Fake love

Они лежали на кухонном полу. Холодном, грязном, усыпанном крошками и окурками. Стив свернулся калачиком, колени подтянуты к груди, зубы стучали мелкой дрожью. Ломка пришла жёстко, как будто кто-то вывернул все суставы одновременно. Тело тряслось, пот лил ручьями, в животе крутило так, что хотелось вывернуться наизнанку. Он уже час пытался дотянуться до фольги, но руки не слушались, пальцы скользили, дрожали, не могли нормально свернуть трубочку. Билли сидел рядом, прислонившись спиной к нижнему шкафу, курил сигарету за сигаретой, выдыхая дым вверх, в потолок, где уже давно вилась жёлтая паутина никотина. Он тоже выглядел паршиво: глаза красные, скулы ввалились, но держался лучше, или просто привык скрывать. — Это хуйня, — сказал он тихо, глядя в пустоту. — Дым уже не держит. Полчаса и опять ломает. Надо переходить. Стив не ответил сразу. Только сглотнул, чувствуя, как горло пересохло от вчерашнего и сегодняшнего. Он знал, о чём речь. Знал уже давно. Но ломка была сильнее любых мыслей. Она рвала его изнутри, и каждая секунда без облегчения казалась вечностью. — Билли… — выдавил он сквозь стук зубов. — Сделай что-нибудь… пожалуйста… я не могу… Билли посмотрел на него долго. Потом кивнул коротко, без улыбки. — Ладно. Только так сейчас станет легче. Стив не спорил. Сил не было. Он просто кивнул, слабо, как тряпичная кукла. Билли встал, пошёл в комнату, вернулся с маленьким пакетиком, шприцем в стерильной упаковке, ложкой, зажигалкой и резинкой-жгутом. Всё разложил на столе аккуратно, как хирург перед операцией. Стив смотрел, сердце колотилось, в горле, так сильно, что казалось — сейчас просто выскочит, как в детских мультиках. Билли отсыпал крошечную дозу на кончике ложки, меньше, чем обычно курили. Добавил воды из-под крана, размешал кончиком иглы. Поднёс зажигалку снизу. Порошок забулькал, растворился в бурую жижу. Запах ударил в нос резкий, химический, горький, с привкусом жжёной резины и металла. Билли набрал раствор в шприц через кусочек ваты, постучал по игле, выпустил воздух, крошечная капля выступила на кончике. — Давай руку, — сказал он спокойно, почти ласково. Стив протянул левую руку. Вены проступили синими дорожками под бледной кожей тонкие, измученные. Билли перетянул руку жгутом чуть выше локтя, подождал, пока вены вздулись. Стив смотрел, как игла приближается. Тонкая, блестящая, острая, как жало. Сердце стучало в ушах от страха и осознания ситуации. Но ломка была сильнее и он просто сжал зубы. Билли ввёл иглу аккуратно, почти нежно. Лёгкий укол, как комариный укус, потом лёгкое давление, когда раствор пошёл внутрь. Стив почувствовал тепло, не разлитое по лёгким, как от курения, а мгновенное, прямое, как будто кто-то влил кипяток прямо в кровь. Оно хлынуло от локтя вверх: по плечу, по шее, в голову; вниз: по груди, по животу, по ногам. Жар был обжигающим, но приятным, как будто тело наконец-то получило то, чего ждало всю жизнь. Мышцы расслабились мгновенно, боль ушла, как будто её выключили рубильником. Мир стал мягким: цвета потеплели, звуки приглушены, тело стало невесомым, как будто его подняли над полом. Стив медленно сполз со стула на пол, прижался спиной к ножке стола. Дрожь ушла. Тошнота отступила. Остался только покой глубокий и абсолютный, как будто кто-то накрыл его тёплым одеялом. Билли сделал себе укол быстро, уверенно, без дрожи. Потом сел рядом, притянул Стива к себе, обнял за плечи. Они лежали на линолеуме холодном и