Тоска по нерожденным поколениям

      После своей живой речи Эл поманила за собой Британку и, не удостоив никого взглядом, ушла с ней в свою дирижерскую – так назывался ее рабочий кабинет, из которого она управляла общиной, то есть, в сущности, своим оркестром, который исполнял музыку исключительно для нее.       Отношения между ней и Британкой, как упоминалось, были странные. Британка представляла собой полную противоположность Эл – молодая тридцатилетняя брюнетка, немного полноватая, с особенно выразительными формами и несколько отсутствующим, скучающим взглядом. Бледная, как смерть, отчего ее волосы казались только чернее. В ней чувствовалась какая-то тайна – может, и глупость, всего лишь игра и притворство, однако, стоило ей появиться в комнате, как все внимание неизбежно приковывалось к ней. В словаре ее фотография находилась бы на прилагательном «роскошная». Она не была местной, ее перевели в общину за преступление, о котором она никогда не упоминала. Планировалось, что она будет отбывать свой срок в качестве рабочей, но она не проработала в общине ни одного дня. Когда она появилась в дирижерской под конвоем, Эл словно молнией поразило. Поднялся переполох, все повернулось в неожиданную сторону – Эл с раздражением разогнала конвой и дала Британке должность надзирательницы, чисто формально, для вида, но и это было еще не все. В это ужасное, гиблое и мертвое место Эл заказала платьев, косметики и всякие аксессуары и вручила это все Британке с тем, чтобы та всегда за собой ухаживала и всегда хорошо выглядела. Эту идею она выдвинула ненавязчиво, с какой-то даже нехарактерной ей скромностью, но Британка послушалась. Возможности выглядеть хорошо и опрятно больше ни у кого в общине не было, и, должно быть, Британка просто пользовалась шансом. Это придавало ей некоторую субъектность по сравнению с другими.       В рабочей ячейке, куда Британку формально зачислили – то есть у Ланса, – в связи с этим стали подозревать неладное. История эта и любые намеки на нее имели какой-то грязный, скабрезный дух. Усиливались слухи, а перешептывания по углам становились громче и насмешливее. Рабочие из других бараков кидали взгляды, в равной степени относящийся как к презрительным, так и к сочувствующим. Поначалу Британку, как любую жертву обстоятельств, жалели. Выпытывали у нее подробности, а, когда не получалось, только утверждались в мысли, что происходит нечто страшное – попрание человеческого достоинства или и того хуже.       Британка извечно окрашивала пространство вокруг себя загадочностью, мягко перетекающей в двусмысленность. Её молчанию стали придавать травматические значения. О ней решили, что она полностью сломленный человек, над которой Эл всячески измывается, а украшает ее только в качестве глумления. Впрочем, к такому выводу пришли не все. Были те, кто трактовал ее молчание в очень агрессивной манере. Существовала даже некоторая корреляция между этим вторым мнением и завистью. Чем усерднее работал человек, тем раздражительнее он относился к великолепному виду Британки. Такие люди называли Британку сукой и подстилкой, но за глаза; считалось, что если она действительно состоит с комендантшей в непозволительно близких отношениях, то может и отомстить. Действительно, стоило Британке появиться в комнате, как все внимание обращалось на нее одну. Но стоило ей выйти из этой гипотетической комнаты, и тут же вспыхивали споры и целые баталии, однажды дошло до драки. Тема чести и честности резко всех задела – без какой-либо видимой причины.       Несмотря на то, что должность начальника профсоюза являлась скорее фикцией, чем реальной властью, Ланс понял, что с этим нужно что-то делать. Сам он относился к первой категории, то есть Британку он жалел и лишних вопросов ей не задавал, чтобы не смутить и не разбередить ее раны. Тактикой его было отвести взгляд при ее появлении, но это было очень настойчивое отведение взгляда. Выпяченное. Ему казалось, что таким образом он высказывает уважение к ее травме. По этой же причине, он не влезал в полемику – считал себя выше всего этого. Но один раз Мохаммед схватил его за шкирку и потребовал ответа.       – Отмолчаться не получится, – прорычал он.       Он был из второй категории. Злость делала его – высокого накаченного парня с огромными тяжелыми кулаками – очень страшным человеком. Понимая это о себе, он часто, уже после того, как завелся, сводил конфликтные ситуации к шутке и, в целом, был отходчивым малым с широченной улыбкой. Его глаза всегда обладали сумасшедшим маниакальным блеском, намекающим, что где-то в глубине души он в ярости, но эту ярость старательно прячет. И этим делает как бы услугу всем окружающим.       Вообще его ярость была вещью вполне понятной. Он страдал от своих неконтролируемых вспышек гнева, и люди вокруг страдали от его неконтролируемых вспышек гнева. Еще его раздражало собственное имя – ужасно неповоротливое и не укладывающееся ни в чей рот. В его имени была виновата, конечно же, регистратура, запретившая называть детей старыми именами и загнавшая его мать в тупик этими требованиями. Ее попросили придумать любое сочетание букв, которое придет ей в голову. Она, спустя всего пять дней после родов, стояла у окошка регистратора и боролась с глобальным и всепоглощающим отсутствием мыслей. Рядом с ней баловалась ее дочка, сестра будущего Мохаммеда, по имени Лимма. Девочка развлекалась тем, что гримасничала и трубила все слоги подряд: «Хи, ха, хо, ху, хы», а еще «Ме, ма, му, мо, мю», словно пробуя их на вкус. Это были единственные звуки, которые сопровождали долгий и требовательный взгляд регистратора. Вымученно расчесав затылок, матушка вопросительно сказала: «Давайте назовем Мохаме?» Буковка «д» присовокупилась сама собой со временем, поскольку без нее имя звучало очень неуверенно.       А Мохаммед все-таки вырос уверенным в себе человеком. И вспышки гнева он старался держать при себе очень цепко.       Однако теперь, в ситуации с Британкой, его терпению пришел конец.       – Но почему не получится? – с недоумением спросил Ланс.       Его девизом было сгладить все возможные углы и не лезть куда не следует. И тем более, куда не просят.       – Потому что страдает репутация нашей ячейки.       – Но почему?       – Все соседи говорят, что ты сутенер.       Это изумило Ланса в самом неприятном смысле слова. Оказывается, говорили за спиной не только у Британки, но и у него. Испытанный Лансом шок делал его невосприимчивым к физической боли, и, поняв это, Мохаммед его отпустил. Даже слегка подправил форму на плечах, чтобы ткань хорошо сидела. Учитывая, что Мохаммед был выше Ланса больше чем на голову, это был очень снисходительный жест.       – Но почему? – снова спросил Ланс. Потом он и сам понял, что повторяется как ненормальный и обреченно резюмировал: – Потому что я главный, Британка в моей ячейке, и люди думают, что я подсылаю ее к Эл намеренно.       – В точку. Я бы сам не сказал лучше. Это-то на самом деле не озвучивается. Просто все тычут в тебя и говорят, что ты сутенер. – Мохаммед был прямолинеен до безжалостности.       – Это нелогично. Эл сама ввела закон, запрещающий проституцию. Мохаммед вздохнул.       – Я знаю. Я-то это знаю. И многие уже продумывают оправдания, лишь бы этот слух выглядел достоверно. Есть и хорошие версии... Но это все неважно. Ты знаешь, что это ложь. И я это знаю – ну, по крайней мере, рассчитываю на это, потому что мне нравится думать, что ты бы не стал. Поскольку однозначной правды у нас нет, люди довольствуются ложью. Потом эта ложь им надоест, и они придумают другую, более фантастическую. Но я предлагаю не ждать у моря погоды и узнать все самим. Сделай что-нибудь.       Первое, что пришло Лансу в голову, это спросить у самой Эл. Как начальник профсоюза, он имел право заходить к ней и разговаривать с ней напрямую. В его обязательства входило обеспечение рабочим адекватных условий труда, а эта ситуация вроде как отлично вписывалась в данную категорию. Теперь пострадавших было двое: Британка и он сам, потому что его считали сутенером, и он боялся, что об этом расскажут его сыну.       