Компаньон
23 февраля 2026 г., 11:08
Рухнула, подкошенная снарядом, чья-то деревянная палатка. Раздалось перепуганное блеяние домашнего скота. Пока Ланс соображал, что происходит, и озирался по сторонам, ища, откуда прилетело, Оливер скомандовал всем пригнуться и быстро следовать за ним. Тяжелое оборудование и раненная девушка создавали очень много помех, но все понимали, что малейшее промедление приведет к смерти. Или, по крайней мере, к очень неприятному ранению. Где-то сверху засвистели стрелы. Ланс предпочитал не поднимать голову, чтобы не разочаровываться. Он только и видел, что свои быстро передвигающиеся ступни ног. Один раз он едва не поскользнулся на руке мертвого человека.
Ячейка угодила в самый разгар захвата города. Враг, видимо, прятался в лесу и постепенно выходил оттуда, из густой зеленой растительности, заряжая пушки и обнажая орудия. Окраины вместе с фермами и рыночками пали первыми. Народ, беззащитный и беспомощный, в панике бежал. Здесь, у этих окраин, и пролегала Дорога.
«О-о, Степное Сражение», – с благоговением проговорил Оливер, успевший вскоре понять, в каком времени они очутились. Уж он-то свою историю прекрасно знал. По его утверждению, они махнули веков на семь-восемь назад.
Царила суматоха. Местные, промышлявшие тут торговлей, испугано хватали все, что попадалось под руку, и пытались скрыться глубоко в крепости, расположенной совсем рядом, за рекой. На ячейку никто не обращал внимание, даже как-то суетно и буднично спихивали ее с пути, чтобы устремиться к широкому мосту – там уже теснилась толпа с детьми, стариками и повозками. Женщины, лихо схваченные вражескими солдатами, взвизгивали и отбрыкивались, доносился детский рёв. На мосту образовался затор. Всякий, кто мешкал, сваливался в реку, и его там бросали.
Скользнув по всей это картине взглядом, Ланс мгновенно понял то, что, вероятно, до конца оставалось неочевидным для этой паникующей массы людей – все они обрекали себя на смерть. Они запирали себя в ловушке. Башни их крепости уже лежали в руинах, с парапетов свешивались трупы стрелков-защитников. На их смену приходили новые, часть из них смяли новым пушечным ядром, уже довольно крупным в диаметре. Люди искали укрытия в совершенно уязвимом и безнадежном месте. Впрочем, другого выхода не было – действительно, за спиной и по бокам одна степь, спрятаться негде, враг давил численностью и беспощадностью, сжирая все пространство на своем пути.
Оливер, всмотревшись в суматоху, отвлекся от своей текущей задачи защищать ячейку и стал как будто слишком рассеян. Он мотал головой, хмурился и пытался уяснить себе баланс сил. Через пару минут восторженная узнаваемость исторического контекста сменилась в нем растерянностью – его предков сгоняли в крепость, как скот на убой, и это было совсем не то, как он представлял историю своей державы, и не то, о чем ему в детстве рассказывали старшие. Мирному населению практически никто не помогал. Никаких храбрых солдат, войск, лишь с десяток человек на стенах крепости. Да и те, кажется, мало представляли, что делать.
Пока Оливер переосмысливал прописные истины, Ланс в одиночку следил за всей ячейкой. Ответственность ощущалась так, словно он стоял под дождевой тучей и пытался поймать каждую падающую каплю, не упустив ни одной. От нервов он вцепился в Мохаммеда мертвой хваткой. Ему чудилось, что тот собирается броситься грудью под стрелы или того хуже, короче, как-то наказать себя за случившееся с Компаньон. У Мохаммеда эта мысль вызвала уйму негодования.
– Да с чего бы? – возмутился он, дернувшись из хватки. – У меня еще куча незавершенных дел.
Тут и Оливера переклинило. Стоило Дороге увести их подальше от обезумевшей толпы, как он встал в свою бравую солдатскую позу и щелкнул затвором.
– Я должен помочь своим, – сказал он. Взгляд его остекленел в предвкушении крови.
– Нет! Ты с ума сошел? – Ланс бросил Мохаммеда и кинулся к Оливеру. – Барьер уже близко, а все эти люди давно мертвы.
