Fake love

Деньги кончились тихо, как будто их и не было никогда. Стив перерыл всё: карманы куртки, ящик стола, сумку, в которой лежали только старые чеки и пустая пачка сигарет. В кошельке лишь мелочью и смятый билет из метро. Он сидел на кухне в одних трусах, которые уже неделю не стирал, и смотрел, как свет от лампочки в холодильнике падает на банку пива с плесенью по краю. Запах внутри был кислым, тяжёлым, как дыхание после ночи без сна. Билли пришёл под вечер. Дверь скрипнула, впуская холодный воздух с улицы и запах мокрого асфальта, смешанный с табаком и чем-то металлическим. Он вошёл, не разуваясь, бросил куртку на пол. Скула опухла, под глазом свежий синяк, губа разбита, кровь уже засохла тёмной коркой. Он прошёл на кухню, открыл холодильник, выругался тихо, закрыл дверцу. Стив поднял взгляд. Желудок скрутило не от голода, а от вида Билли. — Что с лицом? Билли не ответил. Достал сигарету из пачки, прикурил от зажигалки, затянулся глубоко. Дым поднялся к потолку, зацепился за паутину в углу. Стив встал. Подошёл. Запах от Билли ударил в нос: пот, табак, кровь, что-то кислое, то ли страх, то ли похмелье. — Билли… кто это сделал? Харгров отвернулся к окну. Курил, молчал. Дым висел между ними плотной завесой. Стив взял его за руку осторожно, пальцы дрожали. — Пожалуйста. Скажи. Я не уйду. Не брошу. Просто… скажи правду. Билли докурил до фильтра, затушил о край стола. Посмотрел на Стива долго и устало. — Долг, — сказал он наконец. Голос ровный, почти без эмоций. — Я брал у ребят. На дозы. На пиво. На всё. Стив почувствовал, как пол качнулся под ногами. Он пошатнулся, сделал пару шагов назад и неуклюже осел на стул. — Сколько? — Много. — Сколько, Билли? Билли посмотрел ему в глаза впервые за весь разговор. В них не было злости, только усталость и что-то тёмное, как грязь на дне стакана. — Они знают адрес, — сказал он спокойно, как будто говорил о погоде. — Если не отдам завтра, то придут сюда. Стив почувствовал, как внутри всё леденеет. Он представил чужих людей в их квартире: грязные ботинки на полу, руки в карманах, глаза на Билли, потом на него. На него, который сидит в одних трусах, с синяками под глазами, с запахом пота и героина в волосах, с пустым холодильником. — Продай что-нибудь, — сказал Билли. Стив смотрел на него, не мигая. — Что? — Ноут. Куртку. Цепочку. Хоть что-то. Стив огляделся. Ноутбук на столе был старый, но живой, подарок от отца. Куртка в коридоре чёрная, тёплая, от мамы. Цепочка на шее серебряная, с крестиком, которую бабушка надевала ему, когда он был маленьким. Телефон он не трогал, в нём были сообщения от мамы, последнее «люблю тебя, сынок», фото с Билли, что сделано в первые в первые дни, на заставке. Телефон был последним, что связывало его с миром снаружи. — Нет, — прошептал он. — Это… Это невозможно… Билли подошёл, присел на корточки перед ним. Взял за руки, ладони холодные, пальцы в мозолях от зажигалки. — Если я не отдам, то они придут сюда. К тебе. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы они увидели тебя таким? Хочешь, чтобы они увидели нас? Стив закрыл глаза. Слёзы покатились по щекам, горячие, солёные. Он кивнул коротко и резко, как будто его ударили. На следующий день он пошёл в ломбард. Руки тряслись так, что он уронил ноутбук на прилавок. Оценщик посмотрел на него брезгливо: «Три тысячи. Больше не дам». Стив взял деньги, сунул в карман, вышел. На улице было холодно, ветер бил в лицо, но он не чувствовал. Только запах собственных подмышек и вчерашнего героина. Дома он положил купюры на стол. Билли взял их, пересчитал, улыбнулся криво. — Молодец. Я знал, что ты сможешь. Потом продал куртку. Потом цепочку. Он снял её сам, чувствуя, как кожа на шее холодеет без металла. В ломбарде цепочку взвесили, дали тысячу пятьсот. Он вышел, закурил, посмотрел на небо, серое, тяжёлое и заплакал. Не громко. Просто слёзы текли сами. Вернулся домой. Билли ждал с фольгой. Стив сел на пол, прижался к нему спиной. — Я стал грязью, — сказал он тихо. Билли обнял его, поцеловал в макушку. — Это не навсегда. Просто ещё чуть-чуть. Через три дня пришла посылка от матери. Коробка тяжёлая, пахнущая стиральным порошком и домом. Внутри: тёплый свитер, печенье, банка варенья, записка: «Сынок, держись. Я люблю тебя». И в конверте пять тысяч, аккуратно сложенные, с надписью «на всякий случай». Стив сидел на кухне, держал конверт в руках. Посмотрел на Билли, тот лежал на диване, курил, глядя в пожелтевший от дыма потолок. — Сколько? — спросил Билли, не поворачивая головы. Стив молчал. Потом встал, подошёл, положил конверт ему на грудь. — Пять. Билли взял деньги, пересчитал, кивнул. — Спасибо маме. Харрингтон молча развернулся и пошёл в ванную. Запер дверь. Открыл кран. Вода шумела, заглушая всё. Посмотрел в зеркало: худое лицо, ввалившиеся глаза, потрескавшиеся губы, шея голая. Без крестика. Без ничего. Сел на пол у унитаза, прижался спиной к холодному кафелю.  