грязном, но под покоем он казался мягким, как ковёр. Стив повернул голову, поцеловал Билли лениво, медленно, губы едва касались. Поцелуй был не жадным, не страстным, а просто лёгким, как дыхание. Билли ответил, пальцы скользнули по щеке Стива, по шее, но без спешки. Они целовались часами. Или минутами? Время растянулось, как резина. Губы были нежными, мягкими, каждый касание разливалось теплом по телу, как волны в океане. Нет желания трахаться. Только быть. Только чувствовать друг друга. — Ты мой, — прошептал Билли в губы. — Твой, — ответил Стив тихо, без сомнений. Они лежали так до утра, на полу кухни, обнявшись, лениво целуясь, когда хотелось. Покой держал их в коконе, где ничего не болело, ничего не пугало. Только они. Только тепло. Но утро пришло с отходняком. Резким, жёстким, как будто кто-то выдернул провод из розетки. Тело свело судорогой, тошнота подкатила к горлу, холодный пот выступил на лбу. Стив сел, обхватил колени, дрожь била мелко, как озноб. «Что это? — подумал он в панике. — Почему так плохо?» Но внутри он давно знал ответ. Билли встал, пошатываясь, принёс воды, заставил выпить.  — Перетерпи, принцесса. Это нормально. Харрингтон кивнул, но головой понимал: это не нормально. Это начало конца. А на следующее утро Стив проснулся от стука в дверь. Глухого, настойчивого, как молоток по гвоздю. Голова трещала, как будто внутри кто-то включил перфоратор на полную мощность. Тело было ватным, тяжёлым, мышцы ныли от вчерашнего отходняка, а в носу стоял металлический привкус, который не выветривался уже недели. Он лежал на продавленном матрасе, простыня сбита в ком у ног, а подушка пропитана потом. Рядом Билли храпел тихо, повернувшись спиной, куртка валялась на полу. Стук повторился громче, требовательнее. Стив сел медленно, потёр лицо ладонями, кожа была липкой, жирной, как будто он не мылся месяц. “Кто это, блядь? — подумал он вяло. — Соседи? Опять за шум?” Они уже приходили пару раз: жаловались на запах дыма, на громкую музыку по ночам, на то, что “вы здесь как бомжи живёте”. Билли всегда отшивал их грубо, с матом, и они уходили, бормоча под нос. Но сегодня стук был другим. Стив встал, ноги подкосились на секунду, но он удержался. Надел вчерашние трусы, которые валялись у кровати, прошлёпал босиком по холодному линолеуму в коридор. Дверь скрипнула, когда он открыл её. Никого. Только конверт на коврике белый, с печатью, адрес написан аккуратным шрифтом. Он поднял его, вернулся на кухню, сел за стол. Руки дрожали, когда разрывал край. Внутри лист бумаги, официальный, с логотипом универа. Прочитал сразу нижнюю строчку: «Отчислён.» Слово ударило, как кулак в живот. Он представил всё: первый день в универе, друзей, мечты. А теперь — ничего. Слёзы навернулись, но он сжал зубы. Билли вышел из комнаты через полчаса, зевая, потирая шею. Увидел Стива за столом, письмо в руках. — Что там? — спросил он, подходя ближе, голос ещё сонный. Стив протянул лист молча. Билли прочитал, хмыкнул. — Ну и хуй с ним. Универ — это для лохов. Ты и без диплома пробьёшься. Стив поднял голову. Глаза красные, но сухие. — Пробьюсь? — голос сорвался на хрип. — Куда? Без образования, без ничего? Я даже на работу не могу устроиться, потому что сижу здесь, как овощ! Билли сел напротив, взял его за руку, нежно погладил ладонь большим пальцем. — Мы вместе. Я придумаю. У меня есть идеи. Просто подожди. Стив выдернул руку резко, как обжегся. — Идеи? Как вчера? Ты пришёл с пустыми карманами, а сегодня опять уйдёшь “по делам”? Мы в дерьме, Билли! Полном! Билли встал резко, стул скрипнул. — Не ной. Я разберусь. Ушёл в ванную, хлопнув дверью. Стив остался сидеть, уставившись в письмо. “Отчислен. Отчислен. Отчислен.” Слово стучало в голове, как молот. Он представил, как расскажет матери. Как она заплачет. Как отец скажет “я знал, что ты слабак”. Слёзы наконец полились. Тихо, без всхлипов, просто текли по щекам, капали на стол. Он чувствовал себя дерьмом: грязным, бесполезным, сломанным.  