Тоска по нерожденным поколениям

      Пока Компаньон приходила в сознание после эфира, ячейка нагоняла упущенный в суматохе обед и отдыхала, праздно шатаясь по приемной и вокруг лаборатории. Оливер то и дело ловил их в прицел своего оружия, а Ланс разбирался с заключениями по образцам камней. Дело это всегда оставляло в нем неприятный осадок. Карлина с критичным видом осматривала сегодняшний «улов», ее вытянутые трубочкой губы безмолвно говорили: «Ма-ло-ва-то». Лучшего ответа, чем равнодушное пожатие плеч, Ланс на такое не придумал. Да, от количества камней зависела результативность – и рабочих, и лаборантов, но… нужно просто смириться, что им не везло и что несчастный случай оборвал все планы. Эл поймет.       – К тому же мы попали под обстрел на Дороге. Несколько камней вывалилось, – добавил Ланс.       – Бедолаги, – проговорила Карлина.       В ее голосе не было ни капли сопереживания.       Чувство превосходства, которое она испытывала по отношению к рабочим, сквозило во всем, что она говорила, в том, как она жестикулировала и как держалась. Оно было вполне оправданным, Карлина действительно многих превосходила – и в умственном, и в физическом плане; на должность лаборанта других и не брали. Обычно людей, подобных ей, то есть родившихся без особенных изъянов, комиссия высылала жить на Юг, но единицы из них отправлялись в лабораторию. Им внушали, что они лучше остальных, и только за счет этого они преисполнялись ответственностью за свою великую научную миссию. Им не приходилось слушать проповеди в храме, им не насаждали уничижающую вину – все их удовольствие от жизни базировалось лишь на том, что они лучше скоплений рабочих в бараках и что они никогда не станут частью этой грязной толпы.       Впрочем, даже в своей компании идеальных человеческих существ Карлина выделялась – была у нее кожа очень смуглая, темнее, чем Ланс когда-либо встречал, и очень пышная прическа, которую она подвязывала лентой. О ней ходили слухи, что она любимица у заведующего лаборатории – тот был из Врагов, приезжал сюда редко, поскольку знал, что все прекрасно работает и без него. Карлина считалась его правой рукой и со своей ролью справлялась на «отлично», но ощущение власти явно кружило ей голову. Надменностью к рабочим она практически стерла границы между Нашими и Врагами, и со стороны было уже сложно оценить, к кому она принадлежит. В общем, ее руководителю было чем гордиться.       Оправдания Ланса показались ей утомительными и не стоящими внимания, так что она принялась за первичный анализ – измерила диаметры и вес камней. Действительно, все камни парадоксальным образом обладали разной плотностью; иногда плотность менялась в зависимости от света, который он излучал. Фиолетовые камни, как правило, ощущались тяжелее красных, но были и исключения, поэтому и появлялась необходимость все очень строго фиксировать. Ланс всегда с любопытством следил за действиями Карлины, но ничего не спрашивал и никак не вмешивался – ему в любом случае ничего бы не объяснили, лишь наградили бы презрительным взглядом. Ему просто нравилась идея, что он занимается полезным для общества делом, поэтому всяческие анализы, свидетелем которых он становился, представлялись ему магическим, почти священным ритуалом.       После первичной проверки Карлина отнесла камни в другие помещения, об этом Ланс уже мало что знал. Он видел всякие реактивы, большой пресс и даже источник высокоэнергетического излучения, всегда, конечно, выключенный в его присутствии. Говорили, что излучение нужно для исследования решетки, но Ланс совершенно не понимал, что это за решетка такая. И откуда в камнях взяться решетке? Утверждали также, что неподалеку под землей находится синхротрон, то есть для самого скрупулезного и детального исследования. Отдельную комнату занимала большая суперсчетоводческая машина, на которой Карлина проводила электродинамические вычисления. Всякий раз из этой комнаты раздавался гул охладительной установки, которая не давала счетоводческой машине загнуться от перегрева.       