machine 4 man

pov Джейса. Джейс падает в кровать и жалеет, что у него нет телефона. Он понимает, как это звучит — как будто образец для подражания всей этой операции отчаянно хочет нарушить собственные правила. Но он недостаточно тщательно проверил Виктора Элиаша. Он видел анкету — почти пустую, только простой имейл и физический адрес в самом убитом районе Зауна. Соцсети — отсутствуют. Невозможно, да? Джейс подумал, что, может, дело в заунском происхождении — не мог позволить себе телефон или компьютер. Эта теория рассыпалась в тот момент, когда Виктор опустил смартфон в корзину для телефонов. Но, возможно, он из тех хипстеров, что говорят «соцсети разрушают мозг» и всё такое. Соцсети соединяют людей. Да, это работа, да, это изматывает. Но как вообще можно добровольно отказаться от доступа ко всему миру? Перед ретритом Джейс загуглил имя Виктора и не нашёл ничего, кроме страниц на иностранном языке. Чешский, как он теперь знает. Какая-то часть России или Восточной Европы. Надо найти в библиотеке атлас и проверить, чтобы не выставить себя ещё большим идиотом. Его это никогда особо не волновало — ну окей, сказал что-то не то, извинился, пошли дальше или разобрались. Хотя ссориться Джейсу сейчас точно не стоит. Это было делом подросткового Джейса. Он должен перерасти «метод насилия». Но это как попросить носорога не нестись вперёд. Особенно с такими, как Риктус. Джейс — тот самый парень в узких штанах с красной тряпкой, который заставляет диких зверей видеть красное как что-то крутое. А что, если бы мы все просто успокоились? Мы — это все мужчины. Если Джейс слишком долго останется на арене, он знает, что его вынесут на носилках. Он никогда не думал, что финальный удар нанесёт какой-то лапшевидный либерал по имени Виктор. Виктор. Виктор. Джейс прокручивает имя в голове — с тем акцентом, цепляющимся за согласные и выворачивающим гласные. Его лицо выглядит иностранным — не в расистском смысле, а как у супермоделей. Как будто их похитили инопланетяне и вернули с гипертрофированными скулами и челюстью, которой можно резать стекло. Пушистые брови, родинки над верхней губой и на правой щеке, прямо под гигантскими мешками под глазами. Куда этот парень тащит весь этот багаж? Джейс искренне не понимает, как настолько привлекательный мужчина может так умудряться выглядеть маленьким и, откровенно говоря, мёртвым. Не то чтобы Джейс интересовался мужчинами. Не то чтобы— Блядь. Когда его член просыпается и говорит: «Ты игнорировал меня весь день, давай работай», Джейс переворачивается на живот, прижимая набухающую проблему к матрасу. Он зарывается лицом в хрустящую хлопковую наволочку подушки и приказывает себе стереть любые следы Виктора из бака мозга. Это срабатывало с множеством не-крашей раньше. Длинные волосы Виктора делают его похожим на девушку. Отсутствие форм — кроме ремня на талии — тоже можно считать женственным. Это усиливает эффект супермодели. Значит, это просто трюк разума, сыгранный его первобытными инстинктами. Он не собирается дрочить на это. Но ему хотелось бы увидеть, как Виктор улыбается. Может, чуть сбавить этот безумный «я святее вас» настрой. Важно, чтобы магия Джейса сработала на этом парне. Ради прогресса. Ничего зловещего. Ничего квирного. Виктор. Вик. Ви. Почему ты здесь? В пять утра по часам на тумбочке раздаётся звон колокольчиков из интеркома. — Подъём, братья. Зал и сауна открыты. Доставайте журналы. Завтрак через два часа. Виктор закутывается в плюшевое, слегка хрустящее пуховое одеяло и прикрывает лицо от солнца, пробивающегося сквозь бесполезные шторы. Кровать пахнет химозным порошком, но чистота перебивает отвращение к чужой территории. Он спит до второго раунда колоколов. — Завтрак подан, братья. Подходите! Джейсу стоило бы указать в рекламе ретрита пункт про мысленное изнасилование: в любое время суток вы можете услышать мой голос прямо у себя в голове. Это моё право как вашего бесстрашного лидера. Завтрак имеет умеренную привлекательность. Соляная кислота пощипывает стенки пустого желудка. Но добыча пищи означает движение, а движение — это выяснение, насколько криво сегодня поведёт себя его тело. Уже знакомый тупой огонь потрескивает в правом бедре. Нога ноет при разгибании и сгибании, чувствительная в местах, где ортез впивается в кожу. Усталость давит, как двухтонная ладонь, вжимая его в простыни. И, конечно же, стук в дверь. — Эй, Ви-Мэн, ты живой? Виктор, не располагая ресурсом на речь и поражённый свежим прозвищем, издаёт низкий стон. — Можно войти? Прежде чем он успевает выдавить «нет», дверь приоткрывается. Виктор рывком садится, одеяло сползает к бёдрам. Он удерживает его там, чтобы не демонстрировать скромный утренний стояк. Джейс одет в свободную льняную рубашку и уже привёл свои растрёпанные волосы в порядок. — Ой, блин. Прости. Ты звучал как полутруп. — Я чувствую себя полутрупом. Но, к огорчению бога, всё ещё жив. — Это что за корсет? Виктор смотрит вниз на спинной ортез. — Это фиксатор. Для коррекции сколиоза. Я сплю в нём. — Понял. Ну… Я тебя утром не видел. Подумал, вдруг что-то случилось, хотя Кино сказал, что ты не сбежал ночью. Тебе надо поесть. Сегодня важный день. — Интерком донёс это предельно ясно. Это вторжение в личное пространство означает, что ты планируешь ещё и одевать меня? Щёки Джейса темнеют, он трёт затылок. — Сорян, Вик. Оставлю тебя. Он уходит, но это не отменяет бесящую опеку, которую он взял над Виктором. Классика «инвалидного» обращения — будто Виктор не живёт автономно. Чтобы выиграть время у бурлящих кишок, он пропускает душ и дедовские штаны со свитером. Натягивает спортивки и застёгивает худи прямо на голое тело — без рубашки и без трусов. Пара таблеток, требующих еды, отправляется в карман. Но так как жизнь — сплошной прикол, Джейс уже приберёг для него место справа от себя. Машет, когда Виктор накладывает овсянку — слава богу, альфа-контингент ещё не обнаружил её феминизирующие свойства. Виктор ставит миску, наливает молочно-кофейную жижу по своей идеальной пропорции. Когда возвращается, Джейс выдвигает для него стул — не вставая, просто дёргает спинку одним резким движением, демонстрируя силу. Покраснев, Виктор садится. — Пожалуйста, не инфантилизируй меня. — Что? Я просто вежливый. — Тогда проделай то же самое с Риктусом. Джейс переключает лазер внимания на остальных, давая Виктору несколько мирных минут насладиться своей кашей. Овёс явно органический — жирный, землистый на вкус. Желудок успокаивается достаточно, чтобы проглотить таблетки. С ним никто не разговаривает — и его это не тревожит. Он всю жизнь был отвергнутым котёнком. Вселенная зря не удалила ему когти. Осторожно, я кусаюсь. — Я записал тебя на физио после