machine 4 man

pov Джейса. Джейс не спускается по ступеням в холодную купель — он просто прыгает туда ногами вперёд. Ледяная вода накрывает его до плеч. Бьёт, как грузовик. Тот самый грузовик, под который Джейсу иногда полезно попадать, чтобы не поехать кукухой. Он затыкает мысли. И отлично решает вопрос с членом. Это вообще, наверное, лучшее в ледяной купели — стопроцентный уничтожитель стояка. Я не гей, — думает Джейс. Его маленькая мантра. Я не гей, я не гей, я не гей. Он трахнул кучу женщин. С Мел у него было по-настоящему. Просто он не понимает, почему то, что происходит с девушками, происходит и с парнями тоже. Слово «бисексуал» звучит фальшиво. Будто ты просто более жалкая версия пидора, чем если бы был полноценным пидором. Я не пидор. Это ощущается как факт, пока конечности немеют, дыхание замедляется, и мысли реально вырубаются. Особенно мысли о Викторе. Виктор — далёкое воспоминание, тёплый остаточный импульс в тех местах, куда вода не добирается. Красивый Виктор. Язвительный Виктор. Будто он знает, что Джейсу нравится ссориться, будто хочет, чтобы его прижали и отчихвостили. У него, кстати, довольно большой хер. Наверное, приятно сосать. Джейс резко возвращается в тело. Его начинает трясти. Он не может это терпеть — такие мысли, да ещё и в ледяной купели. Ему нужен другой фикс. Не насилие, не наказание, не целомудренная аскеза и не закапывание всего настолько глубоко, чтобы потом вылезало как скример в самый неподходящий момент. Он идёт в душевую зону. В «доступной» кабинке вовсю шумит вода — Виктор, без вариантов. Джейс зависает чуть в стороне, чтобы его тень не была видна сквозь матовое стекло. Прислушивается к шуму воды. И когда он улавливает ритмичные стоны, приглушённые выдохи, лёгкое шлепанье кожи о кожу — кровь буквально врывается ему в член. Он ныряет в соседнюю кабинку. Врубает максимально горячуюводу, максимально сильный напор. Он правда хотел избежать дрочки на этой неделе. «Сохранение семени» должно якобы очищать разум и делать тебя умнее, а ему это чертовски нужно для управления этим экспериментом. Но иногда это единственный выход. Член горит в его кулаке. От нуля до ста за секунды. И тот факт, что это вызвано— Джейс закусывает губу. Ни звука. Подглядывать за участниками — почти как трогать детей. Не то чтобы Виктор его сын. И уж точно не ребёнок. Он красивый. Он с хуем. Он часто трахается? У него встал из-за сауны или потому что Джейс ему нравится? Или из-за Вандера и Риктуса? Как вообще парни решают, кто кого ебёт? В порно всё будто заранее согласовано, и обычно меньший принимает. Виктор высокий, но меньше Джейса, ниже и такой, блядь, худой. В голове всплывает фраза «big dick twink». Задница у него точно уже, чем пизда. Оргазм накрывает неожиданно. Сперма бьёт в стену душевой резкими, судорожными порциями. Кровь проступает там, где зубы впились в губу. Это ощущается почти религиозно. Очищающе. Липкое изгнание греха. Он смывает всё с себя с каким-то странным гулом под кожей. Лёгкость, почти эйфория. Типа, если бы Виктор был девушкой — и если бы Джейс его захотел — он бы точно его получил. Он был бы лёгкой добычей. Да, он строит из себя холодного, но Джейс знает этот тип. Это всегда фасад. Коробка или, в случае Виктора, вакуумная металлическая капсула. Даже металл можно вскрыть. Лом, автоген — у Джейса есть инструменты. Улыбка может провести куда угодно, мама всегда так говорила. И когда он разберёт слои, внутри останется очевидная боль Виктора. Маленький котёнок, которому нужна миска молока и тёплые колени. Трах — это одно, а вот другое? А если Джейс захочет чего-то большего? Улыбки мало. Объятие заведёт куда дальше.