Словом, работа над камнями проводилась очень грандиозная, их изучали со всех сторон, и ничто не могло остаться незамеченным для лаборантов; они трудились буквально круглосуточно. Ланс получал заключения о камнях только в следующий раз, когда появлялся в лаборатории; иной раз лаборантам не хватало и месяца, чтобы все расписать. Порой Ланс листал эти заключения перед тем, как передать их Эл, но совершенно ничего в них не смыслил – были там все какие-то числа, какие-то закорючки, то написанные красным цветом, то черным. Чем меньше он понимал, тем больше значения это все обретало.       Вместе с тем его раздражало, что Мин, крутившийся тут же, великой силы камней не понимал и маялся всякой ерундой – в основном, приставал к Счите. Та была очень скромной девушкой, бледноватой, ее рыжие волосы были собраны в невзрачный хвост. Ей, тем не менее, внимание Мина не оказывало никакой чести. Будь он лаборантом, она бы, конечно, всерьез задумалась, а так…       – А в чем проблема? – бесхитростно поинтересовался Мин. – Я ведь красавец? Красавец. При разговоре не плююсь… Что, честно говоря, редкость среди наших. Я могу поддержать абсолютно любую тему, какую ты предложишь. (Действительно, он очень легко подстраивался под женщин, и если чего-то не знал, то, по крайней мере, внимательно и бережно слушал). Кроме камушков. О камушках мне говорить не положено…       – Но ведь ты псих, – опасливо сказала Счита.       – Так это мои проблемы, а не твои, – отмахнулся Мин. – Психую я, как правило, только наедине с собой. – Ланс фыркнул, и Мин ответил: – Ячейка не считается. Я тоже многое не хотел бы видеть.       Тут вмешался Бестолковый Петр.       – А в чем проблема избавиться от своих… – Петр покрутил указательным пальцем вокруг головы.       Мин неожиданно смутился.       – И как ты предлагаешь это сделать? – спросил он.       – Да просто держи себя в руках, – небрежно сказал Петр. – Как только чувствуешь, что что-то эдакое подступает, то… ну, соберись. Сконцентрируйся там, не знаю. Подумай о чем-нибудь хорошем. Это же ты в ответе за свое состояние. Только ты в ответе. Только ты знаешь все эти процессы… Ты ведь и в самом деле хороший парень. Принес вон рабочую, значит, еще и сильный. Просто избавься от своих психов и все. Если не на Юге, то сможешь тогда у нас работать.       Мин кривил губы, пока слушал, а, когда Петр испытующе посмотрел на него в ожидании какого-нибудь ответа, неловко пробормотал: «Ну да, точно», – и вышел из комнаты.       – Придурок, – одними губами сказал Петр ему вслед.       Ланс это услышал, но не представлял, как на такое отреагировать. Он и не успел – Петр завел пресс, и все потонуло в гулком шуме. Счита равнодушно отвернулась к своим колбам и принялась наводить растворы.       Вскоре очнулась Компаньон, и ячейка, сопровождаемая Оливером, отправилась обратно в лагерь. Чем дальше они отходили от лаборатории, тем проще становилось дышать – снобизм лаборантов душил уже не так сильно. По крайней мере, не нужно теперь выслушивать безосновательные оскорбления.       