Тоска по нерожденным поколениям

      День сорокалетия наконец закончился и наступил следующий. Утром Компаньон по-прежнему лежала в госпитале. Вечером – тоже. Ланс заходил к ней, но заставал ее только в моменты сна. Нога ее теперь была перевязана чисто и аккуратно. Казалось, от ступни она потеряла совсем немного, так что Ланс не понимал, разве можно убирать ее из-за такой мелочи? Но ему сказали, что может пойти заражение и не исключено, что придется отрезать еще.       Врач не был ни Нашим, ни Врагом, приехал из сторонней страны, которая раньше союзничала с Нашей, в качестве волонтерской помощи. Из Наших далеко не всякий мог постичь медицину, чаще это заканчивалось непреднамеренными убийствами. Иногда преднамеренными, в порыве ярости. Враги же попросту не собирались губить карьеру и свои таланты лечением рабочих. Изо дня в день возиться с нескончаемым потоком переломов, сотрясений и оторванных конечностей без надежды на какое-нибудь разнообразие? Увольте. Поэтому стремление Союзника заняться гуманитарной деятельностью было весьма похвально, хоть и бесславно.       Из-за вчерашнего разговора с Мохаммедом Лансу на ум пришел вопрос:       – Ее же скоро уберут, так какой смысл стараться? Вы могли потратить это время на других больных, у кого еще есть шансы.       Врач лишь раздраженно отмахнулся от него. Если бы он начал делить своих пациентов на безнадежных и тех, кто заслуживает лечение, общине пришлось бы с ним распрощаться.       – А вам в госпитале не нужны помощницы? – спросил Ланс как бы между прочим.       – Нет, хромые помощницы мне не нужны, – сухо ответил Врач.       Продолжая испытывать удачу, Ланс решился спросить у регистратора, есть ли у него свободное место.       Но для Компаньон у регистратора тоже не было свободного места. Как он объяснил, проблема заключалась не в хромоте, ведь у него-то работа сидячая, а в том, что Компаньон едва соображает после голодовок. А его работа с документами требует высокой концентрации. В принципе, его отказ был вполне предсказуем – располагался он, по макушку зарытый в бумаги, в соседнем от дирижерской Эл кабинете, так что они с Эл частенько пили вместе кофе и сплетничали. Так уж вышло, что регистратор всецело разделял всякое мнение комендантши о происходящем вокруг. Был это такой мужичонка средних лет, с вытянутым, испещренным глубокими морщинами лицом, и отчего-то с длинными черными волосами, может быть и крашеными, которые он собирал в хвост. На Ланса он взглянул свысока, с хладнокровием, и попросил его не задерживать очередь – а к нему действительно собралась очередь из четырех только-только родивших женщин, державших на устах очередную какофонию звуков вместо имен.       И не успела ячейка Ланса оправиться от вчерашнего инцидента, как грянула еще одна трагедия – умер один из детей Мина, трехлетний мальчик. Поскольку дети Мина считались здоровыми и готовились через годик-два отправиться на Юг, эта внезапная смерть всех шокировала. И именно неожиданность тревожила тут больше прочего.       Было так, что Мин на улице столкнулся с матерью своего ребенка, она держала сына за руку. Они мило болтали, вспоминая старые любовные приключения, Мин также спросил, не будет ли она против, если он зайдет к ней как-нибудь на неделе, а затем они распрощались. Уже через полминуты все пространство за спиной Мина раскололось на две части от душераздирающего, пронзительного крика, долгого и нечеловеческого. Его сын сделал несколько шагов и упал замертво. Голубые глаза остекленели, рот искривился, по телу уже растекалась покойницкая бледность. В конечностях затухали судороги. Никто не сумел этого объяснить.       Разумеется, как и всякий раз, когда речь заходила о детях, подтянулся комитет по семейным делам, началось расследование. Мать ребенка, кроме рыданий, не могла ничего из себя выдавить. Мин обнимал ее, успокаивая, сам он выглядел так, словно жизнь оставила и его. По итогу комитет решил, что виновата мать, что она, скорее всего, не уследила и ребенок съел что-то токсичное. Расследование свернули.       