У Оливера имелась эта вредная привычка – стрелять без разбору сразу, как только его что-то покоробит. События на Дороге он всегда воспринимал очень близко к сердцу. Пришлось напомнить ему, что все окружающее нереально и это нереальное путешествие во времени, просто энергетическая реконструкция. К тому же, будь это путешествие реальным, разве использование будущих технологий в прошлом не приведет к сдвигу в развитии его державы?
– Чего? – спросил Оливер, понемногу стряхивая с себя солдафонское оцепенение. Потом он подумал и сказал: – Так это ж наоборот хорошо. Изменим прошлое, всех вооружим, и не будет никакой сорокалетней войны. И никакой Вспышки. А тебе бы очень этого не хотелось, да, Ланс?
Его недоброжелательное ехидство, с каким он всегда обращался к рабочим, стало вдруг слишком очевидным.
– Я вообще не понимаю, что ты несешь, – пробормотал Ланс.
И снова ему пришлось тащить Оливера к барьеру. Он не мог допустить, чтобы с их охранником что-нибудь случилось, потому что наказание за возвращение в лагерь без надзора предполагалось очень строгое и неприятное. Не только для него, но и для всей ячейки.
На их глазах лес снова исторгнул из себя целое войско, без промедления ощетинившееся мечами и копьями. Оно неумолимо приближалось к крепости. Все больше и больше паникующих людей падало с моста в реку, из их спин торчали стрелы, а крики быстро обрывались.
– Я знаю, как вы все гордитесь Вспышкой, – заявил Оливер. – И что смогли положить столько людей одним махом. Ведь никому в истории такого больше не удавалось.
Ланс воспользовался тем, что Оливер перестал сопротивляться, и втянул его за барьер, куда уже перешла вся его ячейка.
* * *
Оказавшись у лаборатории, Ланс только успел заметить, как его ячейка заходит внутрь, затаскивает туда Компаньон и как их встречают лаборанты. Потом Оливер развернулся к нему и резко ударил его прикладом в лицо, так что на некоторую мучительную минуту у Ланса потемнело в глазах, и он уже ничего видеть не мог. – За что? – спросил Ланс, ощупывая лицо. Зубы у него остались в целости, да и кровь не шла – Оливер явно его щадил. – Слишком много умничаешь. Забыл, кто тут главный? – Я не мог позволить им тебя застрелить, – ответил Ланс честно. – Да никто меня не застрелит, уясни себе это наконец! Что с тобой сегодня? От тебя одни проблемы! Ланс не нашелся с ответом, поэтому просто поплелся в сторону лаборатории, надеясь, что Оливер не ударит его в спину. Он едва перевел дыхание – ему приходилось уговаривать себя, что опасность уже позади, и он находится возле старой-доброй лаборатории, являющейся частью его родной общины. Сама по себе лаборатория замечательно вписывалась в обстановку – она представляла из себя одноэтажное, непримечательное здание, с уже пожелтевшими от времени белыми стенами. Труба исторгала из себя пары, не ядовитые, но явно непригодные для дыхания, и эти пары оседали на крыше, наслаивались друг на друга, окислялись и превращались в неприятную массу, от которой рабочие избавлялись в особом порядке. Внутри лаборатории рабочим позволялось заходить только в приемную, она всегда была несколько грязновата из-за занесенных каменной крошки и пыли. Здесь же имелись ящики для отбора камней, здесь же Ланс расписывался за принесенные образцы и забирал заключения по старым образцам, которые затем относил к Эл. Лаборанты, несмотря на их принадлежность к Нашим, относились к рабочим с легкой брезгливостью, так что общались с ними лишь через окошко и лишь при помощи микрофонов. Этим снобистским поведением они закрепили за собой звание белоручек. Ланс, впрочем, особого зла на них не держал. Сейчас, конечно, привычный распорядок был нарушен, поскольку лаборанты, завидев раздробленную ногу, запаниковали и засуетились, но зато позволили пройти дальше, в более чистое помещение, чтобы там уже проделать с ногой все нужные манипуляции. Они не являлись гениями медицины и врачевания, просто соображалка у них работала лучше, так что Ланс им доверял. Ему понравилось, что они не задавали вопросов и не выказывали никакого недовольства, явно дожидаясь для этого менее кризисного момента. Было их трое: Карлина, низенькая девушка