Безмолвие
26 февраля 2026 г., 18:55
Стоило Лансу отвернуться от Сидориной, и все ее угрозы развеялись утренним горячим ветром. Мысли о мстительности комитета попросту не задерживались в его голове, не разжигали в нем искру волнения. Существовали вещи, которые действительно его тревожили – например, как бы не причинить другим людям большего зла, чем он уже причинил. Или вот еще – что делается с камнями и почему это хранится в секрете. А комитет его не пугал. Он так привык к своей скромной жизни в пустынно-пыльном лагере, что идея о ее конечности казалась ему дикостью.
На соседних с Компаньон койках лежало еще пару перебинтованных рабочих из смены Хаайи, в присутствии Эл они сжались и съежились, стараясь уменьшиться в размерах, и отвернулись. Эл не обратила на них внимание и ястребиной тенью склонилась над постелью Компаньон. Та подобралась, все ее тело стало как изогнутая проволока, угловатым и напряженным.
– Ну и как мы себя сегодня чувствуем? – спросила Эл.
– Хорошо, – ответила Компаньон.
Ее и без того тихий голос стал еле различимым. Она оцепенела, хотя и в обычное время не отличалась особенной энергичностью и не реагировала на внешние раздражители. Экономила силы.
– Гораздо лучше? – издевательски оскалилась Эл.
– Да.
– Врач мне сказал, что ты совсем не ешь…
Компаньон вся побледнела и, отвернувшись, принялась теребить тонкое одеяло, которым укрывалась. Мучительная складка пересекла ее лоб. Ланс решился спросить:
– Послушайте, но ведь если… найдется местечко в лагере, необязательно будет ее убирать?
Компаньон вскинула на него взгляд, полный надежды и недоумения.
– Я ведь говорила тебе, глупое ты создание… Мест нет, – ответила Эл.
– Одно нашлось.
– Где?
– В отделе поднятия духа.
– Где?
Эл воззрилась на него с совершенно нечитаемым выражением. Мысленно она как будто была далеко отсюда, и что-то в ней сквозило рассеянное, неготовое к этому выпаду. Мгновение она смотрела на Ланса, а затем ее губы вдруг расползлись в ухмылке. К чему относилась эта ухмылка, Ланс не понял. Вообще реакция Эл оказалась для него неожиданностью. Он снова боялся взбучки и снова был озадачен. Тем не менее он сказал:
– У Ви.
– Понятно, – с садистским наслаждением отозвалась Эл. – Ладно. Договорились у меня за спиной, не так ли?
Вероятно, избежать взбучки все-таки не удастся. Порой она подводила вот так – вкрадчиво, будто издали, будто усыпляя внимание жертвы иллюзорным спокойствием. Но Ланс навострился. Не успел он ничего ответить, как Жинель, явно желающая пойти по стопам матери-революционерки, сказала:
– Мы подумали несправедливо убирать Компаньон из-за вашей же ошибки.
Эл нахохлилась.
– По какому такому праву вы со мной разговариваете, милочка? Ланс! Твои рабочие совсем распоясались. Никто из них не должен ко мне обращаться, пока я сама этого не захочу. Это только твоя привилегия зудеть мне под ухо, ты ведь помнишь об этом?
– Конечно… Извините, – пробормотал Ланс.
– Но мне интересно… и меня очень волнует мнение народа, – продолжала Эл с зубодробительной манерностью. Заметно было, что она как бы отыгрывает спектакль, не считая этот разговор чем-то серьезным. – В чем же конкретно заключается моя вина?
– В поломанном отбойнике, – твердо сказала Жинель. – Если бы вы давали нам хорошее оборудование, этого бы не произошло. С Компаньон все было бы в порядке.
– Правда? Ну, я категорически с этим не согласна, – любезно ответила Эл. – Я считаю, вы и без отбойника способны переломать себе все головы. Но раз так, давайте обсудим отбойник… Первое, что вы должны себе уяснить, это то, что мне самой невыгодно держать поломанное оборудование. Мне важны результаты, а не ваши раздробленные кости. Я не на смерть вас отправляю, а на работу. Причем для вашего же блага. Для вашего же духовного высвобождения. Знала ли я, что ваш отбойник поломан? Нет. Как ни странно, я не бегаю по ночам и не перепроверяю неисправности в вашем оборудовании. Рассчитываю, как правило, на ваши умственные способности. Иногда – на охрану. Могла ли я как-то узнать, что он поломан? Да, разумеется, мой кабинет всегда открыт для Ланса, и он может пожаловаться на поломки сразу, как только их обнаружит, потому что – и я это подчеркиваю – мне важны результаты вашей работы. И я с радостью обойдусь без несчастных случаев. И без всей это треклятой драмы. Но жаловался ли Ланс мне? Знал ли он сам? Или случилось так, что кто-то где-то не доглядел или махнул рукой, и все это вылилось в неприятности? Вероятно, что да. Тогда каким боком я виновата? У вас есть еще какие-нибудь ценные замечания на этот счет? – спросила она у Жинель.
