Жинель
26 февраля 2026 г., 18:45
Как и оговаривалось, супруга Мохаммеда, Жинель, отличалась проницательностью и некоторой даже мудростью. Редкие качества для рабочей. Со стороны в это, впрочем, верилось слабо – желание слушаться ее советов испарялось, стоило внимательнее разглядеть копну ее всклокоченных спутанных волос, землистую кожу и извечно напряженные в ухмылке мщения губы. Перегрызенные ногти, нестиранную форменку и крючковатые пальцы, вздрагивающие от намерения сжаться в кулак. Внешнее, как всегда, предательски выдавало внутреннее – имелась у нее одна мысль, которая изводила ее душу до той степени, что она кидалась на окружающих. Мысль эта заключалась в неистовой жажде иметь детей.
В этом она целиком и полностью соглашалась с Мином. Без секса нет жизни. Без детей нет смысла, нет будущего и нет повода просыпаться по утрам. Между тем, она не обладала той легкостью, с которой Мин очаровывал всех, кто ему понравится. Более того, всякий раз, когда она оставалась с мужчиной наедине, дело заканчивалось припадком.
Нет, она не ненавидела мужчин и в других обстоятельствах вполне сносно с ними общалась. Однако во время интима ее начинало подергивать – слабенько, вроде нервного тика, вроде пульсирующего века. По мере того, как интим раскручивался, она зверела, начинала орать и биться в судорогах, едва ли не лезла на стены. Подобное поведение совершенно не входило в ее планы материнства, так что она прилагала все возможные усилия, чтобы исправиться. Раз десять она пыталась себя заставить и ноль результата – это ее убивало! К двадцати годам она уже рассчитывала нянчиться с двумя детьми, она постоянно бегала к регистратору с новыми и поражающими воображение вариантами имен для ее нафантазированных дочки и сына. Но вот ей стукнуло двадцать два, а она еще даже не забеременела. Думать о сексе она могла сколько угодно, но как только подходило к сути, она становилась совсем другим человеком. Ее сознание как бы отключалось и не возвращалось к ней до тех пор, пока испуганный мужчина не надевал штаны обратно. Поначалу она считала, что ее отвращает вид мужских половых органов, поэтому решила провести соитие в кромешной темноте. Не получилось и в этом случае. Знание доводило ее до исступления. Тогда она подговорила одного из мужчин настигнуть ее, когда она спит – парадоксально, он даже не успел произвести никаких манипуляций, как она, вопреки огромной дозе снотворного, очнулась и принялась его избивать. Природа не обделила ее ростом, а перетаскивание камней и отрицание голодовок подарили ей значительную мышечную массу, и припадочная ярость ее была убийственна для всех, кто оказывался рядом. Никто не мог к ней подступиться.
Для Мина это звучало как вызов. Он проникся ее проблемой и сразу же кинулся помогать. Имея в этом нехитром деле уже очень большой опыт, он устроил ей целую ночь прелюдии – для расслабления и смягчения ее тела и ее психики. К какому только массажу он не прибегал!.. Он не торопился, зная, что нужно действовать с осторожностью. Его радовало, что массаж не вызывает тиков, он счел это хорошим признаком. Однако, стоило ему только подумать о том, чтобы перейти к более активным вещам, как расслабленность Жинель сменилась дикой свирепостью. Это было почти магическое чтение мыслей. Больше Мин за решение этой проблемы никогда не брался – не хотел портить себе репутацию. Да и жизнь ему пока была дорога.
Разумеется, всю эту историю курировал комитет по семейным делам. Жинель в ее стремлении завести детей они очень сильно поддерживали, искренне желая ей успеха. Ко всему прочему, это они дали ей снотворное для бессознательного секса. Они также пробовали провести искусственное оплодотворение, хотя оно, по введенным Эл законам, категорически запрещалось, но и тут их постигла неудача – Жинель прокусила руку медсестре из комитета до той степени, что той пришлось накладывать швы. В безумии она была чрезвычайно последовательна. Она не хотела осквернять свое тело мужским присутствием – ни в каком виде.
