Мин
15 февраля 2026 г., 11:37
На памяти Ланса – а память его хранила не очень много вещей – эта годовщина войны была самая пресная. Вроде бы круглая дата, но обошлось без особых празднеств, даже репортеры не приехали. Впрочем, Эл обещала, что они приедут через неделю, когда по прогнозам пыльный ветер стихнет и повсюду перестанет задувать песок. Однако раньше погода не остановила бы репортеров. Не остановила бы торжество. Кажется, традиции просто рушились на глазах. Чем больше Ланс думал об этом, тем сильнее огорчался, что день этот ничего исключительного из себя не представляет, и, более того, это был один из тех паршивых дней, которые давно на его долю не выпадали. Сначала неудавшееся свидание, затем оскорбления Эл. Она опять впала в маразм и говорила о мирном времени... Но разве можно было говорить о таком в годовщину войны?
Да, она на своем веку видела многое, даже Вспышку – как она упомянула в тысячный, может быть, раз. Она видела жизнь до войны, видела начало войны, ее развитие. Ланс был лишен этого. О войне он знал от родителей. А те знали от своих родителей – от дедушки, у которого имелась потрясающая разноцветная рубашка с пальмами. На самом деле, о таком запрещали рассказывать, поэтому все знания были отрывистыми, неточными, как будто изображение за стеклом, покрытом каплями дождя. Но вот что Ланс знал – были Наши и Враги. Поскольку порабощенный народ не принято называть злодеями, можно обозначить Наших следующим образом – Хорошие. В противоположность им становились, разумеется, Плохие.
Это были две мощные сверхдержавы. На единственном материке этой славной планеты они занимали не так уж много места, но их ресурсам не было конца. По научной и военной составляющей с ними не могла сравниться ни одна из стран, но, надо сказать, в отношении к остальным странам эти державы вели себя довольно щедро. Их правительства охотно занимались благотворительностью, спасая жителей менее благополучных и менее процветающих районов. С воодушевляющими успехами такой глобальной поддержки планета шла к светлому будущему, и, однако же, ей было суждено споткнуться. Никто уже не помнит, как пришло к тому, что эти сверхдержавы взяли курс на соперничество вместо сотрудничества – может быть, виной всему стали амбиции отдельно взятых политиков. Может быть, плохо продуманные торговые соглашения, после которых одна из сторон чувствовала себя обманутой и дискриминированной. Может быть, враждебность ко всему, что незнакомо, необъяснимо и непонятно, как иной раз случается с культурой другого народа. Словом, на протяжении десятилетий возрастало напряжение, оно подпитывалось невыполненными обещаниями, мелким жульничеством и неспособностью идти навстречу. Чем больше накапливалось напряжения, тем больше радикализировались державы. Они принципиально выбирали разные пути, но неизменно оказывались на одном – на пути к войне.
Дедушка Ланса говорил, что, когда он родился, отношения между державами уже отличались ожесточенностью. Какое-то время война шла в пассивной форме, но каждый миг грозилась перейти в активную. Соседним странам приходилось определяться – За или Против, Те или Эти, а всякий, кто предпочитал в этом деле нейтралитет, изничтожались и стирались с планеты, поглощались одной из держав. Все готовилось к войне, к последней войне, после которых уже никаких войн не будет вовсе – просто потому, что уже некому будет воевать. Так и произошло. Пять лет войны все было нормально, в рамках приличий – герои бросались в бой, трусы прятались, подлецы обставляли все в своих интересах, добро побеждало зло, потом они менялись местами. Были военнопленные, были убитые, изнасилованные, ограбленные, обманутые, изуродованные, были те, кто содержал в себе все следы человеческого бессердечия, накопленного на протяжении всей истории планеты, и те, кто неожиданно менял свои взгляды, оказываясь на противоположном конце конфликта. Каждая битва могла бы стать основой для баллад, и мальчики всех следующих поколений млели бы от мысли оказаться на поле сражений и проявить себя там как-нибудь, но так случилось, что Наши изобрели Вспышку.
Наши, то есть Хорошие, изобрели оружие, аналога которому не существовало. Предполагалось, что это может быть прекрасным поводом шантажировать Врагов, то есть Плохих, однако шантаж не сработал. Поскольку аналогов не было, никто не знал об истинной силе этого оружия, и в его разрушительную мощь попросту никто не верил. Враги посчитали это блефом. Отец Эл состоял в комитете по обсуждению этого шантажа, он был вторым по важности. И он был одним из тех, кто посчитал, что на подобную уловку вестись не стоит. Не то чтобы он сыграл какую-то ключевую роль в решении этого вопроса, но, если подумать, это было невероятно иронично – он ратовал за то, что Вспышка не имеет никакого веса, что это пустой треп, однако его дочь стала ходячим подтверждением невероятной силы этого оружия. Остальные подтверждения ходить уже не могли. Сам по себе он не успел убедиться в своей неправоте.