Жинель слушала ее, обливаясь краской. В конце она замотала головой и потупила взгляд. Потом, конечно, она скажет, что устроила большой скандал в госпитале, утерла нос всем Врагам, сейчас же она выглядела очень жалко.
– Научитесь принимать ответственность, – сказала Эл. – И не перекладывать вину на других. Вы, я смотрю, только притворяетесь тупыми. Однако додумались пойти к Ви! Додумались! – Голос ее вдруг сорвался, и, не вынося собственного приторного спокойствия, она разъярилась. – На это у вас мозгов хватает, а! Это что такое? – накинулась она на Ланса.
Она ткнула ему в грудь пальцем, но, не успел Ланс сообразить, как она выдернула у него из-за пазухи свернутый выпуск еженедельной газеты. Тут же в глаза ей бросились ненавистные ей карикатуры.
– А, еще и дрянь эту читаете! Вот кто вас подначивает! Идиоты!
В порыве ярости она хлестнула Ланса по лицу газетой и, отбросив ее от себя, стремительно ушла из палаты.
Повисла изумленная тишина. Даже после ее ухода рабочие на койках боялись пошевелиться. Глаза у Компаньон округлились до той степени, что она перестала моргать, просто переводила шокированный взгляд с Ланса на Жинель и обратно. Она уже считала себя обреченной и не могла поверить, что ей нашли место.
– Спасибо, – прошептала она.
– Почему ты мне не помог? – не обратив на нее внимания, спросила Жинель у Ланса. – Ничего не сказал.
– А что я должен был сказать? – вяло отбился Ланс.
Правота Эл была для него очевидна. Действительно, кто мог знать, что у отбойника клинит кнопку? Почему Эл виновата, если ее и близко не было у эпицентра? Теперь Ланс рассматривал это немного с другой точки зрения – этого бы не случилось, если бы они не кололи камни. А зачем они это делают?
Ланс поднял с пола газету. После выкрика Эл он ощущал стыд, но его все равно тянуло прочитать карикатуры. От мысли о запретном у него сладостно покалывало в груди. Колонка на последней странице кратко и комично обрисовывала ситуацию в храме – Эл пряталась под трибуной, ее испуганное дрожание изображалось волнистыми линиями. Над ней стояли огромные жуки со вскинутыми вверх лапками и зеленой слизью возле кровожадных ртов. Надпись вверху гласила: «Рабы берут свое!»
– И что это значит? – спросил Ланс.
– Что нас не считают за людей. Ничего нового, – фыркнула Жинель.
* * *
От Фады не осталось ни фотографии, поскольку ее забрала Эл, ни вещей, поскольку их продезинфицировали и раздали другим рабочим. Если не брать в расчет Лекса, то все, к чему она прикасалась в жизни, сконцентрировалось на маленьком блокноте, наполовину заполненном списками поручений и, может, какими-то отдельными мыслями – Ланс в точности не знал, так как читал он плохо, а в ее почерке и подавно не мог разобраться. Исписанные листы были пупырчатыми и бугристыми, потому что порой Фада сильно вжимала карандаш в бумагу, жирнила буквы, подчеркивала или обводила отдельные слова, в общем, относилась к своему блокноту с беспощадностью мыслителя, погруженного в себя и не останавливающегося ни перед чем. Эти листы как бы горели деловитостью, испускали вполне ощутимое тепло, в отличие от нетронутых, от которых шла необъяснимая мертвецкая прохлада всякий раз, когда Ланс в задумчивости проводил по ним ладонью. Когда Лансу приходилось углубляться в прямые обязанности – то есть начальника профсоюза, – он неизменно таскал этот блокнот с собой, считая, что тот придает ему глубокомысленный и небезразличный вид. Так он становился ближе к жене. И теперь, после того как череда скандалов в госпитале подошла к концу, Ланс прихватил блокнот, вновь попросил Жинель его сопровождать и отправился выяснять нужды своей паствы. Острой необходимости в этом не было, однако следовало чем-то себя занять. День как будто проходил с пользой, но при этом никакого удовлетворения не приносил. Прохаживающаяся по территории общины охрана уже начинала посматривать в их сторону с подозрением, что они гнусно отлынивают – остальная часть ячейки трудилась на производстве, и