Перед тем, как зайти к Эл, он очень нервничал, поскольку представлял, что она его прогонит, на прощание обозвав гориллой, и найдет кучу обоснованных причин, почему его глупости мешают ей работать. Мучаясь этими фантазиями, он задавался таким вопросом: те люди, которые называют его сутенером, говорят об этом с негативными эмоциями или все-таки с положительными? Ведь зачем ему торговать женщиной, пытаться таким образом смягчить скверный сварливый характер Эл, если не для сотворения в общине лучших условий? Сотворения блага для всех? Может, в этом-то смысле сутенерство – хорошее занятие... Впрочем, тут Ланс понял, что окончательно запутался.       Эл, между тем, была полна сюрпризов. Когда он зашел (а было это во время обновления храма, его темно-синяя форма была покрыта кляксами от белой краски), Эл оторвалась от клавиш своей счетоводной машины и поглядела на него с раздраженным недоумением:       – Да? – спросила она.       Ее дирижерская представляла собой огромное зеленое пятно на серо-желтом полотне пост-апокалипсиса. Все полки и стол были заставлены горшками с цветами – разных размеров, выращенные в специально завезенной с Юга почве. С подставок свешивались какие-то лианы. Запах тут стоял головокружительный, но Эл его практически не чувствовала, а вот у Ланса с порога начал чесаться нос.       Вопреки нервозности и желанию чихнуть, Ланс сбивчиво обозначил проблему – всю, целиком, с подробностями о том, как все люди разделились на два лагеря. Эл слушала его с задумчивым прищуром, изредка отвлекаясь на то, чтобы повозиться со своими желтыми перчатками. Подергать их, почесать, скрестить, либо же растопырить пальцы. Желтый, вернее даже, горчичный цвет перчаток был самый нейтральный, будничный.       Вся речь получилась спутанная и оборвалась так же неожиданно, как и началась, после чего Ланс вопросительно воззрился. Эл долго молчала. Затем она отодвинула ящик стола, достала оттуда чистый лист бумаги, протянула его и сказала:       – Напиши мне список имен тех людей, которые называют тебя сутенером, а Британку подстилкой.       – Но я не знаю всех поименно, – проговорил Ланс.       – Напиши тех, кого знаешь, – твердо сказала Эл.       Что-то опасливое и неуверенное заскреблось у Ланса в голове – вроде как интуиция. Может быть, нечто менее осознанное, вроде инстинкта самосохранения, только распространяющийся на других людей. Такое вообще возможно? Подозрения превратились в сомнения, а те, в свою очередь, вылились в растерянность. Пауза затягивалась. Прежде Лансу не приходилось решать проблемы такого масштаба. Ему и вовсе не приходилось решать проблемы, лишь всякие мелочи по работе, не требующие особенных усилий. Вот его жена, Фада, умела находить выходы из таких ситуаций – она была идеальной начальницей профсоюза. Целыми днями она торчала в кабинете у Эл, пытаясь сделать жизнь рабочих сносной. Компромиссы, манипуляции, упрашивания – в этом ей не было равных. Ланс же, в противоположность ей – либо в дополнение к ней – совершенно не имел никаких способностей к переговорам.       – Знаете, я лучше пойду, – выдавил он из себя после мучительного молчания. – В этом, если подумать, нет ничего особенного. Просто глупые слухи.       Он начал осторожно пятиться, подумав про себя, что это верный вариант – Эл не будет возражать, если ее оставят в покое. Ей ведь всего и нужно, чтобы ее оставили в покое и чтобы очередной день прошел без происшествий. Но, видимо, он ошибся. Эл остановила его, властно выставив на него указательный палец.       – Нет уж, – заявила она. – Может, ты не заметил, но оскорбили в том числе и меня. Сказал «А», говори и «Б». Что за привычка бросать все на половине пути? Пиши!       