в огромных очках, Счита, ее помощница, и Бестолковый Петр, детина, получивший свое прозвище из-за своей извечной нерасторопности, его держали только потому, что он отлично управлялся с прессом и прочими громоздкими штуками. Карлина распорядилась, чтобы все рабочие остались в приемной, дальше она разрешила пройти только Мину, который по-прежнему нес Компаньон на руках, и Лансу, поскольку тот был начальником. Она проводила их в лабораторию, убрала с широкого, отделанного кафелем стола все лишнее, всякие папки с документами и штативы с колбами, и попросила положить Компаньон туда. После короткого мига перепуганной неразберихи Карлина стала очень сосредоточенной. На самом деле, ей частенько приходилось бороться с результатами несчастных случаев у рабочих. Нечаянное попадание под отбойный молоток было не самым приятным, но и не самым мерзким, с чем ей доводилось сталкиваться. В сменах Тински и Хаайи попадались совершенно невообразимые вещи. Между тем, это позволило ей собрать целый инструментарий для первой помощи – собирался он, впрочем, методом проб и ошибок. Чтобы не мешать ей, Ланс отошел в сторону и потянул Мина за собой – тот, избавившись от своей ноши, с любопытством начал трогать и нюхать колбы с желтоватыми осадками. Лаборанты косились на него с неприязнью. – Как ты думаешь, Компаньон переспит со мной за то, что я ее донес? – спросил Мин. Ланс закатил глаза. А он-то все никак не мог взять в толк, откуда в Мине взялось вдруг столько галантности и благородства. Компаньон, потерявшая было сознание от боли, вновь очнулась, когда в ее ноге стали копаться. Она завопила, и Карлина дала ей подышать эфиром. После нескольких ингаляций Компаньон обмякла и заснула, так что Карлина смогла убрать всю грязь из ее раны, все осколки кости и промыть. Продолжалось это довольно долго, и Ланс предпочитал не смотреть в ту сторону, поскольку на него накатывала тошнота. Иногда до него доносились терпеливые выдохи Карлины – она принялась за перешивание разодранных вен, а это было очень кропотливое и тонкое занятие, пришлось делать дополнительные надрезы. Счита ей ассистировала, то подавая инструменты, то вытирая с ее лица брызнувшую кровь. Когда с венами было покончено, Карлина попыталась соединить вместе оставшиеся лоскуты кожи – получилось скверно, но она решила, что для экстренной помощи сойдет и так. Ее белый лабораторный халат измазался кровью, в конце она сняла его и без малейших сожалений выбросила в мусорку. Приказала Счите и Бестолковому Петру вытереть все с дезинфицирующим средством. Потом она подошла к Лансу. Судя по ее выражению лица, она всячески сдерживалась, чтобы не начать ругаться. Прежде она очень охотно ругалась, теперь же, кажется, решила не тратить на это свои нервы. «Рабочие – идиоты», – так она считала. Они все отсталые, неудивительно, что они постоянно влипают в тупые ситуации и постоянно устраивают вокруг себя тупые катастрофы. Кричи или не кричи на них, ничего не поменяется. Это читалось в ее поджатых губах и в отсутствующем усталом взгляде. – Есть какие-нибудь шансы? – спросил Ланс. – Шансы на что?.. – Что она сможет работать в эпицентре без ступни. – Не знаю, это не ко мне вопрос, – равнодушно пожала плечами Карлина. – Возможно, чтобы сделать ей удобный протез, придется отрезать еще немного от ноги. Возможно, что с этим протезом она будет даже бегать... Ваши лагерные врачи посмотрят. Но решать Эл. А она, думаю, не станет пускать травмированного человека на Дорогу. Ланс невесело хмыкнул, но ничего не ответил, потому что мысли у него отсутствовали. Он только знал, что все плохо и что, скорее всего, его ячейке придется попрощаться с Компаньон. Карлина уловила это настроение, поэтому сказала приглушенным голосом: – Ну, можно ведь… дать ей место в лагере… на кухне, допустим. Или в отделе поднятия духа. – Там уже все занято, – коротко скривившись, ответил Ланс. – На каждую такую вакансию километровая очередь. Кроме того – умолчал он, – Эл даже обрадуется возможности избавиться от этой девчонки.* * *