только Ланс с Жинелью сиротливо блуждали без дела. Дети и те работали; Лекс сидел в бараке, на кровати, болтал ногами в воздухе и насупленно и очень сосредоточенно перешивал форменку, чтобы она подходила ему по размеру и штанины не подметали пол. Так что Ланс начал опрос среди тех немногочисленных представителей рабочей прослойки, кого не забрали на производство. В соседнем бараке, где ночевала ячейка Тински, он обнаружил подростка лет четырнадцати, который мыл полы и стирал чужое постельное белье. Был он худощавый, бледный, и из его головы клоками выпадали волосы – до той степени, что проглядывались абсолютно лысые места. При появлении Ланса он затрясся и обнял себя мыльными руками. – Есть какие-нибудь жалобы? – держа наготове блокнот, спросил Ланс. Писать он не умел, но иногда чертил себе какие-нибудь символы, чтобы в дальнейшем дать своей памяти шанс зацепиться. – Д-да, – с сильным заиканием сказал парень и принялся раскачиваться из стороны в сторону. – Они. Я д-д-давно гов-в-ворил. Они. – Кто? – Они п-приходят ночью и не… не… не ух-х-ходят до утра. – Что это за жалоба такая? – возмутилась Жинель. – Мы с такими жалобами не разбираемся! – Он-н-ни. – Может, в вашем бараке чего-то не хватает? – услужливо подсказал Ланс. – Или что-то нужно починить. Или охрана позволяет себе лишнее рукоприкладство. – О-они, – завыл подросток. – Кто «они», охрана? – П-приходят н-ночью… – Вот пусть они тебе и помогают! – заорала Жинель. – Брось его, Ланс. Это пустая трата времени. У столовой, возле кухонных дверей, из которых вырывался горячий жирный воздух с запахом мяса, они встретили костлявого мужичка, сгорбившегося под весом огромного мешка с мукой и обсыпанного этой мукой с головы до ног. – Куда вы это тащите? – строго спросил Ланс и выставил блокнот. – А? Что? – воровато озираясь, спросил мужичок. Он пригнулся еще сильнее и застыл в испуге. Его ярко-синие глаза сверкали сквозь слой муки. – На рынок, что ли? Перепродавать? Это что, контрабанда? – поразился Ланс. – А ты, собственно, кто такой? – прищурился мужичок. – Вроде в форменке, автомата нету, а че тогда спрашиваешь? – Я вообще-то начальник профсоюза. – Раз начальник и раз профсоюза, то какое тебе дело, куда я тащу? Может, и на рынок. И что? Сдашь меня, а? А?! – Может, и сдам, – с угрозой сказал Ланс. – Слушай, начальник… Разберись сначала с нашим бараком, а потом уже предъявляй, рынок или не рынок. – А что там с вашим бараком? – приготовился Ланс, вооружившись карандашом. – Щели там в стенах – во! – Не имея свободных рук, чтобы показать, мужичок развел коленями в разные стороны. – Песка куча. Постоянно этим дышим. – Хорошо, разберемся. Высунув от усердия язык, Ланс расчертил в блокноте несколько вертикальных параллельных линий и сверху нарисовал окружность, символизирующую дыру. Когда он оторвался от схемы повреждений, мужичка уже и след простыл. Замечательный отвлекающий маневр. – Дался им этот рынок, – проворчал Ланс. – Это же незаконно. – И что? – отмахнулась Жинель. – Ну, значит, это плохо. Раз незаконно. Нет? – Не факт, – резонно заметила Жинель. – Оставь их в покое. Им и так потом несладко придется, если охрана про них прознает. Так еще и ты с глупыми нравоучениями. А вдруг он сейчас эту муку обменяет на что-нибудь вкусненькое? На фрукты, ягоды? Э-эх, Ланс, ты своими законами лишаешь людей вкусненького. – Тогда никаких им целых стен. Зачем помогать преступникам? Если не уважаете законы, значит, получаете такое же неуважение. Пусть жрут свое вкусненькое вместе с песком. Жинель только фыркнула и закатила глаза. Ланс понимал, что в столовой его встретят враждебно, но, признаться, произведенного им по итогу эффекта он не ожидал – когда он появился на пороге шумной кухни и когда чей-то предупредительный окрик заставил всех обернуться, ему пришлось встать лицом к лицу с ни на шутку обозленными людьми, ощетинившимися на него всеми возможными столовыми приборами, начиная с половников и заканчивая ножами. Даже сестра