Необходимости проходить через Дорогу уже не было, так что пришлось огибать. Серое из-за облаков пыли солнце клонилось к горизонту, наливаясь оранжевым. Рядом, с одного боку, чувствовалась сила барьера, что делил обычный мир и Дорогу – там находились области, в которых время шло совершенно дико. Если просунуть туда руку (а мир, как оказалось, полон таких энтузиастов), можно претерпеть очень неприятные метаморфозы. С другого боку, вдали, виднелись домики лаборантов. Еще тут была трасса, по ней днем и ночью грохотали большегрузы, мотались они на Юг и с Юга. Туда они возили продукцию местных фабрик и заводов, сюда – в основном, еду. На Юге почва, поскольку Вспышка ее почти не затронула, была плодовитее, так что вся пищевая промышленность и сельское хозяйство сосредотачивались именно там.       На противоположной стороне трассы колыхались деревья, являвшиеся раньше частью огромного городского парка в столице Врагов. После Вспышки они странным образом поделили между собой весь жизненный цикл. В первых рядах стояли мертвые стволы – по сути, лишь иссохшие палки, воткнутые в землю. Чуть поодаль шли деревья с коричневыми скрюченными листьями. Они как будто замерли в ожидании порыва ветра, который сдернет с них эту труху, и жаждали перерождения. За ними шли вечножелтые деревья, а еще дальше – вечнозеленые. Заканчивался этот парад счастливчиками, застрявшими в весне – на их веточках набухали почки, вот-вот должны были проклюнуться листья и лепестки. Но тридцать пять лет уже миновало, а они все никак не расцветали и не расцветали. В старой аллее ничего не менялось.       Ланс на ходу листал документы, радуясь непонятным символам, но потом прекратил, потому что заметил, что его радость бесит Оливера. Тот отчего-то насупился и постоянно срывался на крик – то ему не нравилось, что кто-то отстает, то ему казалось, что их шествие очень расхлябанное и непредставительное. Что о них подумают водители фур? Первым делом Оливер набросился на Мохаммеда, дескать, где виноватый вид? Почему ты такой спокойный? И вправду Мохаммед как будто замкнулся в себе, притих, и сложно было поверить, что несколько часов назад он в ужасе выпучивал глаза и возводил ладони в мольбе пощадить его. Теперь он тащил тележку с отбойным молотком и о чем-то размышлял. На замечание Оливера он хмыкнул и промолчал.       Видя, что крик не производит нужного эффекта, Оливер бросил его и заругался, что Компаньон слишком громко хнычет от боли в ноге.       – Заткни ее! – рявкнул он на Мина.       Мин ему не ответил, отстал на пару шагов и начал нашептывать Компаньон что-то. Ланс уловил лишь: «Ничего, мы еще им покажем. Придет день, и мы им покажем. А если тебя уберут, то я отомщу за тебя, будь уверена». Ему стало не по себе от серьезности и уверенности этих слов. С другой стороны, запретить мечтать о несбыточном он точно не мог. Тем более Компаньон, убаюканная этими обещаниями, действительно присмирела.       Когда они добрались до лагеря, уже стемнело. Свет в дирижерской у Эл, однако, еще горел – она всегда покидала свой пост довольно поздно и принималась за работу с ранних часов. Всегда была в доступности. Ланс, не отрывая взгляда от ее окон, распорядился, чтобы Компаньон отнесли к Врачу, а сам направился к Эл. Неожиданно для него Оливер вознамерился идти вместе с ним.       – Зачем? – нахмурился Ланс.       Все это было против правил. О несчастном случае Оливер должен был отрапортовать в отчете.        – Хочу кое-что спросить, – твердо сказал Оливер.       При их появлении Эл нахмурилась. Пока они не зашли, она смахивала пыль с маленького стеклянного ящика, в котором находился один из камней; небольшой кусочек, помещающийся в ладони, сейчас светился желтым. Она так и застыла, держа в руке тряпку. Были у нее на этот раз бирюзовые перчатки. Такой цвет значил ее готовность к диалогу, поэтому она и надела их ближе к вечеру, к приходу Ланса. Бирюзовый шел ее глазам, так что с ним она парадоксальным образом казалась добрее и терпеливее.       – Чего вы пришли сюда вдвоем? – спросила она неприязненно, откладывая тряпку.       Оливер метнулся к ее столу, впрочем, не обходя его, а стараясь говорить на почтительном расстоянии. Мольба в его лице и голосе намекали, что он относится к Эл скорее как к матери, чем как к начальству. Оставалось лишь неясным, отвечает ли Эл на эти трепетные родственные чувства взаимностью. Что совершенно точно их объединяло, так это безусловное низведение Ланса до уровня мебели, при которой можно свободно вести свои разговоры, не боясь скомпрометироваться. Очевидно, если Ланс хоть слово вынесет из этого кабинета, жить ему останется недолго.       – Дело в том, что сегодня на Дороге, – торопливо начал Оливер, – по направлению к лаборатории, мне попалось Степное Сражение. То есть Сражение у Великой Степи. Это значит веков на семь нас отбросило. Там уже стояла крепость, от которой сейчас только руины остались и возле которой раньше была церковь… И все как по написанному – атаковали из леса, с пушками и…       – Ну? – сверля его тяжелым взглядом, перебила Эл.       Подробности «написанного» ее не интересовали.       – Да и в любом случае, даже если я ошибся и это было не Степное Сражение… Мне всегда говорили, что мы ни разу ни в одной войне не проиграли, а тут я вижу – убивают. Наших предков. Тех, чью память мы оберегаем. Они бегут, как трусы, там толком и солдат-то не было, все какая-то челядь с домашним скотом. Вот как они. – Он махнул в сторону Ланса, подразумевая рабочих. – А мы ведь все храбрые воители были… И все, и ни одной битвы мы проиграли, кроме последней. Но и то лишь потому, что нам вероломно всадили нож в спину. А на это просто невыносимо было смотреть! Прежде на Дороге ничего подобного не попадалось…       В волнении он замолчал. Может, и не «в волнении», а, скорее, наткнувшись на ледяной и яростный взгляд Эл. Этого он не мог снести. Молчания ее он тоже не мог снести. Он тут же занервничал, что пришел к ней с глупостями – его статус Счастливчика еще не означал, что он был лишен всяческих страданий. Поскольку в его воображении она была матерью, оберегающей своими белыми волосами мир (как гласили плакаты), он с готовностью вывалил на нее все свои переживания. Не сказать о таком значило соврать, а соврать ей он никак не посмел бы. Уже мгновение спустя он стал мучиться, что сделал это абсолютно зря. Все это читалось у него на лице. Ланс, признаться, видел его таким впервые.       Эл откинулась на спинку кресла и скрестила пальцы. Видно было, что ей совсем не хочется разбираться с этим под конец дня, когда на нее уже навалилась усталость, но проигнорировать это тоже невозможно. Если она позволит этому сомнению покинуть ее кабинет, то оно расползется среди охранников, как инфекция. Поэтому она медленно, тщательно взвешивая слова, произнесла:       – Да, я понимаю, о чем ты говоришь. Но знаешь, на что еще невыносимо смотреть? На человеческую глупость. Во-первых, откуда такая уверенность, что Дорога показывает реальность? Во-вторых, если допустить, что вас и в самом деле «отбросило» в прошлое… хотя я не люблю это слово, поскольку оно ошибочное и не отображает сути Дороги… Так вот, если допустить это… ты три минуты наблюдал какую-то там атаку, то есть сцену, совершенно вырванную из контекста, и теперь ты ноешь, что все, что тебе рассказывали, неправда? Что наше образование дерьмовое? Что у нас не знают собственную историю? Или – того хуже – ее приукрашивают? Кто это делает, интересно, и с какой целью? Это какой-то новый вид паранойи? Ты давно наблюдался у врача?       – Я… д-да. То есть нет. Недавно, – сбивчиво проговорил Оливер.       