завтрака, — говорит Джейс. Он доел омлет, нафаршированный зеленью и свининой, и теперь пьёт стакан зелёной жижи. — Мне это не нужно, спасибо. — Нужно, чувак. Я тебя записал. Она дочка Вандера — мир тесен. Но она работала с людьми с твоей… штукой. — У меня много «штук», Джейс. Я не хочу заново всё объяснять. — Давай, Вик. Прогресс. — Джейс обвивает пальцами его плечо и слегка встряхивает. — Серьёзно, она крутая. Это не по знакомству. Попробуй ради меня. Пожалуйста. Становится очевидно: говорить «нет» лицу Джейса почти невозможно. Генетические суперспособности. — Ладно, — уступает Виктор. — Но я оставляю за собой право прекратить эксперимент в любой момент. — Не захочешь. Клянусь — она настоящая профи. Сеанс физиотерапии проходит в Студии 3 — маленькая комната с бежевым деревянным полом и окном от пола до потолка на дальней стене. В центре — мягкая кушетка, будто алтарь для жертвоприношений девственников. — Ой, приветик! Ты меня опередил! Дверь за Виктором щёлкает, и он дёргается вперёд. Перед ним будто по глитчу видео появляется тонкая девушка. Синие крашеные волосы до талии, собранные в толстую косу. Спортивный кроп-топ, слегка мешковатые штаны. На лямке бейджик: Джинкс. — Джинкс? — уточняет Виктор. — Ага, это я! — она выстреливает рукой и, не дожидаясь согласия, хватает его правую ладонь и энергично трясёт. — Ты, должно быть, Виктор. — Да, тело прилагается. Он аккуратно выдёргивает руку, гадая, что именно заставило Джейса призвать вот эту конкретную юную особу. Худая, маленькая, с улыбкой чеширского кота. Буквально синеволосая фемоид в разгаре сосисочной вечеринки. Она без стеснения вторгается в его личное пространство, пальцами пробираясь вверх по штанине к впадине бедра. — Дай угадаю: запоздалая остеотомия. Антеверсию скорректировали, но артрит уже успел врезаться в тазобедренный. Позвоночник компенсировал — отсюда тораколюмбальный сколиоз. Ты на чём сейчас? Противовоспалительное и стероиды? Как часто носишь ортез? Джинкс моргает огромными кукольными глазами. Телепатическая кукла. На секунду Виктору кажется, что Джейс каким-то образом слил ей его медкарту. Но он отвечает: — Ночной корсет для спины, дневной ортез для ноги. Достаточно поддержки, чтобы разгрузить бедро. — А физио как часто? — Никогда. После операции было пару сессий. Без особого эффекта. Мне не нравится… — чтобы меня трогали, мониторили, командовали. Я вообще не хочу быть здесь, если честно, кроме того что сам “Человек Прогресса” почти лично сопроводил меня до кабинета. — Физиотерапия не для меня. Простите, если Джейс потратил ваше время. Можем сделать вид, что что-то сделали. — Не глупи, — фыркает Джинкс. — Мы точно что-то сделаем, Викки. Она начинает кружить вокруг него, подбородок на согнутом большом пальце, как будто действительно собирается нерфить его на алтаре во имя урожая. Хоть бы быстрее закончилось, думает он. Сжимает трость, пока Джинкс то приседает, то встаёт на носки, бормоча себе под нос «хм» и «о да». — Знаешь что, — говорит она, отступая. — Не знаю, говорил ли тебе кто-то, но у тебя хорошие кости. Серьёзно. То, что нога заваливается внутрь — это проблема бедра, но не самого сустава. Это хрящ. Тело пытается само за собой поспеть. Как карточный домик. Всё взаимозависимо. — О своей хрупкости я прекрасно осведомлён. Если вы закончили— Он поворачивается к двери, но Джинкс уже там. Перекрывает путь телом, которое, несмотря на миниатюрность, куда устойчивее его собственного. — Я не закончила, — говорит она, упирая ладонь ему в грудь. — Я о чём: мы не перестроим твой скелет за пару встреч. Меня больше волнуют твои мышцы. Ты весь напряжён, Викки. Тебе это говорили? Как робот, переходящий в безопасный режим, Виктор вручную опускает плечи. Воображает звук шипящего пара и лязг металлических пластин. Пытается откинуть голову назад — шея протестует глухой болью и возвращается в привычный наклон. — Я в курсе, — сквозь зубы. — Слышал о миофасциальном релизе? — Слышал. — Пробовал? — Разумеется нет. Я не люблю, когда меня трогают. Пожалуйста— — Ой, блин, манеры! — Джинкс хлопает себя по лбу. — Виктор, присаживайся на кушетку. Она тенью следует за ним, пока он осторожно усаживается на кожзамовую поверхность. Облегчение растекается по телу. Гравитация — отвратительная штука. — Слушай, — говорит Джинкс. — Я буду обращаться с тобой аккуратно. У меня было много клиентов, которых медсистема прокрутила через мясорубку. И я сама через это прошла. Тыкали, щупали, обращались как с куском стейка. И что потом? Стресс. Всё стресс, Викки. А ты прямо ходячий стресс. — Его у меня по горло, — отвечает Виктор. — Давлюсь им. — Твоё тело его держит. А я не собираюсь добавлять ещё. МФР — считай, что массаж. Главное — расслабление. — Моя одежда— — Можешь не снимать. Я буду работать очень точечно. Медленно. Мышца за мышцей, бейби. Как тебе такой план? Инвазивно. Давяще. Вообще не то, чем Виктор хотел бы заниматься сейчас. Он бы предпочёл спать. Проснуться через часы — к своему утреннему интернет-запою. Тот мир теперь в световых годах отсюда. Он заключённый на самодельном ретрите личностного роста с запахом мужского пота и самодовольства. По факту — мужик, которому нужна помощь. — Пожалуйста, предупреждайте, прежде чем что-то делать, — говорит Виктор. — Иначе я запаникую. — Всё под контролем, Викки. Ты в руках профи. Обидно, но сладкое облегчение от её «чудо-рук» перевешивает ярость из-за того, что Джейс, мать его, оказался прав. Ну да, выбрал хорошего физиотерапевта. И что? Это не его победа. Бонусы собирает Виктор — от этой миниатюрной синеволосой фурии, которая знает каждый блядский мускул человеческого тела. По его просьбе она называет их латинскими именами, прежде чем впиться пальцами — ровно на девяносто секунд. Сначала мышцы сжимаются, как гармошка, волокна бугрятся, сопротивляются давлению до последнего. А потом — магия. Они сдаются. Раскручиваются. Сливают накопленную кислоту в печёночную систему, как капитуляцию. Иногда она творит дичь — становится над ним верхом и вдавливает пятку в infraspinatus. Или пускает в ход локоть, чтобы «декомпрессировать» gluteus medius. Но она женщина, не угроза. И всё время болтает, комментирует каждое движение. Болтовня бесит. А иногда боль такая, что Виктор вскрикивает. — Это какая боль? И по шкале от одного до десяти сколько? — сразу спрашивает она. На самом деле она находит только каменные пласты мышц, по-геологически слоистые. И каким-то образом превращает твёрдое в жидкое, не убив его. К концу сеанса Виктор знает анатомию получше и ощущает себя мясной лужей. Удивительно, но он может сидеть прямо и нормально переносить вес на ноги. Джинкс подаёт ему трость, ухмыляясь. — Завтра ко мне придёшь, да? — Ни