***

Виктор просыпается от утреннего залпа интеркома. Он знает — у него есть два часа до завтрака, поэтому закутывается в саркофаг из пухового одеяла, аккумулируя энергию, будто в его животе вращается шар чистого света. Он прокручивает в деталях объятие Джейса, их сцепленные руки, его «мне было бы очень больно, если бы ты что-нибудь с собой сделал». Это работает как топливо. Виктор использует его, чтобы сесть. Снять ночной корсет и пристегнуть ортез на ногу. Он надевает чистые спортивки — серые, протёртые в местах, где скоба трёт ткань, — и расчёсывает волосы. В зеркале пробует улыбку: сначала одними губами, потом с зубами. Боже, нет. Только не зубы. Слишком кривые — хаотичный ряд жёлтых острых клавиш пианино. Виктор выходит из комнаты в ту же секунду, как объявляют завтрак. Он вдруг понимает, что вообще не знает, где спят остальные мужчины. Есть лестница вверх и лестница вниз, но остальные двери на этом этаже ведут в кухню или комнату медитаций. На одной висит распечатка: Центр управления Прогрессом. Именно оттуда Джейс вылетает, как облако золотой пыльцы, которой он управляет, будто тестостероновым фейским порошком. — Ви-мэн! — восклицает он и хлопает Виктора по плечу. Улыбка чуть дёргается в уголках. В глазах яркость, но под ними явная усталость. — Рано встал. — Спал как мёртвый, — отвечает Виктор. — Завидую, чувак. Завидую. Тут была… ситуация. Ну, я разобрался. Пошли завтракать. Виктор хочет расспросить про «ситуацию», но едва они заходят в общую комнату, Джейса разрывают на части. Его приветствуют, к нему подходят, он раздаёт улыбки, проводит мини-чек-ины. У него нет времени ни варить Виктору кофе, ни сопровождать его по буфету — да и не нужен Виктору нянька, чтобы набрать привычную овсянку. Завтрак проходит спокойно. Виктор меньше говорит и больше слушает общий гул. После вчерашнего сеанса про суицид пацаны пошли на пляж. Из обрывков фраз Виктор узнаёт о ночном купании голышом и новых «глубоких» разговорах, которые сшили этих мужиков в нечто вроде человеческой многоножки. Он вставляет «о, класс» и «звучит весело», когда требуется, но понимает, что стоит по ту сторону плексигласовой перегородки. Они в ринге — бьют друг друга, склеиваются кровью. Виктор может сколько угодно кричать с трибуны — он никогда не узнает братства тех, кто «играет». Никогда не узнает «ситуаций». Он предпочитает наблюдать за Джейсом. Это Олимпиада по социализации — дайте этому парню золото. Он может вести пять разговоров одновременно, контролировать входы и выходы, и у него всегда найдётся фраза, от которой парни расплываются в улыбке. Джейс кидает Виктору редкие глотки зрительного контакта — короткие вспышки соединения сетчаток. Виктор ненавидит себя за то, как жадно их заглатывает. Как думает: это что-то значило, что он посмотрел на меня. Виктор направляется в Студию 3. Джинкс сидит на алтаре-кровати по-турецки и разглядывает свои ногти. — Приветик, Викки! — чирикает она и спрыгивает. Дважды хлопает по мату. — Вчера тебя не было. Погнали. Вторая сессия миофасциального релиза заходит ещё лучше. Джинкс предупреждала, что после первого раза будет ломота — вчера Виктор её пережил и в итоге пропарил в пыточном устройстве под названием «сауна». Сегодня он готов позволить Джинкс издеваться над его телом — втыкаться в мышцы, которые почти окаменели. Он не сдерживает ни стоны, ни шипение, ни маты. — Выпускай, детка, — её коронная фраза. После этого у него куча свободного времени. В затылке зудит желание найти Джейса — будто какой-то паразит-симп перехватил управление. Разве он не хочет узнать, как прошла сессия? Что Виктор был смелым мальчиком и не сбежал? Но Джейса нигде нет. И Виктор не то чтобы специально ищет — он просто шатается по Коммуне. Может, глотнуть ещё немного золотого света. Он в любой момент может прекратить. Тренажёрный зал — стеклянный вольер — набит примерно восемью мужиками, блестящими от пота, будто их окунули в прозрачную карамель. Вены, как вспухшие реки, перетекают по раздутым мышцам. Местная мода на шорты — такие же, как у Джейса вчера. Короткие. Настолько короткие, что Виктор не понимает, почему члены не вываливаются из-под края. Футболки — по желанию. — Сейчас тоже встанет? Это Риктус. Он выходит из зала без футболки — невозможная конструкция из мышц, будто мясные мешки сшили в одно тело. Звоните мяснику — похоже, сбежал перекачанный бык. Не волнуйтесь, ни одной инъекции гормона роста он не пропустил. — Может, и встанет, — отвечает Виктор. Риктус недовольно рычит и толкает его плечом. Виктора швыряет к стеклянной стене, он едва удерживается на трости скользкой ладонью. Он слизывает пот с верхней губы и воображает, как мстительно кончает Риктусу в лицо. У пидора есть святое право фантазировать сколь угодно о мускулистых мужиках. Ведите меня в суд. Судите. Ебите перед судьёй, присяжными и палачом. Джейса в зале, конечно же, нет. В саду его тоже нет — Виктор лишь на долю секунды выхватывает этот уголок взглядом, и солнце бьёт в глаза так ярко, что кажется, ещё чуть-чуть — и память обнулится. Он, яростно моргая, отшатывается обратно в здание. Джейса нет ни в комнате для дневников, ни в общей гостиной, связывающей все углы Коммуны. Виктор возвращается на кухню. — Преследуешь, что ли? Риктус стоит у стойки и загружает в прозрачный