Не повезло, что молоток угодил именно в ногу Компаньон. Кого угодно другого Эл бы оставила, смилостивилась бы над ним. Порой и у нее бывают великодушные настроения. Однако в этом случае, надо полагать, Эл крепко ухватится за возможность – даже Мин, не ахти какого ума, это понимал, так что даже он приуныл и с некоторым сопереживанием воззрился на Ланса. И Мин, и Ланс, и практически вся ячейка в свое время стали невольными свидетелями одной отвратительной сцены между Эл и Компаньон. Изначально проблема заключалась в матери Компаньон – она была не то чтобы бунтаркой, просто сумасшедшей с идеями, которые не нравились Эл. Она практиковала голодовку и очень сильно давила с этим на Компаньон. При этом голодовка являлась не формой протеста, а, скорее, тренировкой. Когда началась война, матери Компаньон было около трех лет, когда Вспышка испепелила половину мира, ей было восемь. Она рассказывала, как Нашим пришлось туго после Вспышки – что прошлые союзники отвернулись, что все правительство расстреляли, что торговля с другими странами оборвалась, производство разрушилось, и держава погрязла в нищете и преступности. Вина за Вспышку разъедала волю к самоорганизации и к жизни, разъедала желание исправить свое положение. Обычный народ не справлялся психологически, а тех, кто не испытывал вину и кто еще мог воспрять, выискивали и убивали. Люди гибли от истощения, трупы их валялись прямо на улицах. Это же случилось в семье матери Компаньон – в течение двух лет после Вспышки она распрощалась с шестью своими братьями и сестрами. После того, как бедность Наших достигла пика, Враги, которые в то время страдали от явного дефицита рабочего населения, взяли выживших под свое крыло и согнали в лагеря, где дали им жилье и пропитание. Новые правители понимали необходимость поддержания трудовой силы, поэтому в еде, как правило, не отказывали. Но мать Компаньон еще помнила о голоде, помнила она и о том, кем этот голод был вызван. Она ненавидела Врагов и всякий раз ожидала, что скоро они отберут всю еду и оставят рабочих гнить. Она никому не доверяла. Сбежать из лагеря она тоже не могла, поэтому понемногу развивала в себе выносливость к голоду, готовясь перехитрить Врагов, как только они лишат ее пищи. Того же она желала и для своей дочери. Собственно, она потому и назвала ее Компаньон, что видела в ней верного товарища и единственного союзника в грядущих грандиозных планах. Поначалу они вдвоем обходились одной порцией еды в день вместо трех, потом половиной порции, потом четвертью. Компаньон по малолетству и безволию ныла от болей в животе, но со временем постигла учение своей матери и все невзгоды сносила стоически. Из-за этого она выросла очень щуплой, сгорбленной и в эпицентре работала только со скарпелем. Впоследствии, из-за нарушений в работе мозга, мать Компаньон возомнила себя великой спасительницей, и ее тренировка выносливости распространилась на других детей в лагере. Но многие из детей ужасно перепугались обещаний мучительной голодной смерти. Ланс по-прежнему помнит, как мать Компаньон, поймав его отдельно от родителей, трясла его за плечи и кричала, чтобы он вызвал у себя рвоту. Изо рта у нее пахло очень неприятно. Его тогда и вправду тошнило, но, вероятно, просто из-за страха. Вспышки детских истерик вызвали интерес у Эл, поэтому она начала разбираться. Она провела профилактическую беседу с источником лживых слухов о голоде, затем перешла на пытки, а затем, поняв, что мать Компаньон не свернет свою агитацию, убрала ее, вопреки правилам, раньше срока, раньше того, как у Компаньон родился первенец. И все бы ничего, если бы Компаньон не переняла часть паранойи своей матери. Когда мать исчезла, ей объяснили, что никто не собирается отнимать у нее еду, что она ценный член рабочего общества и что в этом лагере не истязают людей голодом, даже пока они болеют и не могут работать. Компаньон согласилась, но все равно ела очень мало. Желудок ее уже не вмещал стандартную порцию пищи, впрочем, порой она отказывалась от еды чисто из принципа, как бы отдавая должное своей матери, помня о ней и уважая ее. Поскольку ее аскетизм был теперь сугубо индивидуален, она не привлекала внимание охраны. Но оказалось, что охрана поступает очень неправильно, игнорируя голодовку. Как-то в столовую во