за что не пропущу. На обеде Джейс встречает его широкой улыбкой. — Йо, Ви! Выглядишь круто. Виктор даже не дёргается, когда ладони ложатся ему на плечи. Он уже не может вспомнить, когда ещё утром его трапеции не были приклеены к ушам — состояние, в котором он прожил лет двадцать четыре. Он пробует улыбнуться. Только губами. Без зубов. Она дёргается вверх на секунду и устает. — Спасибо. Мне нравится дочка Вандера. — Джинкс? Да, они с Ван-Зэ-Мэном тоже из Зауна. Я подумал, вы поладите. Чем занимались? — Миофасциальный релиз. — Самое то. Давай, бери еду. Буфет — унылая витрина мясной нарезки, холодных овощей, майонезных ужасов и фруктовых салатов, осквернённых веточками травы. Виктор берёт два максимально безопасных куска хлеба и чувствует на себе всевидящее око Мессии Трицепса. — Больше ничего не хочешь? — Был бы выбор. Обычно я ем сэндвич с арахисовой пастой. — А клетчатка? Протеин, бро? — Молоко — протеин. Метамуцил — клетчатка. Овощи я не перевариваю — вкусово. — Понял. Зато стройный. Подожди секунду. Секунда растягивается. Джейс вызывает сотрудницу Коммуны. Та приносит две белые керамические миски с коричневой пастой. — Хрустящая и кремовая, сэр. Щёки у Виктора горят. Он мажет хлеб гладкой. Унижение быть «узнанным». Он не хочет быть проблемой. Но чёрт возьми, арахисовый бутерброд — это надёжно. Предсказуемо. Без сюрпризов. В этот раз он садится напротив Джейса. Стул помогает подвинуть Финн. Разговор крутится вокруг семьи — как радиостанция фоном. Вандер восстановил отношения с дочерьми. Финн поддерживает братьев и сестёр. Джейс любит маму. Он не говорит напрямую, но сына-корзина читается в репликах типа: «Она была моим лучшим другом в детстве». «Я бы ради неё всё сделал». — А ты, Вик? Зрительный контакт с Джейсом — и кофе идёт не туда. Виктор закашливается в салфетку, пока все пялятся. — Меня растила бабушка, — выдавливает он. — Круто. Вы до сих пор общались? — Она умерла шесть лет назад. — Сочувствую, — говорит Джейс. — Тяжело, бро, — добавляет Финн. — Когда моя умерла, будто ногу потерял, знаешь? — Лишней ноги у меня не было, — сухо шутит Виктор. Когда Джейс смеётся, остальные автоматически подхватывают. Разговор течёт дальше. Просто бро-братство в действии, как и обещал Верховный Чад. Выясняется, что Финн, Экко и Вандер — тоже из Зауна. Они знают школу, где учился Виктор, и перекрёсток, где жила Баби. Смеются, когда он упоминает район своей нынешней квартиры. — Любишь пожёстче, да? — говорит Вандер. — Мышление изобилия, — философствует Финн. — Манифестируй новое жильё уже сейчас. Оно само к тебе придёт. Виктору было бы неловче, если бы разговор застрял на нём. Но темы и голоса скачут по кругу. Теннис: его реплика — чужая реплика — следующая подача. Он понимает, что сыграл нормально, когда его фраза порождает другую. Обсуждать нищенское детство куда проще, чем судьбу маскулинности. Обед заканчивается без экстренного бегства. Когда мужики начинают вставать и перемещаться, Джейс зовёт его на спортивную сессию на улице. Виктор отказывается — даже от роли наблюдателя в тени. — Ты хотя бы дневник пиши, Вик, — говорит Джейс. — Серьёзно, эта штука жизнь меняет. — Попробую, — отвечает Виктор, просто чтобы тот отстал. В свою защиту — дневник он всё-таки открывает. Уже в постели. Сладкой, божественной постели, где мозг временно умирает. Страх: чего ты боишься? Людей. Зелёных овощей. Прожигающих взглядов. Изнасилования. Упасть на улице. Жалости. Умереть в одиночестве. Гнить неделями в своей квартире: сначала вздуться, как рыба-фугу, потом лопнуть гнилью, растечься болотом собственных соков, пока соседи сверху не пожалуются, что пещерный срачель снова смердит — может, его уже кто-нибудь выселит? Виктор глотает бензо и подкручивает кислородный концентратор. Вжимает подушку в лицо, чтобы солнце не таранило веки. Сопротивляйся, приказывает он себе. Не ведись на стероидное обаяние Джейса. На эти гомеопатические вопросы, которые не дадут ни черта. Но сознание мутнеет, и он снова прокручивает вчерашний хлопок по голове. Кто у нас хороший Виктор? Ты! Ты! Виктор не особенный. Каждый мужик здесь — дворняга в раскалённой машине бога. — Время ужина, братья. В общий зал, сегодня специальное меню — лапша от шефа Джерико. И берите дневники — первый Разговор Прогресса. Тема — Страх. Но не бойтесь быть открытыми. Сегодня будет по-настоящему. Мы будем прогрессировать. Виктор пытается тянуть время. Лежит в постели, слушает шаги в коридоре и нарастающий магнит централизованной братской химии. Это даже притягательно — о чём они там? Обсуждают бочче? Или ржут над отсутствующими? Над хромыми, над Викторами, чьи мозг и тело выбрали сон как механизм самозащиты? Любопытство выгоняет его из кровати. Он натягивает спортивки на голый зад, когда дверь открывается. — Всё ок, Ви? — голос Джейса. — Чёрт. Виктор оборачивается, когда резинка цепляется под его свободно болтающимся хозяйством. Только когда он окончательно подтягивает штаны, Джейс выходит из ступора. — Прости. — Нужно стучать, — сухо говорит Виктор. — Ты вообще когда-нибудь носишь— нет, забей. Да, стучать. Поторопился. — Я иду на ужин. Не нужно меня пасти. — Ладно, — говорит Джейс. — Увидимся там, брат. Виктор расчёсывает волосы, уже заметно жирноватые. Расписание здесь прокачанное, на гигиену времени мало — по его темпу уж точно. Душ — это целое событие. Он любит намокать примерно так же, как домашний кот. Потом требуется несколько часов реабилитации. В общем зале Джейс машет ему издалека и указывает на почти пустое место — с уже стоящим стаканом молока. Туда Виктор и садится со своей миской простой лапши. Рисовой, но сойдёт. Первый глоток — и язык заливает сладость. Слишком сладкая для обычного молока. Подозрительно вкусная. Когда Виктор смотрит на Джейса через стол — вне дистанции разговора — очевидно, что тот наблюдает. Виктор делает ещё один, более долгий глоток. Кремовая капля цепляется за волоски над верхней губой. Джейс на долю секунды улыбается — и отводит взгляд. Ужин плавно перетекает в Разговор Прогресса. Благодаря химической поддержке тревога не выдирает ему ганглии с обычной яростью. Живот тёплый и тяжёлый — лапша с молочкой сделали своё дело. Вандер похлопывает по стулу в круге и подставляет волосатое предплечье, чтобы помочь Виктору сесть. Вандер, защитник гомосеков. Виктор бы не отказался, чтобы его разорвали пополам таким изобильным мужиком. Спортивные брюки обтягивают сочную, вызывающе заметную выпуклость. Папочка или сэр? — Итак, мужчины, — начинает Джейс. Он сидит, закинув лодыжку на колено, дневник разложен на бедре. — Эта серия — наши Разговоры Прогресса — вершина недели. Главная драгоценность короны мужественности. За время, что я был