пластиковый блендер светло-розовые куски курицы. — Я шёл за напитком, — врёт Виктор. Он открывает холодильник и хватает первое, что попадается под руку — к сожалению, стеклянную бутылку комбучи. Чистое отвращение не даёт ему сдвинуться с места, пока Риктус заливает курицу водой и включает блендер. Тот, похоже, каким-то звериным инстинктом чувствует, что Виктор всё ещё здесь. — Я тебе не доверяю, — говорит он. Быстро косится через распухшую трапецию и выливает мясную жижу в огромный пластиковый стакан. — Взаимно, — отвечает Виктор. — И я тебя раскусил. Риктус разворачивается. Один шаг — и Виктор, с его ограниченной подвижностью, зажат между стеной из мяса и гудящим холодильником. Бежать он не может. Одного вытянутого локтя хватит, чтобы перекрыть ему путь. Знакомая позиция — с начальной школы. Виктора так легко загнать в угол. Блеять — вот его единственная валюта. — Просвети, — говорит он. — Я знаю ваш тип. Они мне в личку валят. «Трахни меня, папочка. Мне нужен твой член, папочка». Что за мода у педиков звать всех папочкой? У вас есть какие-то педо-папочки, что учат вас жить по педо-методичке? — Ах нет. У меня был дядя. Риктус фыркает. — Значит, я почти прав. Вот зачем ты тут — найти себе хуй. В твиттере никто не даёт, вот и решил поискать «реал» вживую. Он хватает себя за пах и трясёт. Да, нет ничего реальнее члена. — Я не против реала, — говорит Виктор. — Но, кажется, это против правил. — Думаешь, ты смешной? Риктус наклоняется, вторгаясь в воображаемый шлем личного пространства Виктора. Они делят один общий болотистый выдох с запахом курятины. — Нет, — выдыхает Виктор. Он мог бы его поцеловать. Заразить. — Ты тут, блядь, не в тему. Ты всё портишь своим либеральным нытьём. Это не место, чтобы жаловаться на то, что ты квир. Либо мужайся, либо вали нахуй. Мы тут, чтобы стать лучше. А ты — чтобы стояк ловить. — Эй, Рик. Скар появляется слева, белое полотенце переброшено через блестящее плечо. Риктус сразу отлипает. — Всё норм, брат. Просто объясняю снежинке, как тут всё устроено. Они смеются — тем самым братским смехом, который Виктор знает слишком хорошо. Его обсуждали за закрытыми дверями — или при открытых, неважно. Они почесали затылки и решили: раз им писали похотливые геи, значит Виктор — это Все Геи Сразу. Прибавь его стояк в сауне и очевидный интерес к мясному ассортименту вокруг — и у него действительно нет сильной линии защиты. Он здесь потому, что Человек Прогресса развёл его на расстоянии — телом бога и мышлением, которое само просится быть униженным. Похоть пульсирует, но панчи не заходят. Виктор поднимает бутылку комбучи, конденсат скользит в ладони, и швыряет её в плитку между ног Риктуса и Скара. Она взрывается фонтаном стекла и карикатурно-красной жидкости, брызги которой попадают на носки Виктора. — Ты чё охуел? — орёт Риктус. — Ты, блядь, псих, — говорит Скар. — Я же говорил — он ебаный шизик. — У меня нет шизоаффективного расстройства, — огрызается Виктор. — У меня большая депрессия и паническое расстройство. Гомосексуальность — не патология и уж точно не «лечится». Можешь быть спокоен: мне не нужен член такого тупоголового человека, как ты. Да и какой там член, по сути? Твоё близорукое понимание мужественности кастрирует нас обоих. Неважно, выгоните вы меня из клуба уже тонущего корабля или нет. Мы всё равно утонем вместе — споря о мелочах вместо того, чтобы латать зияющие дыры в корпусе того, что вы называете мужественностью. Виктор понимает, что только по милости Риктуса ему позволяют уйти — шатаясь, но целым, — хотя его с лёгкостью могли бы догнать и придушить. Его физика будто сама просит доминирования. Завернув за угол, он на ощупь достаёт ингалятор и делает блаженную затяжку. Дышать всё равно тяжело, пока он продвигается по коридору. В глазах жжёт от слёз. Просыпается детский инстинкт — найти учителя, взрослого, авторитет, который скажет, что слово на «п» — это плохо и так нельзя. И будто по волшебству появляется Джейс. Он идёт рядом с Вандером, они о чём-то серьёзно спорят — нахмуренные брови, размашистые жесты. Рука Виктора замирает в воздухе — почти машет, но жест остаётся без ответа. Джейс проходит мимо, ограничившись коротким кивком. Похоже, колодец жалости пересох.

***

Не совсем. За обедом Джейс утаскивает Виктора в сторону сразу после того, как тот собрал свой сэндвич с арахисовой пастой. Искры в его взгляде сменились грозовыми тучами — в движениях есть что-то тёмное и срочное. Он сжимает Виктору руку так сильно, что больно, и склоняется ниже, чтобы говорить тихо. — Я слышал про инцидент с комбучей. Инцидент С Комбучей. Виктор слышит эти слова с заглавных букв — то, что произошло на кухне, уже вошло в хроники. — Я не хочу это обсуждать, Джейс, — отвечает он. — У Риктуса в голове засело, что геи — хищники, и он жаждет порадовать меня своей страстью к слову «пидор». Ничего нового. Скука смертная. — Блядь, — выдыхает Джейс. Он отворачивает голову, челюсть напряжена, мышцы под лёгкой щетиной подрагивают, как детали хорошо смазанного механизма. — Правда, мне всё равно, — добавляет Виктор, хотя в воображении уже рисует, как Джейс въезжает на кухню на белом коне, в сияющих доспехах, и насаживает Риктуса на копьё, как шашлык из одного куска. — А мне — нет, — говорит Джейс. В голосе укус. — Они не