Мохаммеда, Лимма, на его приветственный и дружественный взмах рукой ответила взглядом исподлобья, сбив с него всякую радость. Конечно, для подобного праведного гнева имелись веские причины – очевидное предпочтение Лансом рабочих с Дороги. Поговаривали, дескать, эта прослойка трудящихся волнует его гораздо больше, чем остальные – больше, чем повара, заводчане, водители и, в конце концов, дети. Не говоря уже о художниках и лаборантах, за которых Ланс тоже отвечал, хотя те вполне прекрасно справлялись и без его помощи. Возможно, в этих обвинениях скрывалась доля правды. Ничего не поделаешь, своя рубашка всегда ближе к телу. И Ланс уже готовился признать вину, чтобы затем выйти на мировую, как понял, что в злости обиженных поваров присутствует нечто более животрепещущее, чем просто обида на несправедливость. Одна женщина крикнула ему: – Я не отдам тебе свою дочь! – Чего? – занедоумевал Ланс. – Ей всего тринадцать! – продолжала она. – Ты не смеешь ее забирать! На возражения, что детей не берут на Дорогу, Лансу засмеялись в лицо. Оказалось, проблема заключалась вовсе не в Дороге. Проблема в том, что Ланс – сутенер и забирает детей сызмальства, чтобы сдавать их Эл и охране. – Что за бред! – воскликнул Ланс, покрываясь липким потом страха. – Это же просто глупый слух. Уже все убедились, что это неправда, а до вас еще не дошло? Его слова потонули в возмущенном гомоне, и Ланс стремительно выскочил из столовой, поскольку заметил, что толпа объединившихся против него людей двинулась ему навстречу. На улице он едва перевел дыхание. Жинель сочувственно покосилась на него, но подбадривать не стала. В той ситуации с Британкой она и сама склонялась к мнению, что Ланс сутенер. Спустя время впечатление это еще жило в ней. В поисках нуждающихся рабочих они дошли до самого края общины. И там, где вместо высокого ограждения из бетона и проволоки торчали пучки иссохших кустов, им попалась женщина, убирающая мусор. Завидев Ланса, женщина крупно вздрогнула. – Кто, начальник профсоюза? Я не состою ни в каком профсоюзе, – замотала она головой. – Как это? Все состоят! Это всем нужно. Для защиты прав рабочих. Для обеспечения их всем необходимым. – Я вышла из профсоюза. Меня лиса укусила. – Какая лиса? – не понял Ланс. – Да тут пробегала… – Женщина отогнула рукав форменки и продемонстрировала загноившийся укус на запястье. Судя по виду, он был очень давний. – Святые Создатели, да вас же лечить надо! – заорала Жинель. – Ланс, я отведу ее в госпиталь. Если хочешь, идем с нами. – Мне надо еще людей опросить, – сказал Ланс. – Где ты тут хочешь найти людей? Тут уже сплошные казармы пошли! Обняв укушенную женщину за плечи, чтобы та никуда не сбежала, Жинель направилась в госпиталь. Ланс же застрял из-за желания немедленно запечатлеть укус на бумаге. Рана выглядела прескверно, но рисовать ее было увлекательно, хотя и выходило не похоже. Впрочем, сходство с реальностью – при хорошей-то фантазии – не имело никакого значения и лишь мешало. Сосредоточившись, Ланс вместе с тем задумался, поможет ли Эл залатать дыры в бараке мужичка-контрабандиста, если они только-только сильно перессорились. Пожалуй, она никогда не смешивала личное и трудовое, между ними существовал священный договор, особенное партнерское соглашение, и все же сегодняшний день мог стать для нее последней каплей – тут и комитет, и секретное сотрудничество рабочих с Ви. И почему эта женщина нажила себе так много врагов?.. Ходит по общине, как по минному полю. Уму непостижимо. Нет, все же она не откажет… – Эй, Ланс! – услышал он издали. Он вскинул голову от блокнота и увидел Счастливчика Оливера. Тот шел к нему со стороны казарм, расслабленный, явно не на службе. Был в форме, но без автомата. Будто случайно увидел из окна и не хотел упускать возможности поговорить. – Почему не на производстве? Кто тебя отпустил с работы? – Британка, – ответил Ланс. – С каких пор кто-то подчиняется приказам этой твари? – Она надзиратель. – Но это же