Человеком Прогресса я заметил: мы, мужчины, не боимся говорить. Большие идеи — бизнес, фитнес, мораль. Мы мыслители и деятели. И это круто. Без претензий. Но здесь мы пойдём глубже. И да — мне даже неловко это говорить — возможно, будет эмоционально. Мужчины — эмоциональные существа. Это не только для женщин. Выйти из коробки — значит признать, что у нас тоже есть чувства. — Я отказываюсь называть это сейв спейсом— Пара смешков прокатывается от стероидного крыла группы, но их быстро гасят суровыми взглядами более адекватные, вроде Экко. — Это пространство силы, — продолжает Джейс. — Отстаивать себя — значит отстаивать свои эмоции. И это не значит их убивать. Это значит направлять их энергию во имя прогресса. Нестандартно, знаю. Но я уверен, что это сработает. Нестандартно? Скорее абсолютно высосано из пальца. Виктор не может поверить, что Джейс реально считает, будто изобрёл когнитивно-поведенческую терапию для мужиков — КПТ «член и яйца». То же самое, только с дерзким чёрным логотипом и запахом хвойной смегмы вместо «сопливых женских ароматов». Добавь бесплатный удар шпилькой по мошонке — и очередь растянется на километры, пена у рта обеспечена. Фарс работает. Джейс сумел заставить этих болванов участвовать в его самодельной когнитивной пытке. Ни лицензии, ни образования — только раздутый эгоцентризм и мечта размером больше всех накачанных бицепсов вместе взятых. И вот Виктор невольно оказывается в кружке групповой терапии «на коленке». Начинается неловко. Каждый по очереди озвучивает страхи — змеи, травмы, отвержение, смерть. — Жалость, — говорит Виктор. — Понимаю. Понимаю, — кивает Джейс. — Я боюсь умереть в одиночестве, — тихо говорит Экко. На это откликаются кивки, согласные «да, блин, я тоже» от Тирама. — Думаю, все боятся, — говорит Джейс. — Людям по природе нужно быть среди других людей, понимаете? — Мы этого заслуживаем, — добавляет Тирам. — За весь наш тяжёлый труд, — подхватывает Декард. — Никто этого не заслуживает, — говорит Виктор. Мысль была внутренней, но вывалилась наружу, как рвота. — Можешь раскрыть, Вик? — спрашивает Джейс. — Эм… — Виктор сжимает ленту бейджа на шее. — Вам это не понравится. — Нам важно слышать всех, — спокойно отвечает Джейс. — Тогда ладно, — начинает Виктор. — Мы ничего не заслуживаем. Мы — испражняющиеся, визжащие существа, рождённые эгоистичными и жестокими. Мир нам не принадлежит. Он нас терпит и сводит с ума желанием. Желанием причинять боль. Желанием доминировать. «Заслуживаем» — это копиум от нашей полной беспомощности. Пленённая невеста не сделает жизнь осмысленной, уверяю вас. И тёплое тело тоже. Мы обречены на одиночество с первого вдоха до последнего хрипа, сколько бы людей ни страдало рядом с нами. Связь — иллюзия, которую мозг генерирует, чтобы кормить эго. Никто никогда не будет по-настоящему понят. Наши мозги — автономные адские пейзажи. Джейс моргает. — Чёрт, сынок. Это мрачно, — глухо произносит Вандер. — В чём-то он прав, — говорит Финн. — Я не могу с этим согласиться, — отвечает Джейс. — Человеческая связь — это всё. Это то, на чём стоит мир. — Она же его и разрушает, — огрызается Виктор. — Самые чудовищные преступления в истории совершены мужчинами. — Но мы можем это преодолеть. Можем быть друг к другу хорошими. Правда? — Джейс смотрит по кругу, собирая кивки и невнятные «да». — Чтобы по-настоящему соединиться с людьми, нужно отпустить осуждение. Скажу о своём главном страхе — я никогда не говорил это вслух. Братья, я боюсь показаться слабым. Менее мужчиной. Кто-нибудь может с этим соотнести себя? Конечно, золотой мальчик снова собирает массовое согласие. А разве это не очевидно? Маскулинность держала Виктора в клетке с момента, как он вывалился из матери с детским болтающимся отростком. Поздравляем, у вас пенис. К нему прилагается эмоциональная репрессия и пожизненные комплексы. Отлично сочетается с гомосексуальностью и убитой ногой, которую лечить начали только спустя десятилетие из-за дерьмовой медицины. Странно, но слышать, что остальные чувствуют похожее, должно бы утешать. Даже Вандер признаётся: — Мне постоянно нужно что-то доказывать. Один неверный шаг — и будто лицензию отберут. Слишком много молока, слишком мало молока, мясо пережарил. Да что им ещё надо? И кто вообще решает, есть ли печень сырой? Я себя не кастрирую, чёрт возьми. Я просто жарю на гриле. — Понимаю тебя, — говорит Джейс. — Я выставляю себя напоказ ради подписчиков, показываю, что делает меня счастливым. Я люблю спортзал, люблю заботиться о себе. Это моё мужское состояние. И в итоге получаю комменты, где меня называют… ну… словом. Будто геи — не мужчины. Не то чтобы я гей, я просто говорю — кто вообще решает, что мужественно, а что нет? Вот поэтому я чувствую себя в коробке. Как Вандер сказал: стоит выйти за границы — и у меня в комментариях и в личке уже толпа, которая орёт «назад в ящик». Понимаете, о чём я? Да, кворум всё понимает. Виктор уже не успевает за исповедями, которые сыплются одна за другой: Финн жалуется на потолок доходов, Риктус признаётся, что сидит на стероидах. — Меня постоянно называют пидором, — говорит Тирам. — Отстой. Я люблю киску. Но по поводу «мужской коробки» они все сходятся во мнении. И это говорят те, кто эту коробку и изобрёл. Конвейер по производству всего, что запирает. Продавцы идеи «залезай внутрь, смотри как тут уютно». Лицемеры. Нельзя построить коробку, самому в неё забраться, продавать этот опыт и потом ныть, что внутри тесно! — Вик, ты в порядке? Виктор размазывает слезу по щеке. — Я в порядке, — огрызается он. — Но если вы все ненавидите коробки, вам стоит перестать толкать их как основной источник дохода. И не удивляйтесь, когда однажды проснётесь и стены начнут сдвигаться. Вы роете себе могилы на камеру, чтобы тысячи незнакомцев могли на это посмотреть. — Ого, выстрел в цель, — говорит Джейс. — Да ты меткий стрелок, приятель, — добавляет Вандер. — Я? Я всего лишь постоянный житель коробок «пидор» и «инвалид». Спасибо вам всем за их массовое производство, я искренне благодарен. Виктор решает, что пора уходить. Неважно, лев он в душе или ягнёнок, потому что тело у него ягнёнка, и кровь течёт из ран, которые эти мужчины так или иначе поддерживали своим существованием. Он умрёт в утешительном одиночестве. Он поднимается, опираясь на трость, и ковыляет по краю круга. — Эй, Вик, тебе не обязательно— — Я иду спать, — выплёвывает Виктор. — Пожалуйста, предоставьте мне это право, мужчина мужчине. Можете забаррикадировать мою дверь, если боитесь, что я сбегу из загона прогресса. Сгустившиеся слёзы не дают ему разглядеть выражение лица Джейса — да и чьё-либо ещё. Виктор хочет снова запаковать себя и запечатать на глубине шести