Слёзы текли по щекам. Он рыдал беззвучно, чтобы Билли не услышал. Руки тряслись. Тело билось в ознобе, как будто внутри сидел кто-то чужой и дёргал за нитки. Кожа пахла потом и героином, сладковато-горьким, тошнотворным. Он схватился за края унитаза, чтобы не упасть, и почувствовал, как пальцы скользят по грязи. Запах из канализации подползал снизу, смешивался с его собственным. Отвращение накатило волной, ком подкатил к горлу. Он наклонился над унитазом, но рвота не пришла, только сухие спазмы, как будто тело уже пустое внутри. В дверь постучали. — Принцесса? Ты там как? Стив вытер лицо рукавом, поднялся, подошел к раковине и умылся ледяной водой. Вышел. Харгров стоял в коридоре с фольгой. — Давай. Чтобы легче стало. Стив посмотрел на фольгу. Посмотрел на Билли, на его глаза, его руки, его всё. Кивнул. Они сели на кухню. Билли разложил фольгу на колене, аккуратно, как будто это был ритуал. Насыпал порошок, коричневый, комковатый, с мелкими белыми вкраплениями. Порошок пахнул химией, жжёным сахаром и чем-то металлическим, как старая монета во рту. Билли поднёс зажигалку снизу, пламя лизнуло фольгу, порошок зашипел, потёк, пар поднялся вверх густой, тяжёлый, с горьким привкусом. Он протянул трубку, скрученную из той же фольги, уже почерневшую от предыдущих раз. — Ты первый, — сказал Билли. Голос мягкий, почти ласковый. — Я после тебя. Стив взял трубку. Пальцы дрожали сильно. Он поднёс её ко рту, вдохнул медленно, глубоко, как будто пил яд, который обещал спасение. Горький дым заполнил лёгкие, обжёг горло, стек по пищеводу. Он задержал дыхание. Секунду, две, три. Потом выдохнул. Пар вышел серым, плотным, как туман. Тепло пришло не сразу. Сначала лёгкое покалывание в груди, потом волна, которая разливалась по венам медленно, вязко, как горячий мёд. Мышцы расслабились: сначала плечи, потом спина, потом ноги. Боль в суставах утихла, как будто кто-то выключил звук. Голова стала тяжёлой, но не от боли, а от покоя. Мир сузился: кухня, фольга, Билли рядом. Всё остальное, долги, мать, ломбард, пустой холодильник, отодвинулось, стало далёким, нереальным. Стив опустил голову на плечо Билли. Запах его кожи, табака, пота теперь казался родным, единственным настоящим. Он вдохнул глубже, прижался сильнее, как будто хотел влезть под кожу. — Я люблю тебя, — прошептал он. Голос хриплый, надломленный. Билли обнял его одной рукой, другой взял фольгу, поднёс к себе. Вдохнул свою порцию медленно, с наслаждением. Выдохнул, откинулся назад, прижал Стива к себе крепче. — И я тебя, принцесса. Мы вместе. Всегда. Стив закрыл глаза. Покой накрыл его полностью, тёплый, тяжёлый, как мокрое одеяло. Вина, стыд, отвращение к себе, всё утонуло в этом тепле. Он чувствовал только Билли: его дыхание, его сердцебиение, его запах. Всё остальное исчезло. Даже зеркало в ванной, где он только что видел своё отражение, чужое, грязное, сломанное, перестало существовать. Он доверял Билли так сильно, что это доверие жгло изнутри. Билли сказал «мы выкарабкаемся» — значит, выкарабкаемся. Билли сказал «это не навсегда» — значит, не навсегда. Билли был здесь, обнимал его, и это было единственным доказательством, что он ещё живой. Стив прижался губами к шее Харгрова там, где билась жилка. Поцеловал слабо, устало. Билли ответил, провёл пальцами по его волосам, запутался в них, как будто хотел удержать. — Мы вместе против всего, — прошептал Билли снова. Харрингтон кивнул еле заметно. Но внутри, под слоем покоя, что-то шевельнулось. Крошечная, острая игла. Трещина. Она уже была. И она росла. Но доза была сильнее. Она заглушила иглу, заглушила всё. Он закрыл глаза и позволил покою забрать его. Потому что без него оставался только он сам. Грязный, пустой, разбитый. А с Билли хоть что-то. Хоть иллюзия. Хоть на сегодня.