могут— чёрт, я так устал— Он отпускает руку Виктора и проводит ладонью по лицу, от лба до подбородка. Жёсткое выражение, которое остаётся после этого, направлено не на Виктора — внутрь. — Я разберусь. Я разберусь. Я мужчина. Тот самый мужчина. Прогресс, детка. Погнали. Джейс уходит. Возвращается к столу с широкой улыбкой, раздаёт «дай пять» и хлопки по спине своим обожающим ученикам. Контраст между этим образом и тем, что Виктор только что увидел… если Джейс — многогранный драгоценный камень, то он открыл Виктору новую грань. Такую, которой нет ни в соцсетях, ни в приватных сторис. Это было совсем приватно. Только для них двоих. Виктор садится и наблюдает за своим драгоценным человеком. Джейс по-прежнему блистает способностью трепаться о чём угодно, но взгляд его всё время метается от одного края стола к другому — от Риктуса к Вандеру, от Вандера к Риктусу. Картина начинает складываться. Виктору стоило бы остаться в первый вечер и послушать, что Вандер говорил о мужчинах, любящих мужчин — в самом плотском смысле. Он слушает сейчас и улавливает, как Экко шепчет Финну: — Да, он сегодня примет решение. Нас это напрямую не коснётся, но нужно быть готовыми, если что… Глаза Экко цепляются за Виктора. Тот делает вид, что его безумно интересуют крошки на тарелке — вдавливает острый край хлеба в подушечку пальца и слизывает его. Решение? Топор, зависший над делом о содомии? Кто победит — заводчики или «любители мальчиков»? Виктор мнётся у стола, надеясь урвать ещё немного Джейса. Но Джейс — золотая кость, из-за которой эти псы скалятся и щетинятся. Декард уговаривает его пойти играть в баскетбол. — Не могу, не могу, — отмахивается Джейс, раздавая виноватую улыбку. — Ладно, один быстрый раунд. До двадцати? — Можно я посмотрю? — спрашивает Виктор. — Что? Джейс смотрит на него так, будто вообще не знал, что Виктор здесь. — А, ну… да, чувак. Как хочешь. Норм. Виктор уходит обратно к себе в комнату. Он делает вид, что читает Dysphoria Mundi, пока мозг не коротит в сплошное возбуждение и не требует не один, а три оргазма — последний вялый, почти болезненный, жалкая струйка. Он пытается плакать в подушку, но вместо этого рот растягивается, слюна собирается в хлопковой наволочке, и он беззвучно орёт чёрт знает о чём. О травле? О том, что его игнорируют? О том, что он сохнет по живому божеству, которое видит в нём просто странный квир-проект? Это не влечение. Джейс вчера обнимал всех. Он пялился на член Виктора потому, что это было странно, а не потому что вкусно. Когда объявляют ужин, Виктор колеблется. Инстинкт гниения берёт своё — он решает «проспать» его. Опоссум, притворяющийся мёртвым, чтобы его не доели. Только благодаря этой фальшивой дреме он слышит тихий стук в дверь. — Ви? Ты тут? — Иду, — отвечает он. Виктор спешит к двери настолько быстро, насколько позволяет его «перчёная» бедренная кость, и приоткрывает её всего на шесть дюймов. Если раньше Джейс выглядел уставшим, то сейчас — как будто его приложили кувалдой. Под глазами — два мешка, взгляд тусклый, на лбу мелкие морщины тревоги. — Ты придёшь на разговор? — спрашивает он. — Не знаю, хватит ли меня. День был длинный. Джейс коротко, горько смеётся. — Ты мне рассказываешь. Но это… это важно. Я буду выглядеть тупо, если тебя не будет. — Ты выглядишь тупо и с моей помощью, и без неё. — Чего? Это что значит? — Прости. — Виктор трёт глаз, размазывая засохшую корочку в уголке. Он забыл помыть руки после дрочки и оставляет лёгкий сырный запах. — Как я и сказал, мне не очень. Но я вижу, что ты пытаешься… ну, что бы ты там ни пытался. — Кажется, всё, что я сделал — это засунул кучу котов в мешок и хорошенько его встряхнул. — Ну да. — уголок губ Виктора поднимается. — Считай меня глубоко возмущённым котом. — Сможешь выдержать ещё немного? Нет. С первого дня было ясно, что Виктор не машина и не пророк, а мягкое существо без хитинового панциря, способное только пищать и быть раздавленным, как вредитель, которым он, по сути, и является. Но перед ним стоит мужчина, собранный из сырого желания. Его вид приказывает: делай, как я хочу, и солнце моё будет светить тебе. Виктору бы поторговаться. Я выйду, если дашь мне пополоскать твои яйца. Это же по-альфачьи, да? Тактика переговоров. Сигма-гриндсет. — Попробую, — сдаётся Виктор. — Принесёшь мне кофе, как я люблю? — Будет сделано. Спасибо, чувак. Ты реально меня выручаешь. Виктор не знает, что это за «выручка», и, возможно, ему всё равно, потому что, когда он выходит в коридор, Джейс кладёт ладонь ему на затылок. Притягивает в странное боковое объятие, закидывая локоть на шею и вжимая голову Виктора себе в подмышку. Это длится секунду — и его отпускают. Джейс ничего не говорит. — В общем, слушайте. Джейс держит круг мужчин так же, как первый в истории костёр — завораживает, греет, гипнотизирует. Виктор сидит через три стула от него, сжимая кружку обеими руками. Ждёт, когда рванёт. — Думаю, вы все в курсе, что была небольшая стычка. Не драка, но… напряжение. Мужики отстаивали себя. По позам Риктуса и Вандера — огромные бицепсы скрещены на раздутых грудях, взгляды вперёд, не мигая — ясно, кто именно сцепился. Виктор в первом ряду ринга, и впервые ему не хочется, чтобы его швырнули внутрь. Пусть он хоть раз будет невидимым. — И я знаю, что вы ждали