футов под землёй. Когда Джейс говорит о распаковке, он явно не имеет в виду таких, как Виктор. Джейсу нужно разрешение поплакать или обнять другого накачанного мужика. Он не хочет сталкиваться с хилыми отбросами общества и поднимать их на руках, не хочет раздавать «мужские лицензии» тем, кто самим своим существованием угрожает его хрупким соломинкам маскулинности. Виктор не выносит этих атавистичных гоминид. Ему нужен жёсткий перезапуск. Монтелукаст, тразодон и габапентин вырубают Виктора в бессознательное. Разбудить его способен только режущий уши вой джейсовского подъёма по интеркому. Он спит до сигнала к завтраку и игнорирует тяжёлый настойчивый стук, который следует позже. Со стуком приходит голос Джейса. — Ви, ты меня реально напрягаешь, чувак. — И напрягайся дальше, Джейс. Ты не психотерапевт. Ты просто мужик с платформой. А платформу можно купить. — Не обязательно хамить. — А тебе не обязательно таскаться за мной, как дворняге. Я автономная единица. В состоянии сам себя накормить. Пожалуйста, постучи в чью-нибудь другую дверь. Твоя жалость отвратительна. Виктор пропускает завтрак и сессию с Джинкс, чтобы доказать: никто не будет диктовать, что ему делать. Если в чём он и профи, так это в искусстве ЛИГ — лежать и гнить. Его рекорд — 72 часа в постели. Помог набор подозрительных пузырьков и демонстративный отказ признавать необходимость сходить в туалет. В итоге именно кишечник вытащил его из кровати — на унитаз, где его ждал твёрдый, как бетон, кусок и потом адская диарея, вонявшая так, что он не думал, что кишечник вообще способен на такое. Бонусом он заработал инфекцию почек. Зовут на обед. Виктор остаётся в сознании. Гул разговоров в коридоре напоминает ему, насколько он не умеет быть «нормальным». Остальные мужики, будто накачанные амфетаминами по самые брови, не нуждаются ни в покое, ни в уединении. Когда они вообще планируют свои мастурбаторные окна? И тут до него доходит: вчера он ни разу не дрочил. Ни утром, ни после второго срыва. Такое не случалось со времён той самой почечной инфекции, когда он был так болен, что член лежал мёртвым грузом днями. Вот это да — выйти из коробки «обязательного оргазма». Он начинает теребить себя, думая о Вандере, но стрелка компаса указывает строго на север — Джейс Талис. Он представляет Джейса с расстёгнутым поло, грудь распирает ткань, швы у бицепсов натянуты. Трапеции нормального размера — значит, натуральная, без стероидной гинекомастии. Жаль. Виктор бы с удовольствием присосался. Заселил бы его «утробу» паразитическими яйцами и наблюдал, как беременность растягивает его прекрасное тело. Повышенный эстроген пошёл бы Человеку Прогресса. Тук-тук-тук. Виктор срывает руку с члена. Опять. Опять, блядь. Первый нормальный оргазм за сутки — и всё в помойку. — Чего? — шипит он. — Прости, Вик. Это я. Можешь не говорить со мной, но я принёс обед. Могу оставить и уйти? Он хочет злиться. Хочет, чтобы Джейс хоть на день влез в его кривые ботинки и понял, каково это — никогда не соответствовать мужскому идеалу. Обед — это жалость или дружба? Но сильнее всего Виктор хочет живую картинку своего любимого фап-объекта. — Можешь войти, — сдаётся он. — Но подожди, пока я приведу себя в порядок. Он нащупывает вчерашние спортивки, слегка прелые в паху от возбуждённого пота. Садится, натягивает их, задыхаясь, не в состоянии заставить член обмякнуть. И решает: плевать. У действий есть последствия, и эта эрекция — полностью вина Джейса. — Я готов, — зовёт он. Джейс входит с тарелкой в одной руке и стаканом молока в другой. Его взгляд скачет с заметного «шатра» на спортивках к лицу Виктора. — Эм… тебе ещё минутку? — Ты меня прервал. Теперь я хочу есть. Поставь сюда. Джейс передаёт добычу: сэндвич с арахисовой пастой, разрезанный вдоль, плюс молоко. Сладкое, как надо. Может, стоит официально назначить Джейса своим дворецким? Да, ему идёт эта роль. Дворецкий на длинном поводке, обученный добывать для Виктора углеводы по расписанию. И, как всякий верный пёс, он не уходит. Стоит перед кроватью, будто виляет невидимым хвостом. Хороший мальчик. Смотри, чтобы хозяин не подавился. — Мы с парнями собирались в сауну, если хочешь присоединиться, — говорит Джейс. Виктор пережёвывает агрессивный кусок бутерброда. Джейс явно собирается куда-то раздеваться — на нём спортивная футболка и очень короткие шорты. Рельефные квадрицепсы выпирают из жалких кромок ткани. — Не уверен, что мои лёгкие оценят сауну. — А что у тебя с лёгкими? — ХОБЛ и астма. Коморбидные. — Жесть. Я не шарю во всём этом. Но в сауне, когда болеешь, вообще кайф — будто всё дерьмо из тебя вычищает. Джейс машет рукой в сторону лица и груди. Виктор мысленно включает рентген. Он видел Джейса полностью — в пикселях и компрессии. Но никогда не думал о возможности увидеть его голым вживую, как о реальном варианте. Вот чего лишается человек, не ходящий в зал. Да, залы — чашки Петри. Но там есть святое место — раздевалка. Один из любимых жанров порно Виктора — нелегальные записи из таких мест: голые, ничего не подозревающие качки. Почётно сексуализировать здоровых телом просто за то, что они существуют публично. — Я попробую, — говорит Виктор. — Но не гарантирую, что продержусь долго. Что ж, недолго так недолго. Виктор застёгивает худи, пока Джейс топчется по его комнате, а потом идёт с ним к сауне. С членом всё относительно нормально — после обеда он подуспокоился, остался в полуэрекции, подчинённый гравитации. Но, как и полагается в раздевалке, одежда слетает в считанные минуты. Раздевалка — в том же спа-стиле, что и вся Коммуна. Белые стены, светло-коричневый деревянный пол, шкафчики в тон. Правда, шкафчики — это громко сказано: никаких замков, просто ячейки с дверцами. Виктор садится на лавку, чтобы раздеться, и его на время избавляют от внимания Джейса — тот занят тем, что флиртует с голыми Вандером и Риктусом. Он что, специально созвал совет медведей, чтобы добить Виктора? Концентрация колбас зашкаливает и пробивает потолок — густые, волосатые мужики болтают своим мясным арсеналом. Они наполовину стоят? Или вялые? Стыда у них явно нет. Виктору стыдно только за то, что на их фоне он выглядит влажной веточкой. Хотя до паха это сравнение не доходит — в своей полустоящей версии он вполне может конкурировать на мясном рынке. — Ну что, Вик, погнали, — говорит Джейс. Можно ли тут прикасаться? Виктор хочет верить в непринуждённый мужской контакт, но ещё сильнее — в то, что голая рука Джейса на его плечах — это не просто «по-братски» и не жалость. Волосы из подмышки щекочут верх ключицы. Джейс улыбается так широко, будто его огромный член, гордо растущий из тёмной поросли, — не самое прекрасное зрелище в истории человечества. В