После захода солнца из Мина полезли все сдерживаемые эмоции. Поначалу он замер, уставившись в стену, затем его дыхание участилось, стало таким резким и сильным, что перешло в рычание. Он вцепился себе в волосы, и его быстренько заперли в комнате для молодоженов, всегда пустующую в этом асексуальном бараке. Он колотился об стены, сцарапывал с себя кожу и вторил матери своего сына, то есть выл голосом, очень похожим на женский.       Вой этот дребезжал теперь у Ланса в ушах. Голова у него раскалывалась, на соседних койках стонали, измученные дикой истерикой, остальные члены ячейки. Единожды ворвалась охрана, человек пять, они избили Мина, чтобы он заткнулся, и он действительно присмирел, но через какое-то время снова возобновил свой нечленораздельный крик. В карцер его не забрали, потому что в таком случае он бы перебудил остальных заключенных и начальника карцера. Пусть уж лучше мешает своим.       Ночка выходила бессонная. Ланс лежал в кровати вместе с Лексом, потому что тот очень пугался истерик Мина и не мог ночевать один, начинал хныкать. Прежде он предпочитал залезать к Фаде и быстро засыпал в ее объятиях, с отцом так не получалось. Что-то он все сопел, пытаясь улечься поудобнее, и вздрагивал от каждого вопля. Вскоре его возня стала раздражать Ланса.       – Ну хватит уже! – прошептал он.       – А когда я пойду? – спросил Лекс невпопад. Возможно, он воображал себе какой-то разговор и по случайности выпалил реплику из него.       – Куда пойдешь?       – На Дорогу.       – Ты-то чего забыл на Дороге? – удивился Ланс.       – Ну говорят же, что нам туда нужно, – неуверенно сказал Лекс.       – Это все пропаганда, сынок.       – А что такое «пропаганда»?       Ланс заморгал. Забегал глазами по темному бараку.       – Это то, что не нужно слушать.       – А я бы все равно хотел на Дорогу, – тяжело вздохнул Лекс. – Я хочу быть как ты и как мама. Сражаться ради всеобщей пользы. И приносить благо обществу.       – Я же только что сказал тебе не повторять слова проповедника.       Лекс долгое время молчал. Из-за его молчания Ланс понял, что и крики Мина стихли. Весь барак был погружен в тишину, и только они шептались в темноте, как две мыши.       – А как еще сказать? – спросил Лекс. – Я думаю точно так же.       – Да что ты можешь думать, тебе семь лет!       – А ты разве не думаешь точно так же?       Пришло время Лансу замолчать. Он вспомнил себя в детстве. Ему тоже не терпелось попасть на Дорогу, и он вечно приставал к родителям по этому поводу. Видя, как они собираются, надевают защитные костюмы, он канючил, чтобы они взяли его с собой. Из-за проповедей у него в горле вставал ком. Путешествие по Дороге представлялось ему блистательным и полным подвигов, которые приносят свободу всему миру. В его фантазиях он творил на Дороге тако-о-ое, что рабочие переставали жить в бараках, а злость Врагов сходила на нет; вокруг росли яркие деревья и там копошились яркие зверушки: и какаду, и гориллы – в общем, все, кого он видел в старой книжке с картинками.       Он понял, что до сих пор в это верит. Конечно, исчезла детская непоседливость и карикатурность его мечтаний, яркие цвета и зверюшки. Но он верит, что вылазки на Дорогу постепенно меняют мир в лучшую сторону. Это странно. Вчера Мохаммед спросил его: «Для чего мы это делаем?» Он жаждал подробностей, жаждал объяснений, как именно меняется их мир, этап за этапом. Какие действия приводят к этому, а какие – отдаляют. То, что он получает камни с кулак – это нормально или лучше получать камни размером с кошку? Рабочие знали, что изучать весь кристалл целиком не имеет смысла, его необходимо дробить… А что дальше? Какие куски приводят мир к светлому будущему? И каким, вообще-то говоря, образом?       