Лансу пришлось повиноваться. Пока он выводил имена людей из соседних бараков очень небрежным, легким и неразборчивым почерком, он жалел, что вообще в это ввязался. В конце концов, кого волнует, что происходит с Британкой? Она просила помощи? Нет. Она как-то показала, что с ней плохо обращаются? Тоже нет. Она выглядит лучше всех рабочих вместе взятых. Так в чем проблема? Кажется, общественные бредни зашли настолько далеко, что стали формировать собой новую реальность. А это очень неприятная тенденция.       Мохаммеда, пусть тот и относился к категории людей, называвших Британку проституткой, Ланс не записал, потому что чувствовал, что ничем хорошим это не закончится. Так и случилось. Эл не смотрела в его сторону, когда он заполнял эту бумажку, не оценила она и список сам по себе, будто потеряв к нему интерес, но в итоге, невзирая на корявость и нескладность написанного, отыскала всех, кто был упомянут, и наказала. Особенно досталось людям Тински, но не потому, что они были конкурентами Ланса, а потому, что они сами виноваты. Языки у них черные, вот и все.       Причину, по которой это произошло, Эл не объяснила и не озвучила, поэтому, когда людей выборочно начали вытаскивать из бараков посреди ночи, это вызвало у остальных очень сильную волну недоумения и тревоги. Но Ланс знал. Знал все причины и предпосылки. После просьб разобраться, как-то повлиять, свести несправедливость к минимуму он впал в ступор. От стыда он растерял способность думать. Потом стыд прошел, и вакуум в голове заполнился навязчивыми мыслями – как и что он мог сделать по-другому? Перед сном он представлял, как врывается в дирижерскую Эл, подобно урагану, начинает стучать своими огромными гориллоподобными руками по столу, кричит, требует – до тех пор, пока не получает однозначного ответа. От его буйства Эл впадает в такой шок, что не может вызвать охрану. Воображал он себе и такие сценарии, в которых он обладает какими-то впечатляющими дипломатическими способностями – как его жена, – и узнает все без причинения вреда и применения насилия. Это приносило меньше удовлетворения, но в любом случае было лучше, чем случилось на самом деле. При воспоминаниях все в его теле холодело. Как исправить свою ошибку он не придумал.       Вскоре проблема Британки перестала его волновать. На фоне недовольства рабочих это действительно было неважно. Все люди из списка вернулись живыми, какой-то связи между собой они не обнаружили, и Ланс остался вне подозрений. Говорить об этом не имело смысла, так что историю эту он замял.       Впрочем, Мохаммед, который не попал под карающую длань и который вовсе не осознавал, что за любопытство этого рода предполагается какое-то наказание, решил довести дело до конца. Не слушая мольбы Ланса этого не делать, он подглядел за Эл и Британкой. Шторы у тех были задернуты, но форточка стояла открытая, так что он, опасливо озираясь, подоткнул к окну дирижерской ящик, встал на него и немного отодвинул штору. Результатов его разведки нужно было ждать очень долго – через минуту его сбили охранники; его немного отколошматили, а затем на две недели заперли в карцере. Амнистировали его немного раньше из-за праздника сорокалетия войны. Он вышел из карцера очень сияющий, хотя его улыбка была испорчена сколотым зубом.       – Ну и что? – спросил Ланс. – Оно того стоило?       – Нет, – ответил Мохаммед.       Улыбка у него всегда означала, что он едва сдерживает ярость. Вылить ее было некуда, так что он растягивал губы, чтобы убедить свой мозг, что он на самом деле счастлив. Он рассказал, что он увидел. Он увидел, как Британка сидит в кресле Эл, а та находится рядом и расчесывает ей волосы. Лицо Британки совершенно безучастно, ее спина прямая, плечи расправлены. Эл кажется очень увлеченной, она сосредоточенно хмурится и сжимает во рту какую-то заколку, которую готовится применить. Ее пальцы изредка путаются между черными прядями, но ловко выныривают оттуда.       