реальности он выглядит даже лучше, чем в цифре. — Я полотенце принесу. Ты взял свое… — начинает Джейс. Виктор хватает трость прежде, чем его успеют ещё раз понянчить. Прочная тропическая древесина, когда-то на грани вымирания — семейная реликвия от Деды — выдержит жар и влагу. А вот он сам? С первого шага в камеру гомоэротического рока его накрывает болотный пар. Видимость пропадает, и Джейс, этот паучьечуткий ублюдок, кладёт руку ему на плечо и ведёт к скамье. Тёплые деревянные рейки обжигают голую задницу так, будто собираются развести костёр, а Виктор, к слову, манскейпингом не занимается. — Чёрт, держи, — говорит Джейс и бросает ему полотенце на колени. — Помогает с ситуацией потных яиц. — Понял, — выдавливает Виктор. Слово липкое. Перегруз по всем каналам: удушающая плёнка пара на коже, жар, который трахает трахею и спускается в бронхи, как магматические щупальца. Нужно сосредоточиться, чтобы подложить полотенце под себя. И полотенце, кстати, крошечное — никакого запаса ткани для приличия. А дальше включается самый адский пункт уравнения сауны — зрение. Когда пар оседает, он оставляет после себя картину маслом: скользкие, мясистые мужики, тяжело дышащие так, что воздух и без того мутный становится вообще как суп. Их члены болтаются между волосатыми ляжками, как мокрые колбасы на рынке. И уже через пару минут Виктору становится ясно: ни о какой «мягкости» речи не идёт. Эти типы постепенно каменеют прямо сидя — красные головки высовываются из прожилками испещрённых кожиц. Главный преступник — Джейс. Он сидит прямо напротив Виктора, на нижнем ярусе лавок. Руки раскинуты по спинке верхней скамьи, ноги широко — так, что его хер с яйцами получают полный карт-бланш на демонстрацию. Подмышки совпадают по густоте с лобком? Да. И ведёт он себя как любой «натурал»: ну подумаешь, хуй. У всех тут есть. Чё такого? А вот то, что Виктор сдох от нехватки своей привычной порнографической терапии — это уже большое дело. Он хочет Джейса. Он хочет их всех. Представляет, как Джейс толкает его на четвереньки. Риктус и Вандер ржут. «Ты годен только для одного, пидор». Виктор будет скулить: пожалуйста, не надо, пощадите. Ни один из них не выглядит как любитель лубриканта. Они бы разорвали его сухую дырку, надеясь, что пар заменит смазку, а потом кровь и сперма сами проложат дорожку следующему. Виктора бы набили мясом — и в жопу, и в глотку — пока вся его «осознанность» не вытечет через глаза и уретру, пока слюни не потекут изо рта. Сделайте меня своим. Клянусь, я буду хорошим мальчиком. Он сам себя пугает собственным стоном — слишком громким для этого кедрового гроба. — Нравится? — поддевает Риктус. — Да он мужик, ёпта, — говорит Вандер. — Нормально, что у него либидо работает. «Нормально» — это когда у Виктора член уже зашкаливает. Он выгибается вверх и прижимается к животу, как красный инопланетный паразит, живущий по своим законам. Виктор сжимает его кулаком — и только усиливает приток крови, потому что мозг у него прошит: такая поза = оргазм на подходе. — Я щас… — Виктор хватает трость. Он сидит прямо у двери, выйти должно быть просто. Но «просто» его телу не завезли. Он встаёт, переносит вес на руку — ладонь соскальзывает. Трость летит на пол. Виктор теряет равновесие и валится вперёд — прямо в Джейса. Прямо в пах Джейса. Колени чудом не встречаются с жёстким полом. Джейс перехватывает его за плечи. Под подбородком Виктора — минимум семь дюймов налитого мяса. Стоило бы высунуть язык — почувствовал бы солёные лобковые волосы. — Давай, помогу. Джейс поднимается, поднимая Виктора вместе с собой. Открывает запотевшую стеклянную дверь и буквально выволакивает его наружу, потому что скелетно-мышечный контроль у Виктора окончательно отказывает. Конечности болтаются, как желе. Всё тело — варёное, размякшее, политое потом. Лёгкие получают сигнал «паника» и начинают свой фирменный хаос. — Виктор, ты как? Ты— Зад Виктора плюхается на лавку, голова откидывается к стене. Рука Джейса упирается над ним — кабедон от Золотого Бога. Его тёплое, тёмное, выточенное тело нависает, закрывая всё поле зрения. Пот стекает по грудным мышцам, по животу, пропитывает лобок, даже капает с кончика полустоящего члена. Виктор срывается в жалобный стон и снова хватает себя. — Джейс— — Ты в норме? Ты какой-то— — Я в порядке, — хрипит Виктор. — Пожалуйста. — Твои лёгкие— — Они не при чём. — не ведись на моё тяжёлое дыхание. — Это… Новая волна крови ударяет по стволу. Яйца поджимаются. Если Джейс подойдёт ещё ближе, если двинется хоть на сантиметр— Но он не двигается. Он зависает над Виктором и разглядывает его, как пёс свою добычу. Голодный пёс. Виктор не помнит, чтобы раньше видел такой взгляд в янтарных глазах Джейса — они блестят, сканируя его с головы до ало-красной эрекции. Он уже не уверен, настоящая ли это капля влаги на губах Джейса или галлюцинация. — Ты не из “напоказ”, ты из “сюрпризов”, — говорит Джейс. — Личное пространство, — выплёвывает Виктор. — А, да. — Джейс выпрямляется. Сжимает свой голый хуй в руке. Это свет так падает, или на кончике у него что-то гуще обычного пота? — Я не в гейском смысле. В сауне у всех встаёт. Это типа нормально. — Благодарю за ликбез, — отвечает Виктор. — А теперь, если будешь так добр— Он пытается глазами сказать: свали. Потому что вслух он точно не произнесёт: я сейчас кончу прямо перед тобой, если ты продолжишь стоять тут, сияя как сочный кусок мяса. — Ага, — говорит Джейс и кивает в сторону узкого коридора. — Душевые вон там. Я сейчас в холодную купель нырну и ещё пару кругов сделаю. И вот так просто — его уже нет. Виктор, пошатываясь, добирается до душевых кабин, опираясь и на трость, и на стену. Он почти уверен, что сауна сделала больше, чем просто разогнала кровь в члене — лёгкие ноют тем самым характерным образом, который намекает: пора повышать дозу стероидов. Зайдя в душ — роскошная адаптированная кабина с плиточной скамьёй, поручнями и матовой стеклянной дверью — он не сразу включает воду. Сначала занимается своим членом: выдавливает немного кондиционера, чтобы уменьшить трение, и прокручивает в голове свежие кадры, разгоняя кровь по телу. Он сошёл с ума или Джейс реально его разглядывал? Что это был за взгляд? Отвращение? От вида жалкого существа, у которого после позорного падения каменно стоит? Или интерес — к скелету с неожиданно внушительным хозяйством? Да-да, мой член выше среднего, смешно, правда? Позвать цирк, выставишь меня как диковинку? Фраза крутится по кругу: Ты не из “напоказ”. Ты не из “напоказ”. Это значит, что Джейс запомнил не только состояние его вялого члена, но и пик эрекции. Сравнил и прикинул разницу. Виктору следовало закончить там, в сауне. Сделать