Вспышек было несколько, и они располагались в столице и в крупных городах державы Врагов – в этом помогли те из местных, которым Наши промыли мозги. Это была тяжелейшая операция, к ней шли около года. Но вот пришли наконец, наступил тот день, когда можно продемонстрировать свое превосходство, потом час, когда победа стала близка как никогда, а потом и минута. На таймере детонатора единица сменилась нулем, и в следующее мгновение все светлое будущее планеты оказалось погребено под горой пепла и трупов. Больше не было планеты как таковой. Планетой пространство становится только при осознании себя в космосе, в солнечной системе, только при вероятности, что существуют другие космические объекты. Но если вокруг, кроме пласта песка, ничего нет, то как же это назвать планетой? Концом войны это тоже невозможно обозначить, потому что на мир это не было похоже, пусть и прекратились все вооруженные конфликты. Это и жизнь-то не напоминало, только пустоту.
Эта пустота стала началом новой эры. Эры, в которой победили Враги. Все из Хороших, кто хоть как-то участвовал в создании Вспышки, в утверждении этого оружия и в согласовании о его применении, были убиты без всякого суда. Вся верхушка правительства Наших была срезана, перемолота до единообразной мясной каши и положена в основу нового государства. Их предали собственные союзники, шокированные бесчеловечностью оружия. Затем Враги заняли места, вообще им никогда не принадлежащие – Юг с их джунглями и побережье. Это была компенсация за причиненный ущерб.
Что же касается Ланса, то через два года после Вспышки его дедушку с семьей отправили в трудовой лагерь – работать на Врагов. Потом родился Ланс, и дедушку убрали. Потом родился Лекс, и убрали родителей Ланса. По обрывкам рассказанного и по проповедям Ланс собрал вот такую нескладную историю, и однако в его голове не могло уложиться, что все это происходило на самом деле. Неужели существовало что-то помимо общины, песка и перетаскивания камней? Он не мог представить себе старый быт своего дедушки, его фантазии все равно имели серо-желтые оттенки, вызывали жгучее желание растереть глаза до красноты и до слез. Эл, однако, всегда с нежностью говорила о тех годах, и грусть в ее лице была неподдельной. Значит, она действительно застала другое время.
И она охотно об этом рассказывала, вопреки всем правилам.
* * *
На самом деле, когда говорят, мол, песок в воздухе, имеется в виду не песок в привычном понимании, не размельченная горная порода, а прах миллионов людей, убитых Вспышкой, вперемешку с песком, пылью и всяким мусором. Ветер разносил эту смесь по территории державы Врагов, в том месте, где сейчас находится трудовой лагерь и община. По какой-то причине, спустя тридцать пять лет, этот прах не осаживался и не исчезал. Иногда его количество становилось меньше, но потом оно возвращалось к исходному. Рабочим запрещалось отплевываться от этого праха. Если прах случайно залетел в рот, следовало скомкать его слюной, аккуратно вытащить и положить куда-нибудь, главное, не на землю. Чтобы избежать неуважительного отношения к погибшим, рабочие, как правило, закрывали лицо масками или шарфами. Мин не понимал этой концепции. Крыша у него была сдвинута слегка набекрень, и большинство вещей он попросту не мог усвоить. Он часто огребал из-за этой своей особенности. Вообще это был очень красивый молодой человек – высокий, светловолосый, загорелый, с точеными чертами лица, с пронзительными глазами. Было у него вытянутое лицо с впалыми щеками и высокими скулами. Одновременно он мог казаться и очень волевым, и очень чувственным – в зависимости от того, что от него хотела женщина. Его врожденная глупость практически не отпечатывалась на его лице, и этим он вводил в заблуждение всех, кто не слишком долго его знал. Стоило ему улыбнуться, и никто уже не присматривался к его странностям. Он был один из неудавшихся детей, то есть с отклонениями – после Вспышки в следующем поколении таких по всей планете родилось процентов сорок. Большая часть отклонений была связана с физическими уродствами, с параличами и отсутствием конечностей, но имелась и такая, в которой превалировали исключительно психические расстройства. У Мина это были патологическое непонимание общественных норм (поэтому он часто забывал на улице надеть маску, глотал пыль, откашливался от нее и бывал избит за это охраной), а еще редкие приступы животного страха. Животный страх отличался от человеческого интенсивностью, неспособностью заземлиться и успокоиться и еще он всегда был очень заразителен. Когда Мин начинал биться об стены и сцарапывать с себя кожу, его соседи по