Его смутило слово «дерьмовое» из ее уст, однако ему заметно полегчало. Мольба в лице исчезла, он встал прямее. Ему нравилась правда, путь ее и преподнесли в такой жесткой, грубой манере. Собственно, на то она и правда, чтобы быть грубой.       – Откуда у тебя тогда столько ерунды в голове? – увидев перемену в нем, гораздо мягче сказала Эл. Затем тон ее голоса все более начал напоминать воркование. – Да, понимаю, у тебя непростая работа… очень напряженная. Постоянно иметь дело с кретинами попросту утомительно. Но тебе нужно придерживаться своих ориентиров. Не делай поспешных выводов, и помни о нашей славной истории! У нас было много грандиозных побед. И Степное Сражение мы тоже, разумеется, выиграли. Ото всех набегов варваров и кочевников тогда отбились… Было нелегко, не спорю, но называть наш народ челядью из-за этого?.. Ты, наверное, все не так понял. Это все усталость. Давай-ка я назначу тебе выходной! – неожиданно заключила она и бросилась писать служебную записку для командира казармы.       Глаза Оливера загорелись от радости, и все его тревоги мигом ушли. Получив заявление, он вытянулся в струну и как бы окаменел в этом положении, каждой клеткой своего тела пытаясь выразить признательность Эл. Вопросы, которыми он задавался после Дороги, показались ему полной нелепицей. И как он мог сомневаться в своей державе? И тем более, как он мог сомневаться в Эл? Ланс надеялся, что Оливер не вспомнит, как выражал свои подозрения. Эл ненастоящая ветеранша? Это просто смешно. Да она святая!       В своем деревянном состоянии Оливер вышел из кабинета, а Эл испустила вздох – либо облегченный, либо нетерпеливый, сложно было разобрать. Секунды ей хватило, чтобы прийти в себя, потом она взглянула на Ланса.       – А ты с чем пришел?       Ланс молча протянул ей бумаги по камням – заключения и первичный анализ сегодняшней партии. Бегло просмотрев их, она тут же спросила:       – Почему сегодня так мало?       Против воли Ланс ощутил нервозность. Сердце застучало где-то в горле. Надо… надо быть смелым ради ячейки, ведь это его работа. Пришла минута взять себя в руки. Он ответственен за этих людей, они доверяют ему. Фада боролась бы за каждого…       – Сегодня… хм, произошел несчастный случай, – начал было Ланс.       – А, ну ладно, – равнодушно отозвалась Эл. Она уложила документы в верхний ящик стола. – Бывает. Завтра с ними разберусь. Ступай.       Поскольку Ланс ожидал взбучки, он несколько растерялся. Поначалу он решил, что это хороший знак, направился было к двери, но остановился. Нет, нельзя уходить, решил он. Эта ситуация напоминала ему ту, что произошла из-за Британки. Ощущалась тут какая-то хитрая ловушка, прутья которой захлопнутся сразу же, как он выйдет. Опять пострадают ни в чем не повинные люди. Нужно сейчас все выяснить. Уже завтра Эл узнает подробности, лучше заранее все обсудить и лучше заранее дать ей понять, что ее жестокость непозволительна и что Компаньон в сути своей ничего плохого никому не сделала…       Возвращение Ланса Эл встретила с любопытством.       – Ну что еще? – спросила она.       – Это случилось с Компаньон, – сказал Ланс. – Ей искромсало ступню.       Эл снова как-то расслабилась и надменно на него посмотрела. Глаза у нее заблестели злорадным блеском.       – Я знаю. Лаборанты мне уже нажаловались по телефону. Это что-то меняет?       – Да. Вы не должны…       – Ланс, успокойся. Решение уже принято. Повлиять на него ты не в силах, – спокойно ответила Эл.       – Но я отвечаю за этих людей. Мне необходимо, чтобы вы ее оставили. Даже…       Он вдруг споткнулся, вспомнив ту историю с голодовками Компаньон. Ему тогда казалось, что Эл права, что нужно заставить Компаньон есть, потому что в ином случае она, ослабевшая, попросту помешает всей работе у эпицентра. Теперь она будет еще и хромой… на тоненьких ножках-спичках, постоянно подкашивающихся. Ланс совершенно потерял мысль.       