то, что сделал бы любой «краснокровный самец» — довести себя до конца под тенью этой учебниково-идеальной анатомии. Ну что, золотой мальчик, вот тебе рост. И да — я имею в виду это в самом гейском смысле. Спасибо за приглашение в тайный трибунал дрочки, честь показать вам, натуралам, как это делают извращенцы. Оргазм накрывает резко и щедро — серия глухих стонов, с десяток горячих выбросов. Мозг вспыхивает наглой радостью: возьми меня, Джейс Талис, я твой. Через полминуты он возвращается в тело — весь в поте и сперме, от кулака до живота и по бедру. Перегибается, включает воду, потом усаживается обратно со съёмной лейкой и тщательно смывает всё. Моет голову, пользуется кондиционером, не возражая против лавандового запаха. Он лениво думает, какие запахи нравятся Джейсу на его девушках. Понравился бы ему Виктор в платье? Худоба и длинные волосы позволяют играть в андрогинность. Время, проведённое на /lgbt/, уж точно не нулевое. Он мог бы быть кем угодно, если Джейс захочет. Гендер — пластилин. Когда он возвращается в раздевалку, там уже полуобнажённый Джейс. Полотенце низко обхватывает бёдра, подчёркивая округлый рельеф ягодиц, а он расчёсывает волосы в свою аккуратную чадовскую укладку. — Эй, чувак, — говорит он, ловя взгляд Виктора в зеркале. Виктор молча ковыляет к своему шкафчику. Одежда кажется мерзко пахнущей по сравнению с чистой кожей, но выбора нет. Он садится на лавку, натягивает вещи. Джейс проходит мимо, демонстративно светя голой задницей — победный круг. В этой ситуации победитель явно тот, кто не был в одном шаге от того, чтобы кончить на месте. — Ну что, получил своё «личное время»? — спрашивает Джейс, натягивая короткие шорты и звонко щёлкая резинкой. Он улыбается той самой улыбкой — как будто по расписанию выдают наркотик. На какой планете нормально спрашивать у приятеля, подрочил ли он только что? И почему Виктор вообще отвечает? — Было энергично и восстановительно для души, — сухо говорит он. — Спасибо за экскурсию по выставке туш. — Э-э, всегда пожалуйста. — улыбка никуда не девается. — Значит, тебе нравятся крупные парни? — Да. — А когда ты… ну, это самое… ты типа парень или девушка? Наверное, девушка, да? Ты ж поменьше. Это что вообще происходит. Он что, думал об этом, пока наворачивал свои круги? Нервы комом застревают у Виктора в горле, почти под надгортанником. «Делать это» — лучше сказать «когда это делают со мной». — Я — девушка, — выдавливает он. Потому что это правда. — Класс, — кивает Джейс, будто доволен ответом. Виктор жалеет, что не сказал обратное: я парень, дрожи перед моим хером, я сейчас вторгнусь в твой анус и оплодотворю тебя новым поколением химбо. — Ладно, мне надо провести пару личных сессий до ужина, — говорит Джейс, натягивая футболку. — Увидимся, Ви. И не забудь про свой журнал. Боль: где нож в твоей душе? Везде. Виктор чувствует себя ассистенткой фокусника — в обтягивающем платье, запертой в ящике, который протыкают шпагами. Эти шпаги и метафорические, и вполне реальные: хроническая боль и психическое расстройство тычут в него, как иглы в водяной шарик. Прокол за проколом. Никакой регенерации. Без дешёвого эмо-надрыва нулевых, но да — существование это боль. Рождён страдать. Я не в порядке, честно </3 После ужина из запечённой картошки и молока Виктор снова садится в круг — напротив Джейса, рядом с Экко и Вандером. Стокгольмский синдром уже цветёт пышным цветом, потому что когда Джейс заводит свою речь о том, что боль — постоянная величина жизни и важно быть честным с ней, Виктор даже глазом не моргает. Он не врёт. Этим качкам было бы полезно признать, что в мачо-ленде всё вообще-то ни разу не ок. И они признают. Виктору бы не удивляться — он же сам считает, что сам факт дыхания и мысли уже проклятие. Но объём исповедей буквально затыкает ему глотку. — В армии мне спину раздолбали, — говорит Вандер. — Почти десять лет на обезболах сидел. Пару раз передознулся, и только на третий дошло, что если не завяжу — мне пиздец. Сейчас на других препаратах, но ни одного дня без обострения. Неделями в постели лежал, встать не мог. Вот это я понимаю — будто член отрезали. Финн говорит: — У меня мигрень хроническая, но я ей не позволяю меня тормозить. Боль — это напоминание, что я жив и двигаюсь. Тиерам ноет про разбитое сердце: девка, с которой он мутил по интернету на дистанции, якобы «воткнула нож в спину», начав встречаться с «восьмёркой», будучи «твёрдой пятёркой». — Люди — не цифры, бро, — спокойно вставляет Экко. Джейс согласно кивает. ЧП слушает прилежно, пока вываливаются новые истории: ПТСР у Экко, подпольные бои у Скара. Обычно Виктор готов к драке, к разбору чужих тезисов на атомы, но сейчас ему нечего разносить. Хуже — он понимает, что почти все уже высказались про нож в своей душе. — Вик, твоя очередь. Перережьте мне горло, почему бы и нет. Виктор проводит ладонями по катышкам на своих спортивках. Третий раунд, а он всё так же не готов вещать перед аудиторией. — Могу говорить свободно? — спрашивает он. — Конечно, брат. Мы не цензурим. Только давай без побега в этот раз. Виктор нервно усмехается. — Похоже, моя репутация бежит впереди меня. — Два из двух, — улыбается Джейс. И вот эта улыбка — чёртов триггер. Всё, что вылетает изо рта этого красивого ублюдка, звучит как священное писание. — В таком случае, — начинает Виктор, — боль — мой бессмертный спутник. Я не верю в бога. Я думаю, вселенная жестока и несправедлива, а существовать — значит страдать. Моё страдание не уникально само по себе, но я, пожалуй, поражён сильнее многих. С рождения обречён на скелет, который не только клеймит меня как «другого», но и причиняет постоянную боль. А мозг вообще не помощник — он такой же проклятый, шепчет, что я бесполезен и мне бы лучше залпом хлестнуть цианид. Это сняло бы физическую ношу и остаётся вечным соблазном. — И будто этого мало, — продолжает он, — внешний мир постоянно подтверждает, что я снова и снова не достоин даже дышать. Я в курсе — мои лёгкие сами об этом напоминают. Так что невероятно весело жить в мире, где толпы буллят в соцсетях, объявляя физическую силу моральной добродетелью, а гомосексуальность — почти педофилией. Возможно, моё существование — баг системы. Если бы моя мать в одну злосчастную ночь держала ноги закрытыми, я бы избежал всей этой когнитивной мясорубки. Но нет. И вот я здесь — сломанный по слишком многим пунктам. Он заканчивает, задыхаясь, дрожа, с мутными от слёз глазами. Вандер хлопает его по спине — тяжёлой ладонью, почти по-отечески. — Чёрт, парень… Это было сильно. — Простите, — шепчет Виктор, смаргивая слёзы. — В данный момент я не наслаждаюсь сознанием. Чем быстрее финал, тем лучше. — О, я там был, — кивает Вандер. — И