Тоска по нерожденным поколениям

      Время на Дороге шло странным образом – непоследовательно, а виной этому стала, естественно, Вспышка. Это оружие повлияло не только на людей и на все будущие поколения, но и на всю планету, на суть мира, на константы, определявшие то, чем мир всегда являлся. По крайней мере, проповедник в храме рассказывал об этом именно так. Электроны падали на ядра, ядра расщеплялись сами собой, энтропия тоже не была прежней. Ничто уже не стремилось к минимуму энергии, напротив, вокруг эпицентра Вспышки накопилось очень много энергии.       Эта энергия преобразовывала пространство… по-всякому.       Она ложилась вокруг эпицентра в виде тороида с радиусом в полкилометра, имевшем четкие границы-барьеры. Внутри этого тороида происходило нечто очень далекое от привычного положения вещей, нечто необъяснимое. По всей его протяженности насчитывалось около шести областей, где время бунтовало самым категорическим образом. В двух из них все замерло без надежды когда-либо запуститься вновь, еще в двух – события шли задом наперед (если смотреть с точки зрения макромира, то это было даже забавно; но существам, состоящим из сложных молекул, лучше туда не соваться). Зато в оставшихся двух время лишь скакало между событиями прошлого и воспроизводило их, надо отметить, в нужном порядке и с нужной скоростью. В целом, последние две области были относительно безопасным пространством. Внешне это выглядит так: вы покидаете иссохший серо-желтый лагерь, отправляетесь в безопасную область – полкилометра новых впечатлений – и вот вы, пройдя еще один барьер, оказываетесь у эпицентра Вспышки.          С новыми впечатлениями, в свою очередь, дела обстоят следующим образом. Например, в своем первом путешествии по Дороге вы можете застать эпоху формирования планеты – горячий плотный газ и прочие неприятные вещи. Из этого очень сложно выбраться, и, как правило, рабочие, попадая в такие условия, умирают, как умер бы любой, кого резко и без подготовки выдернули в открытый космос. Однако если вам повезет, вы сумеете выжить и сунетесь на Дорогу еще раз, вы увидите вокруг себя густой зеленый лес и каких-нибудь древних, давно вымерших зверюшек, отправляющихся на водопой или навострившихся в попытке поохотиться. Иногда на Дороге попадаются и признаки человеческой цивилизации – деревянная лачуга, обнесенная забором, огород. Кое-кто из рабочих замечал в этой лачуге женщину в фартуке и с платком на голове. Она глядит в окно пустым взглядом, будто не веря, что ее так беспардонно вытащили из небытия, из истории, уже давно стертой и забытой. Бывает, попадается уже и мостовая, и оживленные улицы, здесь когда-то расцветал центр столицы Врагов. Мечущиеся между домами жители создают впечатление и печальное, и смехотворное – все до единого были мертвы, а торопятся так, что не замечают даже нелепо одетую компанию людей из постапокалиптического будущего.       Словом, все, что когда-либо случалось в этой точке пространства, сохранилось на этих областях Дороги в первозданном виде. Однако переключения между временами и эпохами происходит очень хаотично, спонтанно, поэтому безопасность этих областей только иллюзорная. Условия, которые Дорога воссоздает, не всегда пригодны для жизни, а один раз случилось так, что рабочего цапнула змея, и он умер, потому что змея эта вообще была доисторическая и от ее яда не существовало антидота. Еще, как бы парадоксально это ни звучало, на ней глохнет любая техника – пытались завести туда фуру, чтобы нагрузить в нее побольше оборудования, она намертво застряла и затем исчезла вместе со всей местностью, став частью Дороги. Приходилось все оборудование и все наработки таскать самим.       