Тоска по нерожденным поколениям

      Во времена, когда родившихся детей называли общепринятыми именами, а не просто словами или прозвищами, которые только смутно напоминали имена, один человек завел обратный отсчет к Вспышке. У этого человека как раз было имя – традиционное для державы Врагов, ведь он выбрал стать шпионом – но этого имени никто не знает. Если бы знали, то предпочли бы забыть, похоронив его поглубже и понадежнее. О нем лишний раз не говорили, даже предателем его никто не называл. Он стал пустым местом. Он был последним из всей цепочки, кто мог не допустить Вспышку, но он допустил. Сделал неверный выбор. Все, кто помогал ему в его смертоносной операции, тоже обладали именами – и Вражескими, и Нашими, – и сведения о них тоже оказались стерты из истории. Все это уже не имело никакого значения. Все они вскоре были убиты.       Между тем, этому человеку без имени остался памятник. Не последствия его поступка, не вся эта нравственная дилемма и проклятия оставшихся жителей планеты, а именно физически существующий памятник. Это был свет от Вспышки. За секунду испепеливший миллионы людей, он затвердел и превратился в монокристалл, огромный, в пару сотен метров высотой и с полкилометра в диаметре. Сам по себе он был прозрачен, словно ледышка, и бесцветен, лишь изредка в нем полыхало, как бы пульсируя, что-то оранжевое. Ради него рабочие и преодолевали Дорогу.       И так вышло, что эпицентр Вспышки стал сосредоточением основной деятельности лагеря. Проповедник в храме говорил, что обработка этого камня может обеспечить потомкам Наших прощение и покой. «Впрочем, – неизменно добавлял он, – может и не обеспечить». В конце концов, тяжесть их греха была неподъемной. Неизвестно, к какому именно поколению жертвы этой войны смогут их простить, но, несмотря на эту неопределенность, нужно трудиться на благо общества – общества, которое они едва не разрушили, – и приносить пользу.       Родители называли это промывкой мозгов и пропагандой, и Ланс долгое время безропотно с ними соглашался, но вот родителей не стало… И Ланс начал задаваться вопросами. А почему, собственно, это пропаганда? Если работа над камнем действительно исправляет положение Наших в глазах всей планеты, если они кропотливо приближают мир, старые цветущие времена, то почему напоминание об этом – пропаганда? Ланса напротив все это немало вдохновляло. Он занимался важным и нужным делом, в отличие от многих людей в общине… ну, положим, в отличие от Сидориной, которая занимается лишь сводничеством. Велика заслуга – познакомить между собой женщину и мужчину.       Это чувство вдохновения, однако, шло вразрез с настроениями остальных рабочих. Не понимая или не желая понимать высшую цель их работы, они, как правило, выражали протест. Тински вообще отзывался о камнях с пренебрежением, хотя всегда неизменно подчеркивал, что его ячейка трудится лучше остальных. А Ланс старался не выделяться, старался, чтобы его голос сливался с голосами других. Чтобы другие не решили, что он на стороне Эл и Счастливчика Оливера. Он не возражал, когда ячейка захотела устроить скандал в храме. Все это было вяло и, скорее всего, ни к чему серьезному не привело бы. Рабочие бунтовали, но и сами не верили в свой бунт, делали это как бы по въедливой привычке, по завещанию родителей, но уже мало осознавали, зачем это нужно. Ланс был этому рад. Не хватало еще, чтобы что-то мешало работе.       Оказываясь всякий раз у эпицентра Вспышки, Ланс ощущал короткий прилив воодушевления. Страх после Дороги проходил, словно его и не было. На секунду все отодвигалось на второй план – даже то, с какой самовлюбленной вальяжностью Оливер усаживался на свой шезлонг, занимая таким образом самую выгодную для обстрела рабочих позицию. Ланс тщательно осматривал камень и отметки, оставленные предыдущей сменой. После этого он давал отмашку разложить оборудование и приняться за работу.       