Размытое обещание проповедника, что их вина облегчается, Мохаммеда не устраивало. Ведь в храме говорят пропаганду, правильно? Почему тогда так выходит, что Ланс всему этому верит? Сам называет пропагандой и сам верит. И правда, что последние годы проповеди его не цепляют… Но они не потеряли своей глубины, на Лекса вон они действуют. На прочих детей, наверное, тоже. Ланс же заматерел. Кома в горле у него больше нет, однако он всю эту истину уже давно знает и принимает. Он бы и сам – шутка ли – мог читать проповеди. Вот так Враги его надурили – и проповедник, и Эл, все они. Ланс отнекивался, но в итоге все равно был в их руках.       Но задать себе вопрос «для чего?» еще не значило сопротивляться и разрушить систему. Мохаммед, в общем-то, все это говорил не со зла. Не для того, чтобы уличить и поймать Врагов на лжи. Он сам по себе был очень любопытен, и вот он спросил себя – для чего? В сути своей весьма невинный вопрос. Им всегда запрещали узнавать у лаборантов детали анализов и узнавать, что происходит с камнями потом. Но разве настоящее понимание пользы не вдохновило бы рабочих трудиться с еще большей самоотдачей? Конечно, это решение Эл, но, может быть, пора подкорректировать ее подход? Ланс отрицал революцию, но это и революцией-то не назовешь. Просто невинный вопрос.       Вопли Мина возобновились.       – Почему этот дурак может работать на Дороге, а я нет? – спросил Лекс.       – Не считай себя лучше других, – строго сказал ему Ланс. – Все, ты мне надоел. Спи.       Лекс присмирел и уже через несколько минут как ни в чем не бывало посапывал. Объятия отца все-таки его успокоили. Лансу же не спалось. Он слышал, как в общину заехал грузовик с провизией. Его фары мазнули по внутренностям барака, по куче бессонных тел, а еще выхватили фотографию на стене, на которой были Ланс и Эл. Ланс уставился на нее как бы видя впервые. Он так свыкся с ней, что перестал обращать внимание.       Существовала традиция запечатлевать Эл вместе с очередным начальником профсоюза – так якобы закреплялось партнерство между рабочими и нынешней властью. Красивая картинка, кричащая о благополучии. И, естественно, ее заставляли вывешивать на видное место в бараке, чтобы все рабочие знали о трепетных отношениях с администрацией лагеря. Помнится тогда, перед объективом камеры, Эл натянула на себя радостную, оттого и чересчур неестественную улыбку, которая исчезла сразу же, стоило ей выйти из кадра. Ланс рядом с ней выглядел неуклюжей горой мышц (с его ростом было бы вернее сказать: «холм мышц»). Выражение его лица было затравленным.       Копия этой фотографии хранилась и у Эл, но Эл всегда держала ее отвернутой. Затем, видимо, решив, что так поступать невежливо, поставила ее за пышный цветок.       Поскольку раньше начальницей профсоюза была Фада, имелась такая же фотография и с ней, но после ее смерти Эл избавилась от этой фотографии. Ланс сильно жалел об этом, потому что не отказался бы держать при себе изображение жены – за год он уже начал забывать подробности ее внешности, и теперь ему представлялось только размытое лицо с беспорядочно торчащими короткими каштановыми волосами.       Однако не успело и часа пройти после смерти Фады, как Эл забрала ее фотографию. Тогда же произошла и другая знаменательная вещь – она впервые обратилась к Лансу напрямую, без посредников и лично. Собственно, она сказала: «Твоя жена умерла».       Было так, что в тот день Ланс пропустил смену на Дороге. Мучился лихорадкой, его рвало, весь кишечник перекручивало – короче, состояние к работе не располагало. Врач осмотрел его и доложился Эл, что Лансу лучше не покидать постель. Так Ланс и лежал в пустом бараке, пока рабочие трудились на Дороге, а дети сортировали мусор, накопившийся в общине за неделю. Несколько раз его проверяли на заразные заболевания, но все тесты давали отрицательный результат. В итоге сошлись на том, что Ланс отравился. Учитывая, что остальные рабочие не чувствовали недомогания, решили, что Ланс в одиночку съел нечто совершенно не предназначенное для питания. Может быть, какие-нибудь помои. Отсталым же свойственно есть из мусорки? К возражениям Ланса, что он так не делал, не прислушались, но, по крайней мере, дали ему выходной.       