Только в одном случае можно с непоколебимой точностью сказать, что соваться на Дорогу не стоит – когда барьер, отделявший аномалию от реального мира, начинает чуть поблескивать. Это значит, что Дорога воспроизводит Вспышку, и Вспышка тянет свои лучи из прошлого, чтобы заново все уничтожить. Стоит признать, этого ни разу не случилось. Но нашелся, среди прочих, единственный человек, который неизменно страдал от такого детального воспоминания о Вспышке. Это была Эл. После того, как барьер начинал блестеть, Эл сваливалась с жуткой мигренью. Причем сваливалась в буквальном смысле. Ни о чем не подозревая, она могла прогуливаться по территории лагеря, а затем вдруг сжимала виски руками и с агонией на лице падала, пачкаясь в песке. Иногда это заканчивалось эпилептическим приступом с пеной и всем прочим. Ее утаскивали охранники, ей вызывался врач, который унимал ее боль всеми возможными противосудорожными лекарствами в самых диких сочетаниях. Этот ее приступ был самым достоверным и надежным признаком, что Дорогу лучше в ближайшее время не посещать. Настолько надежным, что срабатывал даже и на очень большом расстоянии – условно говоря, если увезти Эл к побережью или на Юг, ее головная боль останется вместе с ней. По крайней мере, так утверждала она сама. А стала бы она подвергать себя опасности, будь это неправдой?       Разумеется, за тридцать пять лет существования Дороги все-таки была выведена закономерность, следуя которой можно было беспрепятственно и безопасно пройти к эпицентру Вспышки. Закономерность эта была очень сложная, больше интуитивная, чем научно обоснованная, и в ее формуле содержалось много пространства для погрешностей, однако в восьмидесяти процентах случаев она удачно прогнозировала, представляет ли Дорога какую-нибудь угрозу. Результат расчетов выводился на экран прибора, именуемого «вероятностным распределителем» – это было изобретение одного из видных ученых нынешней эпохи. Сейчас, если верить вероятностному распределителю, выходило, что путь чист.

* * *

      Несмотря на то, что Дорога давала возможность посмотреть на все многообразие жизни, Ланс не любил это место. Всякий раз он был растревожен до крайности. Хруст веток под ногами, шелест сочной зеленой листвы либо же шум города заставляли его дергаться всем телом, и он ожидал какой-нибудь смертельной ловушки. Ожидал, что в его смену случится очередная гадость, за которую ему придется брать ответственность. Перед Дорогой его трясло, на самой Дороге он становился очень замкнутым, молчаливым и постоянно оглядывался на своих людей, проверяя, в целости ли они. Все эти яркие краски вокруг не ассоциировались у него с лучшими днями планеты и человечества, только с тревогой.       Охранник по имени Счастливчик Оливер смеялся, когда сталкивался с этой переменой в настроении Ланса. Он встречал ячейку у Дороги, следил за ними, пока они переодевались в защитные костюмы, а затем сопровождал их по Дороге, сторожил их у эпицентра Вспышки. Он был одним из немногих, кто согласился на эту пыльную работу; большинство из охраны отказывались, так что Эл выискивала добровольцев. Добровольцев, впрочем, всегда было недостаточно, поэтому ей приходилось выдергивать тех, кто нравился ей меньше всего, и заставлять их, как правило, под угрозой пыток.       Счастливчик Оливер был самым искренним и рьяным из всех добровольцев. Он проходил через Дорогу уже больше сотни раз и каждый такой поход виделся ему неким благословением, знаком, что с ним никогда не случится ничего дурного. Бывало, что он не выходил на смену, и вместо него погибал другой охранник. Радоваться над таким, конечно, было не принято, но Оливер радовался – убеждался в своей правоте, выискивая очередное доказательство своей удачливости.       Из-за этого хвастовства он и заговорил с Лансом. Вообще-то охранникам запрещается говорить с рабочими… Да что там запрещается – такой разговор в любом случае был сродни беседе с трупом бешеной лисицы, валяющимся в кустах у общины; уровень интеллекта мертвой лисицы и рабочего находился примерно на одном уровне. По крайней мере, по утверждению командира казарм и Эл. Но так сложилось, что и интеллект Оливера ушел не очень-то далеко. Виделись он и Ланс довольно часто и уже успели примелькаться и притереться друг к другу. Оливер порой подслушивал болтовню рабочих и даже посмеивался над ней, никак по-другому, впрочем, не вмешиваясь. Одного только случая не хватало, чтобы заговорить, и вот этот случай грянул: как-то они пересекали лес и вдруг совсем рядом гаркнула птица – да так мощно и неожиданно, что Ланс перепугался, отскочил куда-то в сторону и спрятал голову руками. В то время он еще не был начальником профсоюза, и такое поведение ему быстро простили. Сам по себе он сильно смутился и уставился на Счастливчика Оливера – тот стоял в бравой солдатской позе, держа двумя руками автомат, и провожал птицу блаженным взглядом.       – И где вас таких набирают? – пробормотал Ланс.       Он заметил, что все из ячейки так или иначе вздрогнули при звуках этой мерзкой птицы. А Оливер остался камнем.       – Я их не боюсь. И ничего тут не боюсь, – вот что ответил Оливер.       На волне некоторого экстатичного самодовольства он поведал Лансу теорию о своей удачливости. О том, что ничто не способно его убить. И это – Дорога, одно из самых опасных мест на планете. Если она не может его доконать, то чего тогда бояться? Да и действительно, глянешь на него – убедишься, что он бесстрашен. Эдакий шкаф с квадратным подбородком, с суровостью убийцы. Кажется, такие люди и вовсе не имеют никаких чувств, являются как бы массовкой и артиллерией для своего начальства, вроде Эл. А тут за душой таилась целая теория. Ланс, впрочем, восторгов этих не разделил.       – Чего бояться? Я могу придумать с десяток причин, – сказал Ланс.       – Поначалу я был как ты. Шарахался от теней. Но чем дальше, тем больше я уверен, что со мной ничего не случится.       – Так ведь все должно быть наоборот, – возразил Ланс. – Вероятность, что ты умрешь, с каждым разом увеличивается.       – Тут эти штуки не работают, умник.       Оливер не разозлился, что его теория не произвела никакого впечатления на Ланса. Наоборот, он почувствовал некий азарт, ему захотелось убедить Ланса, что Счастливчиком его называют не просто так. В общем-то, всех охранников методически убеждали в глупости рабочих, но к глупости можно относиться по-разному – можно ее презирать, самоутверждаясь, а можно относиться к ней со снисхождением, с позиции сильного. Оливер выбрал второй путь. В конечном счете, ему просто наскучило слушать рабочие разговоры и никак в них не участвовать.       Со временем тема везения сменилась более бытовыми – Ланс и Оливер встречались у Дороги, здоровались и интересовались делами друг друга. Когда Фада умерла, Оливер выразил сочувствие. Немногословное, голос его был приглушен, и он постукивал указательным пальцем по прикладу автомата. Когда Ланса сделали начальником профсоюза, Оливер отпустил пару шуток. Язвительных, но беззлобных, словно они уже были друзьями. Случалось, что Ланс видел Оливера вне миссии на Дороге, где-нибудь в лагере, за должностными обязанностями – в основном это были избиения рабочих и стариков-контрабандистов на рынке. Ланс, как правило, отказывался это комментировать, хотя один раз он сказал:       – Ты перегнул. То, что ты вчера сделал. Тот человек умер, захлебнувшись кровью.       К жестокости тоже можно по-разному относиться. Закрыть или открыть глаза на нее. Попытаться с ней разобраться или забыть о ней.       – Я не критикую твою работу, – многозначительно сказал Оливер. – Сам подумай – я ведь не мог ослушаться приказа. Эл бы с меня тогда шкуру спустила.       – Но и необязательно было проявлять такой энтузиазм.       – Следи лучше за собой.       Поскольку Лансу было выгодно иметь в охране хотя бы одного приятеля, он нечасто поднимал этот вопрос, вскоре он и вовсе, с негласного одобрения обеих сторон, замялся. Ланс сам начал оправдывать Оливера. Он думал, что, не считая этих чрезмерных демонстраций жестокости по отношению к другим рабочим, Оливер был приятным и порядочным человеком. Пока их общение продолжалось, Ланс чувствовал себя под защитой. Ни с Тински, ни с Хаайей, ни с бригадирами других смен Оливер не разговаривал, а это значило, что Ланс в каком-то роде был особенным.       И, в конце концов, это были запретные отношения. Само их существование пересиливало локальное морализаторство – в той же степени, как появление в прошлом году алой розы перекрывало полную ее бесполезность для общины. Эл убьет их обоих, если узнает. Так что необходимо было беречь то, что имелось.       