Так комитет осуществлял каждую ее задумку в надежде на удовлетворительный результат, однако проходили месяцы, а результат никого не удовлетворял, и, по правде сказать, больше не находилось добровольцев на то, чтобы переспать с Жинель – несчастные покидали свадебное ложе расцарапанные, побитые, иногда даже с переломами. В конечном счете, Жинель признали негодной для беременности и родов. Для комитета она стала врагом номер один – неудавшийся эксперимент, на который было потрачено слишком много времени и усилий.
Как только Жинель вышла с клеймом негодной из здания комитета, к ней выстроилась очередь из женихов; по правилам было так, что если женщина негодна, то к ее мужу не будет предъявляться никаких требований по детям. Так что к ней начали набиваться в мужья. Большая часть лагеря не хотела детей, потому что не хотела заниматься сексом. Исключения, такие как Мин, только подтверждали эту странную закономерность.
Из той очереди Жинель выбрала себе Мохаммеда. Первое время Мохаммед радовался своей отсрочке, этому фиктивному браку, но вскоре его охватило беспокойство – Жинель своих идей не оставляла, так что каждый месяц ему приходилось бороться с тем, что она притаскивает в барак чужих детей. Ей казалось, что это ее дети, о которых она по какой-то причине забыла, а теперь вновь вспомнила. Она воровала их отовсюду, со всех уголков общины – один раз скрутила даже тощего паренька-контрабандиста, который тайно торговал на рынке – и притаскивала их к Мохаммеду, отбрыкивающихся и плачущих, а Мохаммед с мягким говором пытался освободить их из ее цепких рук и вернуть родителям. Воровством детей Жинель занималась с удовольствием и неутомимым энтузиазмом, а, соглашаясь обратно их отдать, часто грустила. В ее воображении ее жизнь была неполноценна.
Но, в целом, за исключением «детского» вопроса, она считалась самой здравомыслящей женщиной в лагере, и Ланс часто с ней советовался. На следующее после истерики Мина утро он позвал ее с собой в отдел поднятия духа. Он вспомнил о них после разглядывания фотографии с Эл; снимать вместе начальника профсоюза и администратора лагеря было их идеей. Тут Лансу захотелось выяснить, нет ли у них свободных вакансий для Компаньон, потому что Эл с ее «Мест нет» он не особенно верил. Эл выгодно сжить Компаньон со свету, разумеется, она скажет что угодно, лишь бы побыстрее от нее избавиться. А Ланс все же принял решение сделать все от него зависящее, чтобы спасти девчонку.
Ланс все рассчитал верно, он знал, что в отделе поднятия духа трудятся только калеки, которых нельзя отправлять на Дорогу или на производство. Они там занимаются исключительно творческими вещами: выпускают журналы, рисуют плакаты, ставят радиоспектакли, снимают фильмы, а еще печатают детские учебники для определения психической и умственной полноценности. Целостность их конечностей не имеет большего значения, так что Компаньон они принять должны.
По пути туда Ланс спросил у Жинель, что она думает по поводу камней.
– Ты бы лучше попридержал эти вопросы, Ланс, – подозрительно прищурившись, ответила она. – Это не к добру. Моя матушка тоже, знаешь ли, интересовалась подобным, и что с ней стало?
– Что? – спросил Ланс.
Он попытался воспроизвести себе внешность ее матери, но почему-то не смог. Лица родительского поколения стали постепенно исстираться из его головы.
– Ее убили, – сказала Жинель. – Убили ровно через неделю после ее бунта.
– Какого бунта? – удивился Ланс.
– Да как ты можешь такое спрашивать?! – тут же вскричала Жинель. – Да моя мать едва не устроила тут революцию! Вся община стояла на ушах!
– Что-то я совсем этого не припоминаю…
– Эх, ну ты и дурак! Это было даже похлеще того, что мы устроили позавчера в храме!
