пластинку. Луна достала такой же приборчик, что был у предыдущего кондуктора, и принялась за работу. Её движения были не такими молниеносными, но невероятно точными и бережными. Каждый щелчок, каждый тихий звук будто вписывал в металл не просто буквы, а смысл.       Когда она закончила, то протянула билет обратно.       Теперь на нём, рядом с уже прорезанной буквой «В», чёткими, чуть неровными, но целыми сквозными дырочками было выбито целое слово:       «ВЕРИТЬ»       − Фэйф. − сказала Луна, и её голос звучал тихо, но с невероятной силой. − Всё, что с тобой случилось… Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти. Но помни: только ты, и никто другой, сможешь исправить положение в своей жизни. Только ты сможешь привести свой собственный «поезд» в то самое «никуда», которое окажется твоим «где-то». Жизнь не заканчивается на трудностях. Она только начинается с их преодоления. Я лишь надеюсь, что ты примешь то единственное, правильное для себя решение. И теперь я хочу спросить: могу ли я довериться тебе? Поверить в то, что ты справишься?       Он опешил. Принцесса. Ночное светило. Защитница снов. Она хочет довериться ему? Обычному, запутавшемуся жеребёнку, который только что рыдал у неё на плече? Способен ли он на такое?       − Я… я не знаю, принцесса. − честно признался он. − А вдруг я ошибусь?       − Ты не ошибешься, потому что я верю в тебя. И доказательство тому — не этот билет. Доказательство тому — ты сам. Тот, кто держит его в своих копытах.       В ответ Фэйф, движимый порывом благодарности, обожания и только что родившейся смелости, спонтанно подскочил и крепко обнял Принцессу за шею.       − Спасибо вам… За всё.       − Эй. − она мягко рассмеялась, обняв его в ответ. − Я ничего не сделала. Я лишь… немного подправила освещение на твоём пути. Дальше — ты сам.       И вот окружение начало меняться. Яркий свет волшебной страны впереди становился всё сильнее, заливая всё вокруг. Луна, её улыбка, её тёплое присутствие, сам поезд — всё начало растворяться, сливаясь в одну ослепительную, белую пелену тишины и покоя. Фэйф почувствовал, как сознание становится лёгким, а тело — холодным, будто его мягко укутали в свежие, утренние простыни.       Его глаза сами собой сомкнулись. Он не упал — он провалился. Провалился сквозь сон, сквозь ночь, сквозь ледяной ветер, в тёплые, глубокие воды пробуждения.