И он лежал несколько часов без дела, покрываясь липким потом и ощущая спазмы в животе. В полубреду он видел, как открылась дверь и вошла Эл – одна, без охраны. Чужеродное существо в пиджаке с подложенными плечиками и на каблуках. У лица она держала платок, видимо, из-за страха заразиться – да и в целом ей не хотелось дышать здешним воздухом. С наивысшей степенью брезгливости она осмотрелась, потом направилась к кровати Ланса. Но не стала подходить близко. Сказала:       – Твоя жена умерла.       Интонация ее была столь будничная, что смысл этих слов не сразу дошел до Ланса. Прозвучало как нечто среднее между «Поставки муки сократили на двадцать процентов» и «Утром на моей пеларгонии появились сухие листья». Безразличная, Эл продолжала озираться по сторонам. Так они очень долго провели в тишине – она осматривалась, а Ланс недоуменно ее разглядывал. Он не поверил в услышанное. Это просто не укладывалось у него в голове.       – О, вот же! – обрадованно воскликнула Эл.       Она сдернула со стены над кроватью Фады их совместную фотографию и спрятала ее в кармане пиджака. Удостоила Ланса снисходительным взглядом.       – Рассказать, как это произошло, или тебе не интересно? – спросила она. Ланс рвано кивнул.       – Да, в общем-то, ничего особенного. Дорога. Ячейка успела выйти, когда Дорога начала переключаться, а Фада нет. Так и висит где-то в космосе, наверное. Очень жаль, – добавила она, пожав плечами. – Вечером вы должны будете выбрать нового начальника профсоюза. Таковы правила.       После этого она ушла, и Ланс, не вынося действительности, провалился в болезненный сон. По пробуждении он посчитал, что ничего не случилось и что визит Эл ему только приснился. Однако ячейка вернулась, а Фады с ними не было. В лицах рабочих притаилось унылое изнеможение – верный признак скорби.       Впрочем, в тот раз ячейка принесла не одну плохую весть, а две. Вторая заключалась в том, что они все подумали, покумекали, пораскинули мозгами и единогласно с другими ячейками решили, что новым начальником профсоюза станет Ланс. Лансу это не понравилось, но его убедили, что так будет честно. Он и честного ничего в этом не увидел, но выбора особенно и не было. Толпа нашла козла отпущения. Хотели спихнуть неприятную работенку и спихнули. В ответ на его протесты шла логика. А кто еще может быть главным? Мин, что ли? Так у него истерики. Мохаммед? Ему мешают проблемы с агрессией. Если он засверкает глазами в сторону Эл, та от него мокрого места не оставит. Был еще хороший вариант – Жинель, супруга Мохаммеда. Очень умная и очень деятельная, пусть и с некоторыми тараканами… Настолько умная, что она и решила поставить главным Ланса. Зачем ей волноваться о лишней ответственности? Остальные в ячейке… ну, они бы и минуты наедине с Эл не выдержали, закапали бы ей весь стол слюной.       А что касается других ячеек, вероломного Тински и коварной Хаайи, так, очевидно, они все и подстроили. Хотели спихнуть неприятную работенку и спихнули.       Получилось, что Ланс проспал смерть жены и свое избрание на должность. То был, конечно, замечательный день. Ему еще пришлось сообщить Лексу о смерти матери… Всю ночь барак слушал рыдания шестилетнего мальчика. Помочь этому горю никто не мог. Фотография с Эл напоминала о том дне. Каждый час в должности начальника, каждая вылазка на Дорогу напоминали о том дне. Вероятно, именно поэтому смерть Фады стала главным аргументом в разговоре с Мохаммедом. Это был тяжелый груз на душе Ланса. Мир воспринимается по-другому, когда приходится тащить на себе нечто подобное.       – Ради чего все это? – спросил Мохаммед. – Ради чего умирают наши близкие? Твоя жена. А теперь и Компаньон. Я знаю, что есть смысл…       – Конечно. Мы приносим пользу обществу, – ответил Ланс.       – Каким образом?       – Что «каким образом»?       Мохаммед цокнул.       – Каким образом мы приносим пользу! – выпалил он. – Почему ты переспрашиваешь? Ты только повторяешь слова проповедника. Ты вообще знаешь, что за ними стоит?       – Да, – ответил Ланс, чувствуя, как у него пересыхает во рту от волнения.       – Так и каким образом? Может, проповедник говорил об этом, а я прослушал?       – Мы добываем камни, – сказал Ланс.       – Для чего?       – Для того, чтобы приносить пользу обществу. Исправить наши ошибки.       Мохаммед тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями. Ланс, между тем, совершенно перестал понимать, что Мохаммед от него хочет. Он нервничал и почти злился – ему нужно решать проблему с Компаньон, а вместо этого он выслушивает глупые вопросы. Что еще за «каким образом»? С некоторыми вещами нужно просто смириться. Это происходит и все. Как они приносят пользу? Без разницы, приносят же. Что Эл делает с Британкой? Без разницы, Британка ведь не жалуется. Почему Оливер так расстроился, увидев часть своего прошлого? Без разницы. Почему бы ему и не расстроиться? Было бы удивительнее, если бы он обрадовался своему прошлому.       – Тебе неинтересно, на что идут камни? – спросил Мохаммед. – Может быть, это какой-то новый источник энергии. Или оружие. Или лекарство. Может, на них мы полетим в космос… Тебе это неинтересно?       – Ну, – замялся Ланс.       – Ты не хочешь это выяснить? Спросить у кого-нибудь хотя бы? Слушай, – начал он, не дожидаясь ответа. – Последний год ты явно в тоске, но оно и понятно. Я смотрю, тебе ничего неинтересно. Тебя и раньше ничего не интересовало, и, честно говоря, мне было наплевать, но теперь этот интерес… он поможет тебе как бы жизнь себе спасти. Вот Фада твоя всегда к чему-то стремилась – она добивалась для нас лучшей жизни, хотела еще, чтобы Лекса забрали… Ну, у нее ничего не вышло, и она умерла, так ничего и не добившись, но, может быть, у тебя получится… Хотя бы узнать, на что идут камни. Ты помешан на проповедях. Так и расширь их для себя! Если ты будешь знать конкретную пользу, это тебя как-то больше… вдохновит. Ты со мной согласен?       – Ну… вроде, – неуверенно сказал Ланс. – Звучит логично.       – Мне на самом деле все равно на эти камни, – вдруг выдал Мохаммед. – Я придерживаюсь другой цели.       – Какой? – удивился Ланс.       – Дать цель тебе, – сказал Мохаммед. – И остальным. Но я так подумал и понял, что только у тебя нет особенной цели. Ты знаешь, Мин стремится переспать со всеми, кто только попадается ему на пути. Когда такие люди закончатся, он начнет по второму кругу. Его интерес никогда не пропадет. Жинель хочет ребенка, у нее ничего не выйдет, но поиск обходных вариантов придает ее жизни вес. У Компаньон есть ее паранойя с голодовками, у Льва – его шизофреническое убеждение про брата-близнеца. Даже у Оливера – его гонка за удачей. Я расследую то, что происходит с Британкой. Это не дает мне спать по ночам. У самой Британки не знаю что. Видимо, скрывать свои секреты. А вот ты… Ты один болтаешься без дела. Тебе кажется, что у тебя есть цель – приносить пользу обществу, добывать камни. Но ты в тоске, потому что не до конца понимаешь, как это устроено. Как только ты это узнаешь, все встанет на свои места. Жизнь будет казаться другой.       – Да как же я это узнаю?       – Попробуй для начала спросить у своего дружка Оливера. Охрана сто процентов в курсе.       Мохаммед замолчал, злой блеск в его глазах сменился глубоким удовлетворением. Задумчивость Ланса привела его в полный восторг. Всего и стоило задать пару вопросов, чтобы это не особо умное лицо озарилось жизнью.       – Это тебя из-за Компаньон так переклинило? – спросил Ланс.       – Ага. Вернее, из-за Оливера. Смотрю я в дуло его автомата и думаю: вот блин, я так и не узнал про отношения Эл и Британки… Такая горечь меня вдруг охватила, просто жуть. Нельзя настолько впустую провести жизнь... Теперь я решил плотно за них взяться.       – Ничего себе, – сказал Ланс. – А что будет, когда ты узнаешь про них? Если я узнаю про камни, я продолжу работать, а ты?.. Что тебе даст твое знание?       – Смысл, – ответил Мохаммед. Он вздохнул. – Такое чувство, что ты вообще не слушаешь, что я говорю.