– Мы устроили что-то в храме? – спросил Ланс. – А я где был?
– Там же! Это твой сын начал говорить о Создателях. А ведь они запрещены! Лекс у тебя настоящий мятежник, хочу тебе сказать. Я теперь всех подбиваю говорить о Создателях. То есть, не со всей этой агитацией и обрядами, потому что из наших никто и не помнит, что там за обряды… А именно надо говорить: «Святые Создатели». Или «Святы Дати». Это ужасно хорошо ложится на язык, ты заметил, да? К тому же, как по мне, это прекрасный акт неповиновения. Восклицание тут, восклицание – там, и вот, революция уже у нас в кармане!
– Хм, – отозвался Ланс.
Часто случалось так, что его видение событий совершенно не совпадало с тем, как воспринимали это другие. Он не понимал, в чем тут дело. У всей его ячейки имелась нелепая склонность к гиперболизации. В храме не было никакого бунта – только скандал, раздраживший Эл до крайности. Лекс определенно не был мятежником. Если, конечно, не считать мятежом повторение глупых фразочек и глупых поступков.
– Твоя мать тоже говорила о Создателях? – спросил Ланс.
– Нет. Но она была первой, кто не захотел чувствовать вину за Вспышку. Поэтому ее и убили. Для того поколения – заставшего войну – это слишком революционно. В них вина была заложена на генетическом уровне. Это мутация, порожденная Вспышкой. Как болезнь, – сказала Жинель. – Если бы остальные к ней прислушались, никто бы больше не работал с камнями. «Зачем мне облегчать свою вину, если я ни в чем не виновата?» – так она говорила. Поэтому ее и убили.
– Хм, – только и ответил Ланс.
История эта выглядела чрезвычайно неправдоподобной. Мать Жинель показалась ему каким-то мифическим персонажем. Про камни он больше не стал спрашивать, поскольку понял, что у Жинель нет ответов. Действительно, лучше поинтересоваться у Оливера. В среде рабочих разговоры о камнях вызывали лишь суеверный страх.
* * *
От всех прочих заведений их общины отдел поднятия духа отличали грандиозность и массивность. Облицовка резала глаза неестественной для этой местности белизной. Это было здание с колоннами и огромным, отделанным прохладным мрамором холлом, где стояли мольберты с плакатами, на стены беззвучно проецировали кадры из старых фильмов о войне, а у входа стопками хранились свежие выпуски еженедельной газеты – последний как раз посвящался сорокалетию. В разгар рабочего утра холл пустовал, основное творческое действие происходило на других этажах. Ланс замер, осматриваясь. Он не привык видеть это место безлюдным, поскольку посещал его каждую неделю исключительно с толпами других рабочих – для просмотра новых спектаклей и фильмов. Здесь монтировали телевизионные репортажи о том, как хорошо живется в лагере, как все работают в свое удовольствие, рассыпаясь в благодарностях Врагам за предоставленную возможность искупить вину – подтверждение для остального мира, что не стоит трогать это место и портить его благоденствие. Ведь, на самом деле, много выскочек не понимали истинного предназначения лагеря и пытались все испортить, прогнать заключенных на так называемую «свободу». Репортажи, усмиряя подобных выскочек, помогали сохранить хрупкий мир, поэтому Ланс с нетерпением ждал приезда телевидения; он хорошо осознавал пользу их работы и не любил, как люди судят о его жизни со стороны. Его, как и всех остальных рабочих, выставляли беспомощными бедолагами. Еще в отделе поднятия духа создавались напыщенные портреты Эл, всякая аляповатая агитация о деторождении, восхваление охраны, как защитников и помощников для рабочих, а еще здесь рисовали скандальные сатирические карикатуры, настолько запутанные, что порой становилось неясно, кого именно они высмеивают; некоторые шутки отдавали кощунством по отношению к Врагам, некоторые – оскорбляли Наших, а оставшиеся странным образом издевались над обеими сторонами