от меня решения, — продолжает Джейс. — Я много об этом думал сегодня. Много размышлял. И решил, что я лидер, а не диктатор. Поэтому решать будете вы. Итак, джентльмены, тема вечера — кому можно употреблять слово на «п»? — Пидор, — рычит Риктус. Скар и Тирам хихикают. — Да, это. Эм— — На меня не смотрите, — говорит Виктор, когда Джейс переводит взгляд на него. — Я это слово не изобретал. — Я знаю, но— — Это вы, либерахи, любите решать, кому что можно говорить, — перебивает Риктус. — Я ни разу не говорил тебе не называть меня пидором, Риктус. Голос Виктора уже дрожит. Лёгкие не совсем согласны играть в «мы функционируем нормально». Хочется вдохнуть из ингалятора, но тогда придётся поставить кружку, а он не может этого сделать, пока все пялятся на его неловкое тело. Этот лузер, видите ли, не умеет жонглировать задачами — бейте тревогу. — Лично мне слово не нравится, — внезапно влезает Финн. — Бесполезное. Дешёвый выпад. Сексуальность — не главное в жизни. Как и оскорбления. Главное — чего ты добился. — Согласен, — говорит Экко. — Не обязательно стрелять по своим же геям-братьям. Переглядывания. Настоящая оптическая охота на ведьм — будто по внешности можно вычислить, сколько членов ты отсосал. Да, Джейс вытащил Виктора как официального «пидора группы», чтобы спросить разрешение на слюры. Но нет, он не так уж много отсасывал. Сало предпочитал «всухую», а Виктор бы укусил. Впрочем — сегодня он не главный аттракцион. Главный — Вандер. Вандер…? Ну. Вот он — платонический идеал медведя. Волосатый, хмурый, мягкий живот, будто охраняющий кубики пресса века. Скрещённые руки вздувают бицепсы, как два окорока. Язык скользит по внутренней стороне щёк. Низкий взгляд прикован к Риктусу. — Думаю, наш дорогой друг Риктус может сколько угодно использовать слово «п» — если уж мы играем по либеральным правилам. — Ты на что намекаешь? — Намекаю, приятель, что я видел тебя в Grindr. Торс у тебя слишком узнаваемый. И шрам над бедром — я бы его где угодно узнал. Режим атаки активирован — добро пожаловать в клетку. Риктус бросается через круг, его тут же перехватывают Скар и Декард. Джейс вскакивает и встаёт между Риктусом и сидящим Вандером, у которого метафорический член сейчас краснее, твёрже и больше некуда. Остальные мужчины остаются сидеть. Напряжённые. Не желающие, чтобы всё скатилось в примитивное мордобитие. Сердце Виктора превращается колибри в груди, пока Джейс пытается как-то успокоить Риктуса, который и слушать не хочет. Тот вырывается из рук приятелей и начинает ходить по кругу, как разъярённая горилла по клетке. — Это всё невыносимо, — фыркает он. — Куча ноющих пиздо-бредней. Это не гейство, если не ты принимаешь в жопу. Виктор фыркает — ужасная идея. Риктус сразу останавливается перед ним, перекрывая Джейса. — Есть что сказать, сучка? — Да не то что бы, — говорит Виктор. И он действительно не уверен, сможет ли Джейс, если что, скрутить Риктуса, если тот решит напасть. — Да пиздишь ты. Ты вечно пытаешься нас поучать. — Ну что ж, — начинает Виктор. Раз уж гореть, так ярко. — Если ты квир, то я вообще не удивлён. Закомплексованный булли из шкафа, вау. Тебя что, подростковая писательница сочинила? У меня, кстати, свой такой был. Мой дорогой булли и насильник до сих пор глубоко в шкафу. А ты тут разыгрываешь тот же самый набор клише. Я лично не вижу ничего плохого в том, чтобы наслаждаться совершеннолетними катамитами — дух древней Рунтерры, так сказать. Но это ты живёшь в отрицании, не я. — Да пошёл ты нахуй. — Риктус тычет пальцем Виктору в лицо, и кофе выплёскивается ему на пах, мгновенно остывая. Виктор принимает навязанное зрительное столкновение. В смерти есть врождённая эротика — предельное насилие. — Ты по уши в отрицании, думаешь, что весь мир против тебя, потому что ты дрожащий омега-куколд. Живое определение ебучей пизды. — А пиздой быть так ужасно? — спокойно отвечает Виктор. — Разве ты не мечтаешь каждый день о тёплом влажном отверстии? Жопы сами себя не смазывают, но тебе, похоже, нравится их компания. Риктус рычит и отступает, но облегчение длится недолго. Он переключается на Джейса. Джейс: мой герой, сенпай, и прочее. Блестящий рыцарь с аурой члена такой мощности, что весь круг можно уложить. Даже больше, чем у Вандера. Подбородок не дрожит ни на миллиметр. — Я думал, ты выше этого, — говорит Риктус. — Вся эта неделя — полная хуйня. Одни чувства и сопли. Мы должны друг друга разгонять, а не размягчаться. Мы должны находить силу, а не обслуживать повестку этого урода. Он указывает на Виктора. Виктор уже облил себя кофе и больше не чувствует стыда. Джейс это замечает. — Аккуратнее, Рик, — говорит он. — Я не хочу, чтобы ты так говорил о Викторе. — Я устал притворяться, что ему здесь место. — Всем мужчинам здесь место. Я это ясно сказал. Джейс в доспехах. Виктор знает: та броня, что он надевает для альфа-контента, не равна его голой коже. Но она так близко к ней. Те же мышцы, то же красивое лицо. Защита от того, что бурлит у него внутри — Виктор мельком это видел. И видит снова: трещины. Алмаз об алмаз. Может, под этим роскошным панцирем бро всё-таки есть что-то мягкое? — Да просто трахни его уже, — плюёт Риктус. — Ты чуть ли не пеной исходишь. — Нет. Я просто ему помогаю. Ему это, очевидно, нужно. И быть добрым к человеку — это не значит быть геем. Попробуй иногда башкой думать, Рик. Ты же можешь лучше. — Скажи это своему бойфренду. Он здесь только потому, что хочет твой хуй. — Думаю, тебе пора уйти, — говорит Джейс. — Заставь меня. Хочешь быть альфой? Так заслужи. — Ты подписал отказ от претензий. Что бы ни случилось, в суд не подашь. Джейс и Риктус сходятся вплотную — грудь в грудь, как предки-обезьяны перед дракой. Ну что, брат, погнали? Сражайся за мою честь, думает Виктор. За честь своей благотворительного подопытного. Он не знает, на чьей стороне, только что хотел бы посмотреть на каннибалистское насилие — лишь бы не его касалось. А если и касалось, пусть будет сексуально и быстро. Захоти его так сильно, чтобы он умер. Но нет — прогресс берёт верх. Встаёт Вандер. — Твоё время здесь закончилось, — говорит он. И медленно поднимаются остальные мужчины. Это настолько пугающе единый жест, что Виктор уверен — он обмочился. Он не встаёт. Не успевает осмыслить: бойфренд, главный пёс, просто помогает. Столько членов в воздухе, что становится душно. Мужчины созданы для этого — для вымирания. Гомоэротический катаклизм. — Да пофиг, — плюёт Риктус. — Оставляйте своего маленького педо-питомца. Воздух не очищается после его ухода. Он густой от «что, блядь, только что произошло». Джейс падает обратно на стул, виски блестят от пота, который он втирает в волосы. Прядь тут же падает ему на лоб. — Извините, — говорит он. — Мне нужно собраться. Это было… слишком. — Я скажу одно, — говорит Вандер. — Только пидоры могут говорить «пидор». Если хочешь играть с блестящей игрушкой, будь готов глотать хуй. Джейс краснеет. — Э-э… — Тогда Джейсу есть что объяснить, — говорит Виктор. Это поднимается из бездонного колодца его ненависти — к фразе «ему это нужно». У него тоже есть член. Он бы тоже хотел его предъявить. Худший сценарий — если Джейс просто душит его добротой, чтобы доказать, что он не неисправимый мудак. Он не рыцарь. Не герой. Он всегда был лжецом. И пора это доказать. — Ви, я не— — Я знаю, что ты использовал это слово. То самое. С чего вдруг такая скромность? Если ты что-то скрываешь — выкладывай. Что у тебя за коробка, Золотой Мальчик? Грустно, что люди считают твой уход за кожей демонстрацией показной педиковатости? — Ты перегибаешь. — А ты нет? Что ты продаёшь онлайн? «Настоящие мужчины делают это, настоящие мужчины делают то. Я трахаю сучек. Кланяйтесь моему здоровому телу». Ты не можешь строить на этом весь манифест, а потом притворяться, что тебе приятно общество больного гомосексуала. — Я не притворяюсь! Он впервые за всю неделю повышает голос. Его блеск будто осыпается алмазной пылью, когда он встаёт — кулаки уже как будущие дубинки. Виктор должен бы съёжиться, сползти на пол, молить о милости, о бутербродах, о «мне было бы грустно, если бы ты причинил себе вред». Но и морским ежам нужна любовь. И микроскопическим медузам с ядовитым жалом. Маленьким, мерзким, колючим. Недооценённые получат своё. Виктор ставит кружку на пол. Поднимает трость. Встаёт на ногах, которые не должны держать вес. Ему всё равно, какой из Джейсов настоящий. Он хочет видеть их всех на коленях — распростёртых, с благоговейно раскрытой дырой. — Тогда отрекись от этого, — говорит Виктор. — Я не… это мой заработок. Моё наследие. Я в это верю. И что с того, что я люблю заботиться о себе? Тебе бы не помешало кое-чему научиться. — Это к чему? — Во-первых, мне пришлось буквально приглашать тебя в душ. Я понятия не имею, стирал ли ты вообще когда-нибудь. И если бы ты попробовал тренироваться, ты бы понял — это делает тебя острее. Это почти лекарство от депрессии. Виктор смеётся — потому что так социально приемлемее, чем заплакать. Из уст абсолютного красавца: а ты не пробовал быть менее инвалидом? — Ты понятия не имеешь, что значит жить в таком теле, как моё. — Но, типа… тебя убьёт быть чуть аккуратнее? — Единственный человек здесь, который знает что-то об убийстве — это ты. Виктор говорит это тихо, но удар — стопроцентный. Улыбка Джейса — да, он всё это время, блядь, улыбался — наконец вянет. — Вик, — говорит он. — Ты что— — Ты убил девушку, Джейс. Никакие души в мире не вернут человеческую жизнь. Что ты на это скажешь? — Что это была худшая ошибка в моей жизни, Вик. Пожалуйста. Слёзы в глазах Джейса действуют как топливо. Виктор больше не человек — он десятифутовый рыцарь в броне, смотрящий на Джейса с недостижимой высоты. — Ты ведёшь себя так, будто ничего не было. Будто ни одно твоё действие не имело последствий — ни оскорбления, ни непредумышленное убийство, ничего. Думаешь, раз ты красивый, с белыми зубами и модной стрижкой, с идеальным углом челюсти и толпой обожающих тебя жополизов, то ты вне добра и зла? Ничего подобного. Ты не хороший человек, Джейс Талис. Это его выстрел. Его контрольный в голову. Джейс должен был рухнуть. Смерть великому притворщику! Он сказал это спокойно. Почти властно. Но кайф пустой, а Джейс — куда больше, чем казалось. Он делает шаг вперёд и накрывает Виктора грудной клеткой и плечами. Чтобы сохранить остатки достоинства, Виктор поднимает взгляд на очень злого мужчину. Надбровные дуги сведены, лицо жёсткое. — А ты хороший человек, Виктор? — в голосе кислота, чужая и в то же время знакомая. Виктор сразу узнаёт её — это его собственный внутренний