Эта картинка была последним, что Мохаммед видел перед тем, как кровь залила ему глаза и все сменилось четырьмя бетонными стенами. По этой причине она то и дело всплывала в его памяти, пока он отбывал наказание. Сначала он думал об этой картинке с жадностью, пытался ее разобрать и постичь ее значение. Уже через сутки ему надоело, высший смысл обернулся для него совершеннейшей бессмыслицей. Ему стало казаться, что ничего этого не было и он это просто придумал, потому что правда была слишком жестока и невыносима и проще было заменить ее чем-нибудь другим. Он начал предполагать, что же на самом деле там произошло? Чего именно испугался его мозг? Это было мучительно. Размышляя, он царапал костяшки пальцев о шершавую бетонную стену. В его голове вспыхивали всякие кровавые ужасы, в котором участвовали женские гениталии; он считал, что именно наличие гениталий делает эту сцену безобразной и бесчеловечной. Только на этом уровне можно непоправимо травмировать человека. Потом все снова потеряло смысл.       В общем, вышел он из карцера с этой картинкой про плетение косичек, но предупредил, что все это может быть неправдой, а только его далеким детским воспоминанием о матери и сестре, где главные роли играли Эл и Британка. Память была ненадежной штукой. Как только он рассказал о картинке, краски из нее поблекли, и она исчезла в пустоте. Разум его стал свободным. Осталось только словесное описание, но это уже была не его ответственность, а Ланса.       – Надо подглядывать так, чтобы потом не угодить в карцер, – подытожил он. – Там все как-то смазалось. Перевернулось. Я не знаю, что реально, а что нет.       Его вывод несколько отличался от того, что подумал Ланс. А Ланс подумал, что наиболее мудро было признать себе, что попытки узнать правду глупы и бесполезны. Что не нужно совать свой нос туда, куда не просят. Что цель не в том, как ловчее обойти закон, а в том, чтобы его вообще не нарушать. Не все вопросы требуют ответов. Не все вопросы даже стоят от того, чтобы их задавать.       – Да ладно, разве тебе неинтересно? – удивился Мохаммед. – За что же я тогда страдал, если я никогда не узнаю правду?       – А ты разве не боишься, что пострадает кто-нибудь еще? – опасливо спросил Ланс.       Мохаммед пожал плечами, обозначив, что не рассматривал это с такой точки зрения.       – А я очень боюсь, – сказал Ланс. – Не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал из-за глупого любопытства. Это ведь совсем неважно.       – Но что делать с твоим сутенерством?       Сказать «мне все равно, что обо мне думают другие» Ланс не мог. Это было бы нечестно. Очевидно, ему не хотелось, чтобы кто-то говорил о нем плохо – тем более, его сыну. Но, наверное, существовали проблемы и повесомее. Он наблюдал, как люди из списка ковыляют к своим баракам, истерзанные и вымученные. Сначала они страдали от физических ран, но, когда все зажило, боль их не прошла – непонимание не давало этой боли затихнуть. Мысль, что мирная жизнь может оборваться в любую секунду, совершенно случайным образом, не давала им покоя. Ланс понимал, каково им, пусть и в поверхностном смысле.       – Расскажи всем про свою картинку, – ответил Ланс, набравшись решимости. – У Эл нет детей, наверное, она воображает себе, что Британка – ее дочка или что-то вроде того. Это звучит достаточно извращенно, чтобы в это поверили, но не настолько отвратительно, чтобы кто-то порывался спасать Британку, а меня заклеймили как врага человечества. Все, кажется, невинно. Если бы все было плохо, мы бы уже об этом узнали. По Британке было бы видно. Так что все нормально. Дело раскрыто.       Теперь, сидя в храме и морально готовясь к предстоящему рабочему дню, Ланс провожал Британку и Эл хмурым взглядом, и это "дело раскрыто" настойчиво крутилось у него в голове. Затем он отвернулся. Взъерошил сыну волосы. До сына слухи не дошли, поскольку увиденная Мохаммедом картинка удовлетворила общественность, и все утихомирились.       Сам Мохаммед, впрочем, был недоволен таким исходом. Он не хотел быть единственным свидетелем. После карцера он себе не доверял.