время обеда зашла Эл – по своим каким-то делам, не имеющим отношения к борьбе против голода. Рабочие встали из-за столов в ее присутствии, она движением руки приказала всем сесть. Держалась она очень высокомерно и вышагивала с прямой спиной, с задранным подбородком, а позади нее шествовало вооруженное сопровождение из четырех человек. Даже не обращаясь ни к кому конкретному и просто проходя мимо, она все равно внушала легкий страх и тревогу. Все разговоры смолкли, остались только звон ложек по тарелкам да чье-то хлюпанье супом. Сначала Эл удалилась на кухню, устроила там короткий скандал, от которого рабочие предпочли отвести глаза, затем вернулась в столовую. Ее рассерженный взгляд вдруг зацепился за Компаньон, сидевшую над полной тарелкой и с нетронутым набором хлеба. Испытывая свою волю, Компаньон всегда смотрела на еду и не отворачивалась, чтобы в точности понимать, чего она себя лишает – это было частью учения ее матери. – Ты опять за свое, глупая девчонка! – прогрохотала Эл. Она начала пробираться к Компаньон, лавируя между столами и задевая людей. В большинстве своем рабочие не подняли глаз от тарелок, даже усиленно уткнулись туда. Ланс невольно скосился, а вот его жена Фада, бывшая в то время начальницей профсоюза, перестала есть и напряглась в ожидании чего-то плохого. Компаньон медленно подняла на Эл утомленное лицо. Та склонилась, поставив на стол руки в перчатках. От ее натиска звякнули тарелки. – Хватит заниматься ерундой! – прошипела Эл. – Ешь! И чтобы я видела. Компаньон помотала головой. – Что? – опешила Эл. – Я сказала ешь, ты, идиотка! – Нет, – ответила Компаньон. Не вытерпев, Эл обогнула стол и схватила Компаньон за форменку. Тут уже подскочила Фада с тем только возражением, что Компаньон не сделала ничего плохого и что ее нельзя трогать. Эл пропустила эти слова мимо ушей, взяла кусок хлеба и с неконтролируемой яростью ткнула им в лицо Компаньон. Чтобы Компаньон не смела отворачиваться, Эл вцепилась ей в волосы, фиксируя ее на одном месте и заставляя открыть рот. Злость была упоительна, и Эл вся дрожала от этой злости. Рабочие, находившиеся за тем же столом, стали в панике разбегаться. Кого-то мимоходом стукнула охрана, грохнулись об пол тарелки. Фада кинулась на Эл, впилась ей в руки, лишь бы она прекратила мучить Компаньон; завязалась странная и сюрреалистическая драка. Охрана хотела было вмешаться, но Эл успела одной сильной отмашкой отбросить Фаду от себя. Та шлепнулась, ударившись затылком и спиной. Звук этот – ее падения и отодвигаемой ею мебели – вдруг отвлек Эл. Она застыла с разломленным куском хлеба в одной руке и с волосами Компаньон – в другой. Взглянула на Фаду, потом как бы на себя со стороны. Отпустила Компаньон, швырнула перед ней хлеб и ушла, забрав с собой охрану. В столовой на мгновение повисла тишина, затем воздух снова наполнился равнодушным звоном и хлюпаньем. Ланс помог своей жене подняться. Фада была очень сконфужена случившимся, ей не нравилось, что все увидели, как она опозорилась и как неуклюже свалилась, но в тот момент она не позволила себе об этом думать, а села рядом с рыдающей Компаньон и принялась ее утешать. Вспомнив об этом теперь, Ланс решил, что никогда бы не осмелился защищать своих перед Эл, никогда бы не смог на нее наброситься вот так, вблизи с вооруженной охраной, зная, что они тут же могут оттащить и пристрелить. Да, он вступился за Мохаммеда перед Оливером, но Оливер был его другом, морально это ощущалось намного легче. Вообще с этой историей Ланс принимал, скорее, сторону Эл. Компаньон ничего не ела и буквально падала в обмороки из-за слабости, порой от нее было больше проблем, чем какой-либо пользы. Желание ее накормить вполне естественно; методы, конечно, неприятные, но желание вполне естественно. В глубине души он считал, что Фада, вмешиваясь в эту сцену, была не храброй, а глупой, хотя, несомненно, она сумела закончить все относительно мирно. Однако сейчас ему стоило набраться этой безбашенной глупости и этим возвышенным безоговорочным стремлением помочь своей ячейке. Без его вмешательства Эл просто уничтожит Компаньон – и всякого, кто хоть раз совершит ошибку.