Билли вышел из ванной, одетый, с мокрыми волосами. Подошёл, обнял Стива сзади, прижался губами к шее. — Не парься. Всё наладится. Я люблю тебя. Стив кивнул слабо. Поверил. Потому что хотел верить. Потому что знал, что без Билли было бы ещё хуже. А вот чего он не знал, так этого, что куратор уже позвонила его матери. Не знал, что она сказала: «Ваш сын отчислен. Он не появляется, не отвечает. Мы беспокоимся.» Не знал что мама уже купила билет на ближайший поезд. Не знал, что через три дня раздастся стук в дверь, лёгкий, но настойчивый. Не как у соседей. Не знал, что когда он откроет — сердце ухнет в пятки. Мать стояла на пороге: в сером пальто, с сумкой через плечо, глаза красные, но взгляд твёрдый. Она посмотрела на него и её лицо сразу исказилось. — Стив… сынок… Она шагнула внутрь, не спрашивая. Дверь закрылась за ней бесшумно. Стив стоял в коридоре, не двигаясь, как парализованный. Он видел себя её глазами: худой, как скелет, глаза ввалились, щёки впали, руки в следах от уколов. Свежих, красных, кое-где гноящихся. Волосы грязные, немытые. Из одежды старая майка с пятнами и трусы, которые жмут. Квартира в грязи: пол в крошках и окурках, стопка пустых бутылок на кухне, запах героина, сладковато-горький, тошнотворный, смешанный с потом и плесенью. Мать стояла посреди коридора, не заходя дальше кухни. Её взгляд упал на стол: шприцы, ложка с чёрными следами, пустые пакетики, вата с бурыми пятнами. Она замерла, лицо побелело ещё сильнее. — О боже… Стивен… Что это? — голос дрогнул. — Ты… ты на игле? Стив опустил глаза. Стыд жёг внутри, как кислота. Он чувствовал себя голым под её взглядом. Не просто без одежды, а без кожи, без ничего. Её сын, которого она растила, кормила, учила. Теперь... теперь превратился в это. Грязь. Наркомана. Ничтожество. Она шагнула ближе, взяла его за руку осторожно, но твёрдо. Увидела следы от уколов ближе. Глаза расширились. — Ты употребляешь. — констатировала она факт не своим голосом. — Как? Как давно? Почему? Слёзы полились по её щекам. Она обняла его резко, прижала к себе, как маленького. Стив почувствовал запах её духов. Знакомый, домашний, с ноткой лаванды и чистоты. И это доломало его до конца. Он заплакал тихо, уткнувшись в плечо. Слёзы текли по её пальто. — Мама… прости… Я не хотел… Она отстранилась, взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть в глаза. Её руки были тёплыми, мягкими, такими знакомыми с детства. — Кто это сделал с тобой? — спросила она тихо, но в голосе уже дрожала сталь. — Ты не один здесь живёшь, да? Эти ботинки… эта кожанка… запах чужой. Кто этот мужчина? Кто тебя довёл до такого? Стив опустил взгляд. Сердце колотилось. Он не хотел произносить имя. Не хотел, чтобы мать знала. Но она уже видела всё: грязь, шприцы, его руки, его глаза, чужие вещи. — Билли… — прошептал он наконец. — Он… он мой парень. Он меня любит. Мать замерла. Потом её лицо исказилось болью, гневом и отчаянием. — Любит? — голос