бараку тоже испытывали тревогу, и все пространство вокруг искрило от чувства, заставляющего вывернуться наизнанку и изойти кислой кровавой пеной. После его очередного припадка никто не мог заснуть, но и это в сути своей была вовсе не человеческая бессонница – все оборачивались в истощенные бледные тела и так, в бревнообразном состоянии, лежали до рассвета. Несмотря на ужас, который Мин хранил в себе и которым с готовностью делился, его признали пригодным для размножения. В конце концов, приступы настигали его редко, а попрание общественных норм хоть и раздражало, но серьезным упущением не считалось. Ему было дозволено спать с женщинами. Спал с женщинами он помногу и охотно, и женщины, как правило, отвечали ему взаимностью. К его двадцати двум годам у него уже имелось четыре ребенка и на подходе ожидалось еще трое, пока что все без отклонений; разве что одна девочка родилась с параличом правой руки, ей, впрочем, ставили уколы. В плане поднятия демографии его все хвалили и никогда не били его по лицу, чтобы не снижать его ценности и привлекательности. Однако из-за его психических проблем у него не было шансов освободиться из лагеря и отправиться на Юг. Иногда он подавал апелляции, но так нервничал на ней, что бился об стены прямо перед глазами у изумленной комиссии. Чтобы как-то приободриться и смириться со своей участью недоразвитого, найти в ней какой-то смысл, он помогал остальным мужчинам в бараках добиться женского внимания. Комитет по семейным делам даже приплачивал ему за особенно успешные дела. Поэтому, исходя из своей миссии, он отловил Ланса на ступенях у храма. Знал, что тому непременно нужен совет. «Непрошенные советы – самые лучшие. С неожиданностью приходят озарения», – так он считал. Он видел, что Ланс из-за чего-то грустит и не смеет просить помощи у посторонних, и сразу смекнул, в чем дело. Что ему мешало связать грусть со скандальной сценой в храме – непонятно. Для него основной причиной для беспокойства всегда были только женщины. Прежде чем он заговорил, Ланс строго приказал ему спрятать лицо. Не хватало еще избиений в такой торжественный день. Нехотя Мин подчинился. На шее у него был повязан старый серый платок – единственное, что осталось от его матери после того, как у него родился первенец. Они шли к Дороге – предстояла нервная работенка. Ланс не хотел замедляться ни ради этого разговора, ни ради какого-либо другого, поэтому уверенно чеканил шаг. Храбрился. Он вообще не любил, когда вмешиваются в его личные дела, но, как начальник профсоюза, был открыт и брошен на растерзание публике. А публике много-то и не требовалось. – Мадам, что от тебя выходила... Не хотел подглядывать, но мои глаза сами к ней прилипли. Что за восторг! Какая фигура... Она ведь не из местных? – спросил Мин. Этот парень всегда выдавал первое, что приходило ему на ум. Он возбужденно скакал вокруг Ланса, изредка даже принимаясь идти спиной вперед. Он считал свой энтузиазм вдохновляющим, а не раздражающим. Слава всем святым, он сначала дождался, когда Ланс попрощается с сыном и тот убежит в барак, и только потом уже завел эту пошлятскую болтовню. – Из местных, но практически живет на Юге. Вроде как часто ездит туда в командировки, – пробормотал Ланс, озираясь: не подслушивает ли кто? Остальные из ячейки покорно шли чуть поодаль и не выражали интереса к этой беседе. – Да, фигура ничего, – добавил он сдержанно и слегка небрежно, зная, что Мин ждет чего-то подобного. – То есть ты собираешься отчалить от нас на Юг? – Что? Нет, – отмахнулся Ланс. – Я не планирую на ней жениться. Мы решили, что нам лучше не быть вместе. – Серьезно? – с сомнением протянул Мин. – Вы решили или она? Стой... ты решил? Ты в своем уме? Да как это вообще возможно! Тебе же комитет отводил время… Разве оно не подходит к концу? – Ничего страшного. Мысленно Ланс отсчитывал, сколько осталось до конца разговора – вот они уже прошли все бараки, дирижерскую Эл, госпиталь, отдел поднятия духа. Казармы для охранников. Памятник жертвам Вспышки. Все это лежало на одной длинной широченной улице, растянутой в бесконечность. Номинального начала у нее не было, обрывалась она тоже не пойми где, возникла совершенно стихийно, разумеется, стараниями рабочих. Ланс вздохнул с облегчением – вон уже рынок виднеется. И барьер. – Как это? – изумился Мин. – Ты, кажется, совсем не понимаешь, с кем имеешь дело. О таком не принято говорить, да и это намеренно замалчивается, но… Комитет творит ужасные вещи с должниками. Поверь мне. – Откуда тебе это знать, ты никогда не имел проблем с комитетом, – раздраженно сказал Ланс. – Это все глупые легенды, которые комитет