не раз. С зависимостью — пассивно. Годами мне нельзя было доверять пистолет. Было время — каждую ночь приставлял ствол к голове. — Это неотвратимо, — говорит Виктор. — Что? — Смерть. Адская соблазнительница. — За это я бы выпил. Громкий смех Вандера неожиданно разряжает атмосферу. Комната заметно расслабляется. Даже Виктор это улавливает — при том что считывать настроение комнаты у него стабильно в топ-5 самых провальных навыков. — Если уж на то пошло, — говорит Тирам, — я тоже пытался себя убить. И иногда до сих пор думаю об этом, просто потому что жить — это, блядь, такая рутина, что сил нет. Даже Финн подключается: — Я предъявляю к себе ебанутые требования. Почти недостижимые. И если не дотягиваю — ощущаю себя тряпкой. Я не раз выходил на балкон и думал, а не сигануть ли вниз. Но самый большой фейл — это сдаться навсегда. По кругу прокатывается общее согласие с хрупкостью жизни — ворчание, кивки, «да, брат, было такое». Виктор знает, что не он изобрёл суицидальные мысли. И всё равно попался в сладкую ловушку соцсетевого образа. Это не реальная жизнь. Он это знает. Он до дыр перечитал статистику мужских самоубийств — так почему эти клоуны не используют свои аудитории для профилактики? Для нормализации мыслей, которые, как выясняется, вообще ни разу не редкость? Один голос молчит. И эта тишина становится слишком заметной, когда разговор сходит на нет и в комнате повисает несколько длинных секунд. Слышно только гул кондиционера и сверчков за тёмно-синими окнами. Джейс сидит, локти на бёдрах, руки сцеплены, голова опущена. Виктор тоже смотрит. — Меня это… задело, — говорит Джейс. Это не его обычный самоуверенный тембр. Он говорит тихо, и Виктору приходится напрягаться, чтобы расслышать. — Спасибо вам, что открылись. Это значит… это значит, мы двигаемся вперёд. — Двигаемся, — кивает Экко. — Всё благодаря Человеку, — добавляет Декард. Похоже, Джейс улыбается сквозь грустный смешок, хотя Виктор видит только блеск его чёрных волос. — Я не планировал это говорить, — продолжает Джейс. — Что сейчас звучит тупо, учитывая, какими смелыми были вы. Но это важно. Так что… ладно. В прошлом году я пытался покончить с собой. Бах. Джейс поднимает лицо — глаза стеклянные — и смотрит в пустоту. В этом есть что-то отрепетированное: даже в скорби он чертовски красив. Повесьте его на плакат с надписью «не убивай себя, ты слишком секси». Виктор хочет это ненавидеть. В его кровь вползает злоба — густая, как клубок змей. Суицид — это его территория. Если Джейс, король конвенциональной привлекательности и нейротипичности, хочет сдохнуть — тогда какого чёрта вообще кто-то должен жить? Тогда уж раздавайте свой кул-эйд, господа, давайте прогрессировать в братскую могилу. — Я наделал столько ошибок, — говорит Джейс. — Они жрут меня изнутри. А вдруг я плохой человек? Я знаю, что делал плохие вещи. Был жестоким. Я хочу верить, что могу это исправить. Но иногда не выдерживаю. Столько ожиданий. Столько людей, которые говорят, каким я должен быть. Как бы я ни старался, найдётся кто-то, кто скажет, что я зло. Я… Он держит руки перед собой, пальцы согнуты, как когти, будто собирается схватить что-то живое и разорвать. — Я плохой человек? Успокоения накрывают его как цунами. Каждый по очереди спешит сказать, что хейтеры — мудаки, что им просто завидно, что им хочется видеть его кастрированным и «соевым», что он силён, что он не проблема. Нет, Джейс не изобрёл гетеронормативность и патриархат. Да, каждый мужик носит кандалы. Все бьются над вечной задачей: как быть «хорошим парнем» и при этом чувствовать, что твои яйца — знак завоевателя. У Виктора ответа нет. Он сам объявлял Джейса злом — из-под маски интернет-анонимности. Сам он с рождения назначен злодеем по факту характеристик, на которые вообще не влиял. И больше всего на свете, отчаянно, как хищная птица, рвущая когтями его розовые внутренности, Виктор хочет, чтобы кто-то благословил его яйца. Ты настоящий мужчина, Виктор Элиаш. Он сидит молча, скованный, пока встреча скатывается в уровень искренности, с которым он не умеет обращаться. В воздухе всплывают фразы: — Рад, что ты здесь. — Мы справимся вместе. Экко первым встаёт и обнимает Джейса. Запускается цепная реакция — мужик к мужику, объятия, улыбки сквозь слёзы. Виктор не знает, как инициировать объятие — он их ненавидит. Он отмахивается от неловких попыток и Экко, и Вандера. И вяло думает, что если встанет, у него, наверное, просто выпадут кишки — сегодняшний вечер был полным шоу «покажи свою жопу». Его кожа — как бумага. Тонкая. Содранная до прозрачности. — Эй, Ви. Фигура Джейса заслоняет верхний свет. Он шмыгает носом и проводит костяшкой под ним — кожа блестит. — Спасибо, что сегодня высказался. Ты вообще не фильтруешь. Это… непривычно, но, типа, правда вдохновляет. — О, эм… пожалуйста, — отвечает Виктор. Свет ореолом обводит голову Джейса — прямо второе пришествие. Ну давай, может сразу к омовению ног перейдём. — Я столько времени трачу на то, чтобы душить плохие мысли, — продолжает Джейс. — А ты их просто вываливаешь вслух. Без остановки. Я не в плохом смысле. Я даже немного завидую. — У меня хроническая болезнь «сначала сказал — потом подумал». Джейс смеётся — хрипловато. Улыбка расползается по лицу. Кажется, в ней встроен собственный источник света. Можно поля удобрять, солнечные панели не нужны. — Можно тебя обнять? — Я не— эм— Но Виктор замирает. Его уже прожарило. Он в шаге от обращения в новую веру. — Да, можно, — решает он. — Мне нужно— Джейс не ждёт, пока Виктор возьмёт трость. Он подхватывает его за талию и одним плавным движением обнимает — массивные руки обхватывают мягкий корпус, стягивают зигзагообразный позвоночник. Джейс утыкается лицом в изгиб его шеи. Виктору остаётся только обвить руки вокруг его плеч. Он тоже пользуется моментом — прячет нос в обнажённой шее Джейса, вдыхает кожу, соль и горячее живое тепло. — Мне было бы реально хреново, если бы ты что-нибудь с собой сделал, Виктор. Джейс отстраняется, но не отпускает руки. Большими пальцами проводит по сухожилиям, выступающим от пальцев к запястью. — Это… очень мило, — выдыхает Виктор. Сердце разгоняется до аварийных оборотов. Он не запрограммирован на обработку такой искренности. — Думаю, тебе… тебе тоже стоит остаться в живых. — Отлично, — говорит Джейс. — А то сложно понять, нравлюсь я тебе вообще или нет. — Ты на меня подействовал, Джейс. Как очень красивый рак. — Но рак смертелен. Это трагедия. — Тогда считай себя кишечной флорой. Может, почистишь мой говённый взгляд на мир. Следующая улыбка Джейса заразительна — отражается на губах Виктора. — По рукам, — говорит он. — Джейс Талис, профессиональная промывка мозгов. К вашим услугам.