От центра столицы Врагов ничего не осталось, ни одного здания, ни жалкого куска тротуара – только выжженная земля, отторгавшая от себя жизнь, и прах. Земля эта теперь была взрыта рабочими, то сапогами, то тачками с оборудованием, и во всем пространстве между кристаллом и Дорогой ютились хиленькие деревянные постройки – на случай, если приходилось здесь ночевать. В общем, места было мало, и рабочие вертелись в нем как муравьи, суматошно. Мохаммед еще завел отбойник… В его грохоте изредка доносился бой кувалды и кирки, шорох от шлифовки острых краев и звон молотков со скарпелями. Весь воздух переполнился шумом, но в сути своей это был мертвый, чужеродный шум, неуважительный, как пляска на могиле.       Ланс, как начальник, не брался за инструменты, а отбирал нужные для лаборатории куски – те, что переливались светом. Свет этот, белый во время Вспышки, в отдельных кусках расщеплялся и становился цветным. В твердом состоянии он уже не причинял никакого вреда, по крайней мере, наблюдаемого и сиюминутного, однако всех рабочих обязали носить толстые перчатки и затемненные очки, в которых фильтр подстраивался под излучаемый свет; если камень светился синим, то фильтр становился желтым, если красным, то фильтр менялся на зеленый. Если вдруг переставал светиться, то его следовало отложить подальше и переждать. Словом, для безопасности рабочих делалось все возможное. Некоторые осколки вовсе не светились, так что Ланс скидывал их в одну тачку и отвозил на Дорогу, оставлял там – они были бесполезны, и лаборатория за них не бралась. Дорога же с жадностью распыляла их и из полученной энергии лепила что-то другое, что ей хотелось – такой же камень, например. Или переспелую тыкву. Или гаркнувшую птицу.       Занимаясь своей нехитрой работой, Ланс садился рядом с Счастливчиком Оливером. Пока Оливер наслаждался шезлонгом с удобной спинкой, Ланс сидел на земле. Разговаривать в таком шуме было неудобно, так что, если и приходилось перекинуться парой слов, то только самыми необходимыми.       Оливер сказал:       – Уж очень глупо ты смотришься в этих очках.       Ланс проигнорировал его.       Потом Оливер сказал:       – У нас в отряде придумали песню про Эл.       – О, – отозвался Ланс.       – Что?       – Ого, говорю. Ничего себе.       – Да. Она такая… боевая, мощная. Прямо дух захватывает. Есть у нас один сочинитель… С автоматом обращается очень плохо, зато его стихи попадают в самое сердце.       – Ого, – сказал Ланс.       – Чего?       – Да ничего. Здорово, говорю. Напел бы.       – Я не умею петь. Боюсь испортить, – поскромничал Оливер. – И у нас на эту песню очень много инструментов приходится, потому что они все создают настроение. Я играю на бас-трубе. Есть тоненькие такие скрипочки, они символизируют войну перед Вспышкой. То есть, напряжение нарастает, ты понял?       – Ага.       – Ну и слова про хрупкую девушку, единственную выжившую в городе, полном праха и трупов. Она закрывает глаза, а когда открывает… О, пресвятые!       – Чего? – удивленно проговорил Ланс, не дождавшись продолжения.       Оливер промолчал. Отвернулся. Ланс поразглядывал его затылок через зеленый фильтр, а затем вернулся к перебиранию камней.       – Каждый раз ком в горле, когда я об этом думаю, – сказал Оливер наконец. – Вот ты только представь…       – Я представляю, – пробубнил Ланс.       – Но… – вдруг начал Оливер, а затем, словно обрывая себя, сжал кулак и легонько стукнул им себя по колену. – Ничего.       – Да сказал бы.       – Не знаю. Вообще хотели с этой песней как бы перед телевидением выступить, очень долго репетировали и готовили, но телевидение сегодня не приехало.       – Ну, ничего. Потом приедет, – утешительно сказал Ланс.       Его порадовало, что кто-то разделяет его чувства. Разумеется, дело было вовсе не в телевидении. Раздражало пренебрежительное отношение к традициям.       – Нет, не приедет. Эл сказала, что не приедет, – обиженно ответил Оливер. С судорожным вздохом он начал: – Вообще Эл – это, конечно, героиня. Сильный образ. Символ перерождения и все такое. Когда меня еще не перевели в лагерь и я не познакомился с ней лично, я ей восхищался. У меня был даже плакат с ней – вон тот, где у нее волосы распущены, и она своими волосами как бы оберегает… Не пойми меня неправильно, я и сейчас ей восхищаюсь. Я думаю, это круто, что она живет как бы не в пузыре из своей славы, а работает на благо… ну, она главная в лагере. Это нелегкая должность. Она строгая, иногда чересчур…       Слова давались ему с трудом – но не только потому, что ему мешал шум. Выводил он это медленно, взвешивая каждую фразу.       – Чтобы держать порядок, по-другому и нельзя, – продолжал он. – Но вот эти слухи… Британка эта еще. Разве это нормально?       – Нет, – медленно ответил Ланс.       – У нас говорят, что там замешана какая-то внеземная любовь, но как можно любить одного из ваших? Без обид.       – Хм.       – И начинается бесконечное чесание языками. Один вообще сказал… Мол, а вдруг Эл – ненастоящая героиня? Вдруг она только притворилась выжившей, а ее и вовсе в тот момент в городе не было? Передается легенда, что один из охранников заходил к ней в дом и видел у нее запасы краски для волос… Говорят, что она сама себе ногти вырывает раз в неделю, ведь как может быть, что они совсем не заживают?       Ланс смутился.       – И ты в это веришь?       – Я не знаю, – растерянно пожал плечами Оливер. – С одной стороны это все какая-то конспирологическая чушь, а с другой… иногда это обретает смысл. Как ты считаешь?       Вопрос, скорее, был риторический – озвученный из острой необходимости излить душу. К ответу Оливер не особенно стремился. Он придерживался мнения, что вряд ли Ланс обладает какой-либо полезной информацией по этому поводу. Но он ошибался, и Ланс, на самом деле, знал правду. Говорить такую правду было запрещено, хотя Ланс уже подумывал нарушить свое обещание держать все в секрете – перед ним сидел запутавшийся, нуждающийся в поддержке человек. Их роднило разочарование сегодняшним днем. Оказалось, что прежние традиции уже ничего не значат. Что можно относиться к своему прошлому как к пустяку. Игнорировать его, чтобы потом наблюдать, как разрушается настоящее. Это было горькое чувство.       – А знаешь, ведь Эл… – начал было Ланс.       Но следующие его слова утонули в истошном крике. От этого крика все в Лансе замерло, все его внутренности стянуло. Проникнувшись нереалистичностью происходящего, он обернулся, и тут же яркие брызги крови привлекли его внимание. Пика отбойного молотка торчала из ступни Компаньон, и, собственно, именно это послужило причиной ее вопля. Отбойник, не встретив никакого сопротивления, сходу раздробил Компаньон кость, слабо клюнул еще пару раз и утих. Всюду была кровь, от ступни практически ничего не осталось. Компаньон привалилась к камню, впилась в него ладонями. Она уже перестала кричать и только исторгала из себя невразумительное рычание. Глядела она дикими глазами, но едва ли понимала, что случилось – наступил шок.       Управлявший отбойником Мохаммед отскочил в сторону и поднял руки, отрекшись от всякой ответственности за это. «Я… я не… я не», – как в бреду повторял он. Мин вдруг подбежал и отпихнул отбойник ногой, будто опасался, что отбойник оживет сам собой и снова кого-нибудь ранит. И больше никто не шелохнулся, над эпицентром повисла изумленная и растерянная тишина.       