конфликта, будто они были написаны инопланетянами, никак не участвовавшими в войне и никак ею не задетыми. В свое время эти карикатуры наделали столько шума, что их авторы вынуждены были спрятаться под завесой анонимности, чтобы не попасться разъяренной Эл. Она пыталась пресечь штамповку этих карикатур, но свобода слова была сильнее ее желаний. В своих произведениях отдел поднятия духа не затрагивал вину и не призывал от нее избавиться, как это делалось в храме. Не говорил он и о пользе разрушенному миру. Зато он окрашивал яркими красками остальные аспекты жизни. Он, как и следует из его названия, подбадривал общину, как бы говоря ее обитателям, дескать, даже несмотря на непосильную ношу, которую вам приходится нести, Вселенная любит вас и хочет вам помочь. Да что там Вселенная – главное, что Эл и охрана вас любят. Ланс успел свистнуть свежий номер с карикатурами и спрятать его за форменку прежде, чем по широкой лестнице к ним спустилась Ви – женщина, заведующая отделом поднятия духа. По ней было заметно, что она практически не покидает стен своего художественного замка; пустыня с мечущимся пыльным ветром нисколько не умалила ее утонченной элегантности. Ее несгибаемая осанка выдавала в ней Врага. Костюмчик она носила такой же, как и Эл – с широкими плечами, суженный к талии. Вообще у них с Эл было много общего, но отношения их лежали далеко за пределами дружеских: их камнем преткновения стали как раз карикатурщики, которых Ви всеми силами оберегала, а Эл, как водится, хотела придушить собственными руками. Впрочем, личная неприязнь никак не мешала выпуску возвышенных плакатов с комендантшей. – Что вы здесь делаете? – спросила Ви удивленно. – Я думала, это телевизионщики приехали. – Мы бы хотели узнать о свободных вакансиях в вашем отделе, – взяла слово Жинель. Она улыбнулась, чтобы показаться любезной, но улыбка ее отдавала чем-то жутким. В этом творческом месте она выглядела очень неуклюжей и грубой, будто сейчас набросится с кулаками. Вероятно, поэтому Ви остановилась на середине лестнице, не решаясь идти дальше. – У меня нет свободных вакансий, – отозвалась она. – Правда? Даже какой-нибудь самой грязной работы? Нам бы жизнь человеку спасти, – сказал Ланс. – Это Компаньон, – вставила Жинель. – Эл хочет ее убрать, хотя у нее всего лишь поранена нога. – О. – При упоминании Эл глаза у Ви зажглись. – А как у нее поранена нога? Естественно, об инцидентах с голодовкой и нелюбви Эл к Компаньон ей все было известно. Непонятно, каким образом, но подробности той неприятной сцены быстро расползлись по общине. – Совсем незначительно, – сказала Жинель. – Будет прихрамывать, но работе это не помешает. – А что эта ваша Компаньон умеет? Ланс и Жинель вопросительно переглянулись. Когда человек день ото дня вынужден таскать камни, у него, как правило, нет возможности выявить в себе внутренние таланты. Врать и приукрашивать не имело смысла, ведь рано или поздно Ви узнает правду, поэтому Ланс сказал: – Она маленькая и шустрая. Сможет перетаскивать ваши мольберты и бобины с пленкой, и все, что угодно, вообще все, что вы ей скажете. Она очень послушная. – Да она же слабая, что она там перетащит? – фыркнула Ви. Она немного подумала и сказала: – Ладно, посмотрим. Дам ей шанс. Устрою ей небольшое собеседование. И не такие тут раскрывались… Уверена, Эл будет счастлива… хе-хе. Все, уходите. – Она всплеснула изящной рукой. – Нечего вам здесь делать. – Большое спасибо! – торжественно сказал Ланс, в знак признательности прижав кулак к груди и немного поклонившись. Ви пренебрежительно отмахнулась от него и ушла на второй этаж. Только каблуки ее гулко цокали в пустом холле. Снаружи Ланс торопливо достал из-за пазухи новый номер еженедельной газеты. Читал он с трудом, но смог различить поздравления с сорокалетием войны. Он почувствовал облегчение – хоть где-то традиции еще соблюдаются. На последних страницах располагались те самые склочные карикатуры. Что-то там было и о позавчерашней потасовке в храме… Ланс хмыкнул, но не стал читать это на улице, где его могли увидеть охранники. Наслаждаться карикатурами у всех на виду было запрещено. – Ну что, обрадуем Компаньон? – спросила Жинель. Ланс кивнул ей, и она стукнула его по плечу мощной ладонью. – А здорово ты придумал пойти именно к Ви, – сказала она. – Они же с Эл терпеть друг друга не могут. – Я совсем про это забыл, – пробормотал Ланс. Они отправились в госпиталь и неожиданно попали в самый центр бури. К погоде это не имело никакого отношения, хотя развернувшаяся там сцена действительно напомнила столкновение циклона и антициклона – в одной и той же точке пространства-времени встретились Эл и Сидорина, главная движущая сила комитета по семейным делам. Суть их драматического противостояния заключалась в том, что Эл являлась яростной противницей комитета, она ненавидела сам факт их существования. Те отвечали ей взаимностью. Запрет искусственного оплодотворения и проституции, разрешение абортов вызывали в комитете уйму негодования. Им казалось, Эл только и делает, что вставляет им палки в колеса. У Эл имелись на то свои мотивы – она считала комитет шайкой мошенников и сектой, не имеющей ничего общего с ее великим государством. Она считала, что если разрешить искусственное оплодотворение, то все женщины денно и нощно будут ходить пузатыми, а после многократных родов их тела развалятся на части и для перетаскивания камней никого не останется. Главное обоснование для введения абортов стали те несколько лет жизни общины, когда аборты не допускались ни при каком раскладе – особенно при угрозе здоровью матери и ребенка, – и больше сотни смертей, которые повлекла за собой эта порочная практика. Про проституцию и говорить нечего – все-таки у них был трудовой лагерь, а не бордель. Приличное место. Люди здесь должны испытывать вину и искупать ее, а не расслабляться и утолять желания, которых у них в любом случае нет. Между тем, чтобы не прослыть революционеркой, Эл оставила смешанные бараки и не высказывалась против естественных, традиционных, отношений между рабочими. И все же она шла вразрез идеологии комитета. Она досадовала, что ее государству, несмотря на все его вышеупомянутое величие, нравилась организация, которая занималась очевидной нехваткой населения. К ее счастью или, учитывая особенности ее биографии, скорее, несчастью, она прославилась до той степени, что могла вводить какие угодно законы на территории общины – никто ей и слова поперек не скажет. В этом месте комитету было особенно тяжело выполнять свои обязанности. Сами по себе законы исполнялись интересным образом. За их нарушение не следовало никакого наказания, потому что единственными жертвами комитета выходили рабочие, а их вроде как не считали полноправными гражданами. Возражение с «вы портите мое имущество» не действовало, потому что имущество это было неисчерпаемым и вполне воспроизводимым, и его можно было понарожать еще. Между тем, речь ведь шла не об убийстве, а только об уничтожении достоинства и психики, что, учитывая обстоятельства и постапокалиптические декорации, является сущей мелочью. Держа это все в уме, Эл все же нашла выход. Она проявила не дюжую смекалку в том, что называется «профилактика преступлений». Как работало разрешение для аборта – в законодательстве имелся пункт под названием «смятение духа и достоинства офицерского и рядового состава», при котором наблюдение за страдающей от физических недугов беременной женщиной приравнивалось к унижению чина. В общем-то, охрана, будучи запертой между реальной властью в лице Эл и эфемерной, как бы далекой властью в лице государства, нехотя с этим согласилась, и закон вступил