голос. — Ты хоть когда-нибудь думаешь о ком-то, кроме себя? Не думаю. Ты живёшь в Викторленде — мире, где все всегда против тебя. Ладно. Я понял. Ты гей, ты сломан, тебе больно просыпаться. Самая большая жертва в мире, блядь. Можешь орать об этом сколько хочешь, но это тёмная сила. Твоя боль тебя жрёт заживо. И при этом ты каждый вечер приходишь в этот круг и ноешь мужикам, у которых те же проблемы — и которые с ними что-то сделали. Потому что ты тоже можешь что-то сделать. Но если ты это признаешь, придётся признать, что твоя жизнь в жопе и тебе нужна помощь. Тебе нужен я. Тебе нужен прогресс. И если ты не способен принять лучший спасательный круг в своей жизни — может, тебе и правда лучше сдохнуть. — Ха. Хриплый, предательский звук. Джейс больше не Джейс — тёмное пятно, огромная, пугающе желанная гора, нависающая сверху. В его тени Виктор голый. Без штанов. С позором, въевшимся в кожу. Он не может дышать. Убей себя. Убей себя. Убей себя. Мысли вспыхивают белыми светодиодами в сером веществе, синхронно с рваным дыханием: вдох-выдох-вдох-выдох-убей-себя-пидор-ты-не-должен-быть-здесь-ты-только-занимаешь-место-просто-возьми-и-закончи. — Эй, Виктор. Голос будто из тысячи километров, но к локтям прикасаются тёплые руки. — Виктор, что происходит? — Ингалятор, — выдыхает он. — В кармане. Пластик — знакомый, спасительный. Он неловко срывает колпачок, втягивает терпкий альбутерол. Но этого мало. Нужен клоназепам. Две таблетки. Три. Бутылка целиком. Что угодно, лишь бы выключить мозг. — Ему хреново, — говорит Джейс. — Позвать кого-нибудь? — Экко. — Это паническая атака, — Вандер. — Таблетки есть, сынок? Виктор кивает. Чувствует, как его вес поглощает чья-то мягкая, мощная масса. Рука под спиной. Ладонь на бедре. Его несут. Кровать — как сладкая могила. — Какие? — Эти, наверное. — Лицо Вандера — рыжеватый круг. — Клоназепам? Сколько? Три дрожащих пальца. Священное число. Таблетки в ладонь. Горечь во рту. Стеклянный край касается губ. Глоток. Голова падает на подушки. Шёпот где-то далеко. Совет, что с ним делать. — Я останусь. Всё нормально, — голос Джейса. — Поговоришь с ребятами? Виктор закрывает глаза и ждёт, пока мозг перестанет его предавать. Если ты такой инвалид, как ты выкопал шесть футов земли? Залезай, лузер. Едем прямиком в ад. Нет. Всё ещё не в аду. Сознание Виктора включается раньше тела — нейронные пути разъедены вчерашними термитами ужаса. Ему больно превращать импульс в осознанную мысль, если эта мысль хоть немного отклоняется от проторённых дорожек. Ты мусор, Витя. Куча дерьма в человеческой оболочке. Надеюсь, ты не собираешься вылезать из своей заслуженной могилы, потому что именно там тебе и место. Свет, пробивающийся сквозь веки, говорит о раннем утре — как и твёрдая припухлость в его спортивных штанах. У Виктора не так много способов справляться: диссоциация, таблетки и мастурбация. Он переворачивается на живот и выбирает последнее. Не сказать, что это приятно. Перед глазами всё ещё стоит искажённое яростью лицо Джейса, его тело нависает над Виктором, как туша на мясном крюке — если бы туша могла насиловать. Если бы тело могло шептать: убей себя. Я покончу с собой после этого, думает Виктор. Он вжимается в матрас, представляя массивное тело Джейса у себя за спиной. Тебе же это нравится, да? Раз уж ты так ноешь о том, что ты педик, докажи это. Ты сам сказал — ты «девочка». Так раздвинь свою маленькую киску для меня. — Доброе утро, мужчины. Это вызов на завтрак. Присоединяйтесь в общей комнате, чтобы убедиться, что вы набираете свои макросы. Виктор издаёт жалкий стон в подушку и кончает — мозг, яйца и член сжимаются в одном импульсе, который, увы, не разгоняет густую тьму депрессии. Минус один способ. Осталось два. Интересно, есть ли в Коммуне верёвка. Интересно, ступени к пляжу круче, чем те, что к входной двери. Длинное падение — не лучший вариант, но в крайнем случае сойдёт. Дверь открывается и закрывается. Виктор делает ошибку — оборачивается и ловит взгляд Джейса. Несмотря на чистое поло и хаки, Джейс выглядит так, будто его сбил грузовик. — Слава богу, — говорит он. — Ты встал. Нет, не встал. Виктор прячет лицо и мысленно велит Джейсу исчезнуть — как угрюмый подросток, с полными штанами спермы. Джейс что-то ставит на тумбочку. Пахнет овсянкой. От запаха у Виктора внутри открывается портал в ад. — Эй, — Джейс пытается коснуться его плеча, но Виктор дёргается. — Да, блядь… Джейс смеётся — в смехе трещины. С глухим стуком он оседает на пол, спиной к тумбочке, мощные руки лежат на коленях. Под глазами — тёмные мешки, щёки припухшие, как после бессонной ночи. — Я вчера сильно облажался, Вик. — Ты поступил правильно, — говорит Виктор. Голос сухой, непривычный. — Моё самоубийство запланировано на ближайшее время, как только я доберусь до чего-нибудь смертельного. Таблеток у меня мало, но я рассматриваю альтернативы. — Виктор. О, хочет устроить дуэль взглядов? Виктор умеет играть в эту игру. Он не любит смотреть в глаза, но любит вызовы. Быть приговорённым к смерти привлекательным хулиганом — обычный вторник. Слёзы, выступившие у Джейса, дают Виктору лёгкую победу. — Блядь, — говорит Джейс и легко бьётся затылком о тумбочку, звенят пузырьки с таблетками и тарелка. — Блядь, блядь, блядь. Он чертовски красив, когда