Эл, между тем, словно ждала от него что-то. Брови ее взлетели вверх, губы сжались в тонкую линию, всем своим видом она подначивала его продолжать.       – Ну, в общем, если есть более безопасные места… – неуверенно буркнул Ланс.       – Мест нет, – тут же отрезала Эл и снова начала глядеть как-то выжидающе и пытливо.       Ей как будто бы хотелось услышать нечто определенное. Потом, уверившись, что этого не произойдет, она сказала:       – Давай поступим следующим образом. Я сделаю так, как считаю необходимым, а ты всем расскажешь, что вымаливал у меня пощады для Компаньон, но у тебя ничего не вышло. Мол, ты такой самоотверженный начальник профсоюза, грудью ложишься за ребят… а я – сука, и ты не смог меня перебороть. Но ты очень старался. Ладно? А то я не могу смотреть, как ты мучаешься. Я тоже всем расскажу, что ты ужасно надоедливый. Прямо как твоя жена в свое время. Впрочем, тебе до нее и вправду далеко…       – Я не потому… я… словом, я больше не хочу, чтобы кто-то из-за меня пострадал, – выдавил из себя Ланс.       – Ты тут не причем. С вами, придурками, постоянно случается какая-то хрень. Это ты раздробил ей ногу? Нет. Тогда не волнуйся. Чего об этой дурочке волноваться? Подумай лучше о том, что твои предки испепелили половину планеты… Ты ведь не забыл об этом? Только не говори, что и тебе нужен экскурс в историю.       – Нет, я это помню, – сказал Ланс.       – Иди, прошу тебя. Уже поздно. Я хочу отдохнуть.       Не найдя больше, что сказать, Ланс неуклюже вышел из дирижерской. С Эл невозможно было спорить. Казалось, он попросту не способен на это. Во время разговора с ней его как будто гипнотизировал ее авторитет. Он со всем соглашался и уверялся, что она не может быть не права. Да и как иначе? Он знает ее с детства, и она всегда была константой в его жизни. Как и в жизни многих людей в лагере. Но почему так выходило, что кто-то – вроде его жены и вроде охранников, распускавших немыслимые слухи – мог сомневаться в ее непоколебимом образе, а он – нет?       На улице уже стемнело. Небо выглядело серым из-за пыли, но внизу, куда пыль сейчас не опускалась, ночь была пронзительно-черной. Редкие пятачки в общине освещались фонарями, и вокруг пятен света сгущалась тьма. Она распространялась по всей местности, не ограниченная даже заборами с колючей проволокой – несколько лет назад их снесли, привыкнуть к этому было очень тяжело. Открытость пространства внушала ужас.       Пока Ланс шел к госпиталю, куда ячейка отнесла Компаньон, он честно задал себе вопрос: стоит ли эта девчонка борьбы? И как за нее бороться? Много ли времени осталось для этого? Или же к утру ее не будет, и уже через неделю все забудут о ее существовании, словно она и не жила?       В госпитале постепенно гасли окна, поэтому Ланс решил, что уже поздно туда идти. У входа его, впрочем, перехватил Мохаммед, выскочивший из тени. В холодном свете фонарей его лицо казалось безумным, а глаза сверкали, как и всякий раз, когда он сдерживал сильные эмоции.       – Как она там? – спросил Ланс.       – Ничего-ничего. За ней хорошо ухаживают, – пробормотал Мохаммед. Видимо, он не рассчитывал об этом говорить. Он начал торопливо: – Неважно. Извини, но сейчас это совсем неважно. У меня к тебе очень важный разговор.       – Если что, никто не собирается тебя наказывать, – поспешил успокоить Ланс. – Все-таки это несчастный случай…       – Нет, послушай меня, Ланс. Я сейчас о другом думаю. Я тебе только один вопрос задать хотел.       – Какой?       – Ланс, – сказал Мохаммед. Его голос снизился до шепота. – А чем, собственно, мы здесь занимаемся? Ради чего все это?