только формально! Игрушечно! Никакой реальной власти у нее нет! Она не может стоять наравне с охраной. Ты тупой? – Но она разрешила! – Ты тупой, – констатировал Оливер. – Я работаю, – настойчиво сказал Ланс. – Я начальник профсоюза. Мне иногда нужно опрашивать людей. Чтобы докладываться Эл. – Эл как-нибудь и без твоих докладов переживет, – фыркнул Оливер уже безо всякой агрессии. В весьма дружественном ключе он не стал избивать Ланса за прогулы и следования игрушечным приказам. А раз не избил в самый первый момент, остыл, значит, уже можно не бояться. Вместо этого он подбоченился и, прищурившись, глянул в небо. Тон его переменился, как и всегда, когда он беседовал с Лансом. Неясно, что его успокаивало – может, преданность Ланса и его оболваненная вера в их дружбу, которой по определению не должно существовать. Может, Оливер напомнил сам себе, что призван наставлять глупого рабочего, а наставничество всегда требует терпения. Может, другие охранники его не особенно любили и не уважали, поэтому он мог найти утешение только у человека, не видевшего его недостатков из-за ограниченности мышления. Как бы то ни было, Ланса все устраивало. Напряженность из их разговора ушла. – Такая сегодня славная погода, а? Никакой тебе пыли. Хожу весь день без респиратора. А телевидение все равно не приехало. Только сраная газетенка и все, – цокнул Оливер. – Сорок лет прошло, а всего лишь сраная газетенка. Ланс скорбно опустил голову. – Скажи мне, Ланс, что происходит? – Я не знаю. – Правда не знаешь? Хм. Но и действительно, откуда тебе знать. Помнится, ты стоял рядом со мной в дирижерской, когда я спрашивал про Степное Сражение. Так? – Ну, да. – Эл вроде как неслабо меня утешила тогда. Выскочил я от нее на радостях. А потом… что-то, думаю, не так. Что-то не так, Ланс. Я это чувствую. Очень часто за последние два дня. Товарищи меня спрашивают: «Что с тобой случилось, Счастливчик Оливер? Вроде руки все еще при тебе, да и ноги на месте, значит, удача тебя не покинула. Так почему ты такой грустный?» А я и сам не понимаю. И не могу им сказать. Только тебе могу сказать. Начинаю прокручивать то, что увидел на Дороге и что Эл мне сказала. Все так складно у нее получилось объяснить, что я всего минуту видел, а уже себе напридумывал… Но что-то как будто не так. Да… – выдохнул Оливер опечаленно. – Мне и самому не по себе, – сказал Ланс. – Да? – оживился Оливер. – Я вот задался вопросом: а зачем мы, собственно, камни колем? – бодро начал Ланс. – Ты тупой? Чтобы вину свою перед обществом искупить. – Нет, это-то понятно. В смысле, на что потом эти камни идут? Может быть, это какой-то новый источник энергии. Или оружие. Или лекарство. Может, на них мы полетим в космос… – Слова Мохаммеда и сейчас звучали очень естественно. Оливер нахмурил брови. После нескольких мгновений молчания он взорвался: – Я тебе о важных вещах говорю, а ты о каких-то камнях! Ну причем тут камни! – А это ведь все связано, – проникновенно заверил его Ланс. – Если ты знаешь, что происходит в настоящем, значит, ты знаешь, что происходило в прошлом. Одно же из другого вытекает. Время как река. Не на Дороге, но в целом. В остальном мире. Как правило. – Ну, допустим, одно из другого вытекает, – согласился Оливер, подумав и успокоившись. – Ты знаешь, на что идут камни? – Допустим. И как мне тогда узнать, были мои предки жалкими фермерами или завоевателями? – Если камни используются как оружие, значит, твои предки были завоевателями, – рассудил Ланс. – Ага. – То есть да? – не добившись ничего вразумительного, спросил Ланс. – Камни – это оружие? – Нет, на сколько я понял. – А что тогда? Искривив губы, Оливер воззрился на Ланса. Его блестящий взгляд как будто замер. – Я не знаю, честно говоря, – ответил он. – Нам этого никогда не рассказывали. С минуту они смотрели друг на друга. Вопросов возникло так много, что они не успевали вылетать изо рта – застревали в горле, скапливались и мешали говорить. Над общиной повисло безмолвие.