раздавлен. Возможно, так он выглядел, когда узнал, что его чудо-смесь убила невиновную. — Я иногда срываюсь, — говорит он. — Это… целая история. Но дело не в том, что ты инвалид или гей. Я это понимаю. Просто… не знаю почему, но я смотрю на тебя — и мне больно. Типа, почему этот парень не видит себя? Свою силу. Я её чувствую, Ви. Как, блядь… не знаю. И когда ты делаешь вид, что её нет— — Я не умею притворяться. Джейс коротко выдыхает. — Да. Ты типа… болезненно честный. — Если тебе интересно, я прекрасно осознаю свои недостатки. Это часть моего психического расстройства. Огромный, жирный бегемот самоненависти живёт у меня в голове и уничтожает любой дофамин ещё до того, как он успевает родиться. — Это пиздец. — Почему ты пытался убить себя? — Что? — И как? Пистолет? Горсть лоразепама? — Виктор, — в голосе появляется укор, но мистеру Мужчине некуда прятаться. — У меня был тяжёлый день. В целом тяжёлый период. Быть тем, кто я есть в интернете. Внимания много, но половина — дерьмо. И если я перестану подыгрывать этому дерьму, я потеряю внимание. Я не могу просто сменить стратегию. Я как будто застрял. — В коробке. — Да. Поэтому я и придумал эту неделю. Типа… ребрендинг. — Джейс проводит большим пальцем по костяшкам, будто успокаивает себя после удара. — И ты здесь… без обид… с тобой ещё сложнее. Потому что ты во многом прав. Год назад я бы дрался до последнего. А сейчас я думаю — почему этот парень знает меня лучше, чем я сам? Потому что я годами глотал твой контент. У тебя не появилось ни одной веснушки без моего ведома. — Виктор… — Джейс кладёт предплечье на кровать, пальцы в нескольких сантиметрах от лица Виктора. — Ты должен поверить, когда я говорю, что мне жаль. Я не хочу, чтобы ты умер. Я просто не хочу… Я бы хотел увидеть тебя живым. Хотел бы, чтобы ты увидел то, что вижу я. — И что ты видишь? — Ну, парень, которому выпали хреновые карты. Умный парень, который разбирает мир по винтикам — и всё равно недостаточно умный, чтобы понять, что он чего-то стоит. Почему ты смеёшься? Виктор не смеялся — он фыркнул. Не существует механизма, который позволил бы «перехитрить» артрит и ХОБЛ. Возможно, у него есть шанс немного приструнить своё КПТСР — если бы он не жил в режиме пассивного ожидания, когда оно окончательно его задавит. Может, он мог бы стараться сильнее. Может, если бы Джейс был рядом двадцать четыре на семь, подбадривал, толкал вперёд, он смог бы вцепиться когтями хотя бы в крошечный кусочек прогресса. Рука Джейса ползёт к его щеке. Большой палец едва касается линии челюсти — легко, как насекомое. — Если бы у меня была лишняя сила, я бы отдал её тебе. Пусть бы она тебя зарядила. И я не про то, чтобы «вылечить» тебя — я не считаю тебя больным. Не в этом смысле. Тебе есть что дать миру. Очень много. Но тебе нужно самому разжечь искру внутри. Виктор старается не улыбнуться. Старается так сильно, что добивается обратного — губы опускаются вниз. В глазницах собирается горячая болотная вода. Стратегия Джейса — лечить его псевдо-бойфрендством? Как тех одиноких девушек, которые платят, чтобы их водили на свидания? Просто чтобы продлить желание жить ещё хотя бы на день? Виктор не настолько стальной. Не настолько защищённый, чтобы устоять перед мягкостью двух щенячьих глаз, смотрящих прямо в него. — Ладно, — говорит он. — Ты победил. Самоубийство откладывается. — Да! — Джейс один раз похлопывает его по щеке и поднимается. — Если у тебя появляются тёмные мысли — ты сразу говоришь мне, окей? Хочешь… ну, я тебе это принёс. — Я поем. Виктор заставляет свои расшатанные кости сесть в постели и принимает миску холодной овсянки. Его желудок чувствует явное облегчение. Джейс рассказывает, что Риктус действительно уехал прошлой ночью, а Скар извинился и поклялся больше не использовать слюры. Виктору глубоко безразлично, какие слова употребляет или не употребляет какой-то подкастер третьего эшелона. Когда он доедает, Джейс забирает тарелку. Хороший мальчик. — Я собирался снова в сауну сегодня утром, — говорит он. — Думал, может, ты захочешь присоединиться. — Нет. Она раздражает мои лёгкие. Среди прочего. — Жаль. — И если ты пытаешься довести меня до определённого состояния, уверяю, это можно сделать и без пара. — Что? — щёки Джейса заливает красивый румянец. — Я не пытался… — Я дразню тебя, Джейс. Я знаю, ты не играешь за мою команду. — Да, ну. В общем. Не прячься тут весь день. — Как раз собирался к Джинкс. Виктор подтверждает это, срывая с себя одеяло. И тут замечает: его ортез снят и аккуратно лежит у края кровати. И ещё — на штанах всё ещё пятно засохшей спермы. — Видимо, сны были хорошие, — шутит Джейс, хотя это никак не облегчает тяжёлую наковальню стыда, которая опускается Виктору на голову. — Ха, — смеётся он механически. — Нет, это было вполне намеренно. Я функционирую на уровне разврата, к которому тебе искренне лучше не иметь доступа. — Это даже горячо. — Что? Виктор улавливает лишь конец взгляда Джейса — застывшего, пристального. Джейс трёт затылок и делает вид, будто угол комнаты вдруг стал чрезвычайно интересным. — Эм… ничего. Если соберёшь всю грязную одежду, я отнесу её в прачечную. Считай это моей епитимьей за то, что я был полным мудаком. — Если дашь мне немного воздуха, — отвечает Виктор, — я позволю тебе понести своё наказание.