Держа это в голове и теперь, в день сорокалетия, Ланс терпеливо выслушал все вопросы от Оливера. Конечно, тот уже был в курсе всего – и про мадам с бюстом, и про перепалку в храме. По поводу последнего у него имелось особенное мнение, итогом которого стала некоторая даже мольба и увещевание, что тормошить Эл нельзя, что нельзя ее злить, нельзя на нее даже косо смотреть, ведь она потом отыгрывается на своих же.       – Я тут не причем, – сказал Ланс. – К тому же, она забрала с собой Британку, так что отыграется на ней.       – Да сколько тебе повторять?! Ваша Британка – это не гарантия. По-моему, после нее Эл только больше звереет… Для нас это тоже очень большая загадка, поверь мне. Короче, в чем проблема просто не раздражать ее? Она уважаемый человек, ветеран все-таки. Вы и так ее довели, что на ней живого места не осталось.       Под «вы» он имел в виду всю державу Наших и всех тех людей, что устроили Вспышку. Впору было обидеться, потому что Ланса тогда и в проекте-то не существовало, но Ланс на такие вещи уже не обижался. Ему часто приходилось слышать от Оливера «вы».       – Я тут не причем, – снова сказал Ланс.       Про мадам с бюстом Оливер начал было высказываться в том смысле, что с комитетом по семейным делам шутить нельзя, но Ланс его прервал. Вся его ячейка уже приготовилась к выходу, так что наступило время идти на Дорогу, а на Дороге Ланс из-за встревоженности не особенно любил разговаривать. Прежде Оливер лишь смеялся над этим обычаем, теперь же он недовольно поджал губы, поняв, что это только способ избежать выяснения отношений. Все-то он пытался указать Лансу правильный путь и все-то у него не получалось – глупость в этом рабочем была, кажется, совершенно неискоренимой. Ланс с небрежностью отмахивался от настоящих угроз, нависших над ним, и вместо этого боялся теней. Ведь опасность представляла вовсе не Дорога с ее зубодробительным непостоянством, а комитет. Что может быть хуже организации, призванной поднять демографию?       Ланс не разделял эту точку зрения. Все утро ему не везло, и с Дорогой тоже было нехорошее предчувствие. Несмотря на то, что им прогнозировали легкий путь, знаки говорили об обратном. Между реальным миром и Дорогой установилась сильная разница в давлении, так что при переходе больно зазвенело в ушах. Впрочем, быстро отпустило. Попалась им еще та деревянная лачуга с женщиной. Почему-то из всей истории планеты Дорога упорно выбирала именно ее – уже несколько раз она попадалась.       Несмотря на то, что в этом отрезке времени, уже насыщенном кислородом, можно было снять громоздкий шлем, никто из рабочих не любил ни время, ни эту женщину. Все считали ее слишком, до жуткого живой. Остальные люди на Дороге были призраками, ничего не замечающими вокруг себя, а она являлась как бы единственным существом из плоти и крови. Смотрела она как-то укоризненно и проникновенно, но свою лачугу не покидала. Был у нее этот покосившийся забор, и рабочим приходилось идти через него, вламываться к ней во двор, к огороду. Огород был аккуратный, с прополотыми грядками, на них лежали тыквы и капуста, перепачканные в земле – все уже зрелое, готовое к употреблению. Но женщина не торопилась это собирать. Она ждала, пока уйдут чужаки. Но как же она могла знать о чужаках, если ее самой давно не существует?..       Вся ячейка распсиховалась.       – Ланс, молю тебя, давай быстрее, – заныл Мохаммед.       – Мы не можем быстрее, – ответил Ланс.       Действительно, он не мог быстрее. Они тащили с собой оборудование для обработки камня, и, к тому же, каждый шаг Ланс совершал с большой осторожностью, как бы ожидая под ногой замаскированную ветками пропасть, либо осматриваясь в поисках ядовитой змеи. Он и женщину остерегался, все представлял, как она выскакивает из лачуги с топором и начинает крошить всех направо и налево, но – напоминал он себе – никто никогда не видел, чтобы эта женщина выходила на улицу, так что страх перед ней был, скорее, суеверием.       – Если она шелохнется, я ее подстрелю, – пообещал Оливер.       – Не нужно. Это дурная примета.       – Да у вас куда не плюнь все дурная примета.       – Плеваться тоже не надо. Имей уважение.       – Я-то свою историю уважаю, – сказал Оливер со своей обычной раздражающей многозначительностью.       «Вы», – звучало в его голосе.       От его намекающего тона Ланс затосковал. И в самом деле, вдруг эта женщина сейчас поймет, что все ее потомки, все ее родственники будущих поколений были убиты Вспышкой, весь ее род был уничтожен и обращен в прах, а такие как, например, Мин, постоянно плевались этим прахом, когда он налипал на губах?       Хотя сейчас они находились в месте, где имелась возможность вдохнуть полной грудью – не дышалось. Вообще свежий воздух, ароматы овощных грядок были навязчивыми, будто зазывающими остаться, насладиться чистым и девственным миром без войны. Падали листья. Некоторые деревья были абсолютно желтыми, будто флуоресцирующими желтизной. Абсолютное спокойствие. Очень много рабочих погибло, прежде чем стало понятно, что это спокойствие – своеобразная ловушка Дороги. Стоило только клюнуть на эту приманку, увлечься, задержаться на лишние пару часов, как дверцы клетки схлопывались, все вокруг рассыпалось, а затем собиралось снова и имитировало космическую пустоту, в которой уже не было никакого свежего воздуха. Войны, надо признать, там тоже не было.       – Ладно, ускоряемся, – коротко скомандовал Ланс, не выдержав.       Он стыдился довольствоваться красотами природы, тем более, под враждебными взглядами этой женщины.       Все заторопились, разогнались; заскрипели тачки, и загромыхало оборудование. Лев впопыхах завалился на тыкву – она чавкнула под сапогом и из нее, уже, видимо, переспевшей, хлынула мякоть. Как в мучительном сне Ланс посмотрел сначала на раздавленную тыкву, а затем на женщину в окне. Глаза у той страшно и шокировано округлились.       – Так, ходу-ходу, – запаниковал Ланс.       Женщина исчезла из окна, и ее дом поглотила тьма, уже не подсвеченная белым фартуком. Рабочие, однако, все же умудрились выбраться из ее двора, по случайности выломав пару досок из забора. Еще с десяток метров и долгожданная свобода – Дорога обрывается и начинается эпицентр Вспышки, где время снова идет нормально и как полагается. Ланс пропустил всех перед собой, уверенно развернул Оливера, уже приготовившегося начать стрельбу, и стал следить, чтобы все рабочие благополучно продвинулись через барьер. Сердце у него ужасно стучало, но он не смел оглядываться. Ему казалось, если увидит женщину вне ее дома, хотя бы часть ее, хотя бы мелькнувшую руку, то перепугается на всю жизнь, и это зрелище будет приходить ему в кошмарах.       – Ты боишься теней, – напомнил ему Оливер, покорно опустив автомат.       – Да, – вымученно согласился Ланс. Когда он удостоверился, что вся его ячейка в безопасности, он схватил Оливера и потащил его к барьеру. – Но как ты не понимаешь – все, что может меня убить, имеет тень.       У него защекотало в затылке, как будто женщина уже стояла у него за спиной. Стиснув зубы, он поборол соблазн обернуться и прошел через барьер.       От разницы давлений снова закружилась в голова. Ланс согнулся пополам, уперевшись руками в колени, и пытался отдышаться, прийти в чувство. Сердце по-прежнему быстро стучало, еще в полной мере не пережив случившееся, но он уже ощущал себя в безопасности – слишком большая разница была между здешним миром и тем, что за барьером. Он утешился мыслью, что по Дороге в лабораторию и на обратном пути этой женщины уже гарантированно не будет – аномалия успеет перестроиться. Возможно, с местью за испорченную тыкву придется столкнуться уже другой ячейке.       Успокоившись, Ланс поднял глаза на Оливера. Тот улыбался, как и всякий раз, когда ему приходилось избежать опасности.       – Ты даже не верил, что есть какая-то опасность, чему ты тогда радуешься? – спросил Ланс.       – Но ты-то верил. Значит, в твоих глазах, я – счастливчик, – сказал Оливер. Он глубоко вздохнул, как бы переключаясь, и посерьезнел. – Ладно, а теперь за работу.       – Я думаю, единственное твое везение в том, что у тебя есть оружие.       – Ну а кто в этом виноват? – вкрадчиво поинтересовался Оливер.       Ланс, конечно, прекрасно знал ответ на этот вопрос.