сорвался. — Это любовь? Жить в этой помойке, колоться, разрушать себя? Это не любовь, Стивен! Это зависимость! Он тебя использует! Он тебя погубил! Она стояла в дверном проёме, не заходя в комнату. Ей хватило кухни. Хватило шприцев на столе, запаха, следов на руках сына. Она не видела кома одеяла в комнате, не слышала дыхания под ним. Билли не выдал себя ни звуком. Он просто лежал, натянув одеяло на голову, как крыса в норе, пока Стив впитывал. — Это не жизнь, Стивен! Это ад! Ты уничтожил себя! Ты был таким умным, таким хорошим мальчиком! Помнишь, как в школе ты приносил пятёрки, как мечтал стать врачом? А теперь… теперь ты наркоман! В этой помойке! Голос сорвался на крик. Она плакала, тряслась, но не отпускала его руку. Слёзы капали на пол, смешиваясь с грязью. Стив чувствовал, как её боль перетекает в него, как нож в рану. И он прекрасно понимал, что мама права. Что он уничтожил. Всё. Себя. Её. Абсолютно всё. Из-за своей слабости. — Поедешь со мной. Прямо сейчас. Я заберу тебя домой. Там врачи, там лечение. Ты поправишься. Я не оставлю тебя здесь. Стив молчал. Смотрел в пол. Внутри бушевала буря, ведь остатки рациональности в нём, были с ней согласна. Но та, другая, более весомая часть его, подумал о комнате, где прятался Билли под одеялом, как крыса в норе.  «Он здесь. Он меня любит. Он всегда возвращается.» — Нет, — сказал он тихо. Мать замерла. — Что? — Нет, мама. Я останусь здесь. Она отшатнулась, как от удара. Её лицо побелело, губы задрожали. — Ты с ума сошёл? Смотри на себя! Ты умираешь! Это из-за него! Он тебя погубил! Он тебя использует! Посмотри на эти следы, на эту грязь! Ты мой сын, Стивен! Я не позволю тебе сдохнуть здесь, как собаке! Стив почувствовал, как злость накипает. Не на мать. На себя. На всё. — Замолчи! — крикнул он вдруг, голос сорвался. — Уходи! Мне лучше без вас! Без твоих денег, без твоих нравоучений! Уходи и не возвращайся! Мать стояла, слёзы текли по лицу. Она смотрела на него долго, потом кивнула медленно, как будто сломалась внутри. Её плечи опустились, руки повисли плетьми. — Хорошо, сын. Если так хочешь… Но знай: дверь всегда открыта. Я люблю тебя. Всегда любила. Она развернулась и вышла. Дверь хлопнула тихо, но эхом отозвалось в груди Стива. Он остался стоять в коридоре. Ноги подкосились, он осел на пол, прижался спиной к стене. Рыдал громко, с всхлипами, как ребёнок. Слёзы текли по щекам, капали на пол, смешиваясь с грязью. Тело тряслось, руки обхватили колени, он качался вперёд-назад, пытаясь унять боль в груди, которая жгла, как раскалённый нож. «Я ничтожество. Я всегда был жалким ничтожеством. Всё из-за меня.» Только тогда из комнаты донёсся тихий шорох. Билли медленно вылез из-под одеяла. Сел на край кровати, посмотрел на Стива. Не сказал ничего. Просто встал, подошёл, сел рядом на пол и обнял за плечи. Харрингтон прижался к нему, уткнулся в шею, вдохнул запах табак, пот, кровь от вчерашней драки.  «Он здесь. Он вышел. Он меня любит. Только он остался.» Билли достал фольгу из кармана. — Давай, принцесса. Чтобы легче стало. Стив кивнул. Слёзы капали на фольгу, пока Билли разогревал порошок. Пар поднялся, горький, жгучий. Стив вдохнул жадно, как воздух после долгого погружения. Тепло разлилось по венам, покой накрыл, заглушил боль, слёзы, стыд. Он лёг на пол, прижался к Билли, закрыл глаза. — Теперь у меня остался только ты. Только ты, Билли. Билли кивнул, гладил его по волосам. — Только мы, принцесса. Только мы.