сам распространяет, чтобы его все боялись. Ничего страшного не случится. Они поймут, что я безнадежен, и отстанут. К тому же, ты перевыполняешь норму за всю нашу ячейку. – Он выдал перекошенную улыбку. – Им выгодно, если у начальника профсоюза будет новая семья, для них это хорошая реклама. Но я так не могу. Ты помнишь… ты помнишь Фаду? – Ну, естественно, – проворчал Мин. Несмотря на то, что он неуважительно относился к моногамными отношениям, да и к мало-мальской ответственности перед женщинами тоже, с вдовством Ланса он обращался очень серьезно. Всегда сопереживал, и всегда упоминание этой темы его притормаживало. Сейчас, однако, это не сработало, потому что Мин добавил: – Фада бы хотела, чтобы ты был счастлив. – Женитьба на женщине, найденной по анкете бюрократами – это не счастье. – А переезд на Юг? Она бы хотела, чтобы у ее сына было больше перспектив. Чтобы он жил счастливо. Она-то думала, что Лекса заберут, он же здоров по всем параметрам… Но его не забрали. А ты теперь лишаешь его еще одного шанса выбраться отсюда. Ланс резко остановился. Разрезал ладонью воздух. – Хватит, – сказал он. – Хватит меня поучать. Займись своими делами. – Просто мне кажется, что ты не способен смотреть на проблему со всех сторон. Ты зациклен на себе. И на том, что тебе больше ни одна женщина не понравится. А надо думать шире. Позаботиться о сыне, в конце концов. Ланс окинул его мнительным взглядом. Ему впервые пришло в голову, что Мина к нему подослал комитет. Что где-то у Мина спрятана бумажка-инструкция по промывке мозгов. Нет, конечно, Мину и самому было очень важно, чтобы каждый мужчина в лагере обрел полового партнера, но для него, как для человека с небольшой отсталостью, вся эта психология была на редкость связной. – Знаешь что? Ты прав, – просто сказал Ланс. – Я зря бегу от ответственности. Да и куда мне бежать?.. На следующем свидании я обязательно найду себе жену. Радость Мина от этих слов была несколько ребяческой. Никакого подвоха он не уловил. – Вот! Это уже слова настоящего мужика! – воскликнул он. – А что… хм… Эта мадам с фигурой тут еще надолго? – Ты отвратителен, – отозвался Ланс. – Почему? Потому что не страдаю от эмоциональной и физической импотенции? – фыркнул Мин. – Запомни вот что: жизнь продолжается, только пока мы все спим друг с другом. В ином случае никакой жизни не будет. Так что я преследую высшую цель. – Ну, я даже ради сохранения жизни не буду с тобой спать, – пошутил Ланс. Мин, впрочем, шутки не понял и поглядел на него с очень большим недоумением. Он был слишком прямолинеен для такого рода мыслей. – И я не импотент, – уточнил Ланс на всякий случай. Это только подлило масла в огонь. Не успевший переключиться Мин занедоумевал еще сильнее и отправился приставать к другим людям. Ему казалось, что он исполнил свой долг, сделал все как нужно, но вот чего он не учел, так это тотальное равнодушие Ланса к противоположному полу. Итог утренней встречи Ланса не волновал. Комитет по семейным делам его тоже не волновал. Их угрозы были просто смешны – какие ужасные вещи они устраивают над должниками? Свидания вслепую уже достаточное наказание. И кто там самый страшный палач, Сидорина? Толстая хлопотливая тетка, ничего, кроме укоряющих вздохов, не придумавшая? Это просто нелепо. Ланс с раздражением отбросил от себя эту мысль. Сейчас необходимо сосредоточиться на работе. После долгих недель пребывания в общине, после перекрашивания храма, подготовки к этому никчемному празднику, в котором от праздника осталось только слово, Ланс и его ячейка возвращались на Дорогу. Очень ответственное задание. Ланс начал нервничать по этому поводу еще со вчерашнего вечера. Непредсказуемость Дороги его пугала. От реального мира Дорогу отделяла прозрачная граница, барьер, узнаваемый по подергивающемуся возле него воздуху – как мираж в жаркую погоду; свет странно преломлялся, сталкиваясь с этой преградой. За этим барьером начинался аномальный участок очень неспокойной земли, а за ним – эпицентр Вспышки. Как правило, за изучением эпицентра рабочие и проходили через Дорогу. Были, впрочем, и те, кто исследовал саму аномалию, но эти исследования закончились провалом. Многие из тех, кто собирал образцы с Дороги, погибли, а толком что-либо узнать так и не удалось – Дорога с неохотой позволяла брать что-то от себя. Смерть тех рабочих, однако, не была напрасна – по крайней мере, стало известно время, когда на Дорогу можно заходить, а когда лучше держаться от нее подальше. И вот время, когда можно проскользнуть сквозь нее, практически подошло. Ланс бегло оглядел всех своих людей и направился к охраннику, уже ожидающему их.