в силу. Про искусственное оплодотворение было сказано в том ключе, что для рабочих оно всегда и без исключений приводит к рождению уродов, идиотов и прочее, и намеренное игнорирование этого факта, порча генофонда как раз считались преступлением. Комитет, конечно, в эти байки не верил, хотя в подтверждение этому несомненному факту имелась даже свеженькая научная публикация, написанная одним хорошо знакомым Эл ученым, который, впрочем, до тех пор занимался не медициной, а вообще физикой, но статья его все равно произвела некоторый фурор. После преодоления подобных законодательных границ для сотрудников комитета шли штрафы и, в редких случаях, даже домашний арест. Словом, Эл не чуралась никаких способов в борьбе с навязанной ей организацией. Эл выкроила минутку в своем расписании, чтобы лично позлорадствовать над Компаньон, а Сидорина заявилась по мелкому и незначительному поручению – проконсультироваться с Врачом по поводу осложнений во время беременности. Комитет взял на себя все заботы по репродуктивному здоровью, не доверяя его обычным врачам из госпиталя для рабочих, но порой все-таки обращался за помощью. Как и все в общине, врачи встречали членов комитета далеко не с распростертыми объятиями. Врач-Союзник поглядывал на Сидорину с легким отвращением, пока она взахлеб задавала свои вопросы про какие-то послеродовые инфекции. Все могло разрешиться и мирным путем, взаимным игнорированием, но появление в госпитале Ланса и Жинель произвело каталитический эффект. Эл, еще не дошедшая до Компаньон и еще не удовлетворенная злорадством над ней, накинулась на них. – Почему не на работе? – Дорога сегодня закрыта, – ответил Ланс. – А что, больше работы, кроме Дороги, нет? – тут же спросила Эл. – Есть. Я… – растерялся Ланс. Признаться, что он пытается пристроить Компаньон, пока вся остальная его ячейка работает на производстве, было нелепой идеей. Разумеется, Эл это в восторг не приведет. Но не успел он ничего придумать, как влезла Сидорина, цепко вслушивавшаяся в разговор. – Пусть денек отдохнет, – сказала она издевательски. – Наберется сил прежде, чем отдавать долг комитету. – Какой еще долг? – спросила Эл. – У него был год отсрочки, и год этот прошел. Он отказал последней женщине. Такая была красавица, а он ей отказал. Теперь у него крупные неприятности. – Какие еще неприятности? – снова встрепенулась Эл. – Он начальник профсоюза! Кем вы себя возомнили? Не будет у него никаких неприятностей. Он мой лучший работник. – Он – лучший? Правда? – иронично протянула Сидорина. – Я почему-то не удивлена. А эта? – Она показала на Жинель. – Тоже лучшая работница? Девка, которая не может родить. Промотала все деньги комитета... – Самая лучшая, – блеснув глазами, твердо сказала Эл. Она уже, казалось, сама поверила в то, что говорит. – Я вам по-хорошему советую – хватит отвлекать моих людей от работы. Ланс вам ничего не должен, он уже делает важную работу. Польза обществу ценнее ваших шлюх с Юга. Сидорина фыркнула, но на открытую конфронтацию не решилась. Она сказала: – Мы не просто так даем сроки. И не просто так люди нас слушаются. Я понимаю, что Ланс у вас идиот и это никак не исправить, но порой и идиоты способны… хотя бы повторить за окружающими. Ланс, дружок, – начала она елейно. – Подумай хорошенько, у тебя есть знакомые, не исполнившие предписания комитета? Дам подсказку – нет. Потому что таких людей не существует. – Таких людей – целая толпа, – закатила глаза Эл. – Взять хотя бы эту дуру, которая лежит там на койке. Но теперь она вам не достанется. Лучше уж подохнуть, чем в ваше секс-рабство попасть. Ваши угрозы просто смехотворны, а амбиции – нелепы. Пойдемте, – бросила она в сторону Ланса и Жинель. – Общаться с кучкой сутенеров себе дороже. Оставив позади насмешливую Сидорину, они втроем зашли в палату к Компаньон.