Вообще-то они установили рекорд – триста семьдесят дней без происшествий. И надо же им было прервать его именно в сорокалетие?       Ланс был приморожен к месту ровно до тех пор, пока Оливер не вскочил на ноги и не рявкнул:       – Чего ты сидишь? Пошли!       Не произнося больше ни звука, Оливер подошел к компании рабочих, выцепил оттуда Мохаммеда и отвел его в сторону. Жену Мохаммеда, Жинель, которая попыталась было ему помешать, он яростно отпихнул в сторону да так, что она упала на землю. Потом Жинель уже держали другие рабочие, хотя она не сопротивлялась – остолбенела от страха.       Оливер пригвоздил Мохаммеда, словно безвольную куклу, к одной точке, а сам отступил на несколько шагов, чтобы его самого не забрызгало. Прицелился. Мохаммед сгорбился и дрожал, но не пререкался, лишь испуганно глазел и обнимал себя руками за плечи.       Через пару секунд до Ланса дошло, что все это не к добру.       – Эй! Что ты собираешься делать? – крикнул он Оливеру.       – Застрелить его за непослушание.       – Я не виноват! – завопил Мохаммед. – Не виноват, оно само, само!       – Так, стой ровно. Если попаду в ухо, будут проблемы.       – Оливер. – Ланс подскочил и положил руки ему на автомат, не пытаясь отнять, просто желая успокоить. – Это же всего лишь несчастный случай. Оставь.       Тут же Мохаммед, жалостливо сотрясая руками, поторопился объяснить, что это и в самом деле был только несчастный случай и ничего больше. Что он спокойно откалывал от камня куски, а затем захотел чутка передохнуть – отпустил курок отбойника, но тот заклинило. Мохаммед этого не ожидал, его повело в сторону, а отбойник продолжил дергаться в его руках и ненарочно угодил в Компаньон, которая подошла, считая, что все под контролем. Нелепость, да и только.       Подтвердить его слова было некому – эта сцена заняла считанные секунды. Компаньон громко выла и тоже не могла ничего сказать. Ланс, с запозданием о ней вспомнив, повелел перевязать ей ногу, чтобы остановить кровь. На земле валялась каша из ее сапога и осколков костей.       – Ладно, – сказал Оливер. – В лагере разберемся, виноват он или нет.       – Надо сначала помочь девчонке, – сказал Ланс.       – Без разницы. В любом случае – рабочий день для вас закончен.       Ячейка стала собирать оборудование, а Мин взял Компаньон на руки. Ее передергивало от любого прикосновения, но она быстро притихла, крепко сжала челюсти и лишь скулила. Теперь она горевала не столько о ноге, сколько о том, что с подобным ранением больше не сможет работать – недееспособных на Дороге, как правило, не держали.       Мохаммед ни за что не брался и бродил за остальными болезненной тенью, по-прежнему не веря, что для него все обошлось. Когда кто-то приближался к нему, он принимался твердить, что это только несчастный случай и ничего больше. За несколько минут он ушел в абсолютное помешательство, поэтому его предпочитали не трогать.       Все двинулись было в сторону лагеря, однако Оливер резко остановил их. У него имелся слабенький датчик, измеряющий температуру по другую сторону барьера. Теперь датчик показывал, что условия в той области, через которую они проходили, поменялись на непригодные.       – Нельзя, – сказал он.       – Тогда в лабораторию? – спросил Ланс. – Они хотя бы смогут ее полечить.       – В лабораторию, – согласился Оливер, коротко просканировав ведущую к лаборатории область Дороги. – Заодно отдадите им то, что успели сделать за сегодня.       Но, когда ячейка пересекла барьер, вдруг стало понятно, что не только температура определяет пригодность условий. Стоило им ступить на Дорогу, как рядом разорвалось пушечное ядро.