Тоска по нерожденным поколениям

      В свое время Лансу, как начальнику профсоюза, довелось увидеть Эл с совершенно иной стороны.       Год назад, когда он вступил в должность, отдел поднятия духа предложил им не только общую фотографию, но и одну совместную поездку – на охоту или на рыбалку – для укрепления партнерских отношений. Что-то вроде обряда инициации для Ланса, чтобы тот из желторотого работника превратился в мужчину. Эти две категории людей отличались способностью взять на себя ответственность. В то время как желторотый работник просто исполнял, что ему велено, мужчина принимал решения. Конечно, и Фада проходила нечто подобное, и она, в свою очередь, называлась гордым словом «женщина». Настоящую женщину от желторотой работницы отличала способность взять на себя ответственность.        Эл, как и всякий раз, когда сталкивалась с этим обрядом, великодушно уступила Лансу выбрать, и Ланс выбрал рыбалку.       – Хорошо, – рассеянно сказала Эл. – Фада тоже выбрала рыбалку. И те, кто был до нее. Охота никому не нравится. Наверное, все боятся искушения выстрелить мне в спину. Смелости бы не хватило, но сама мысль пугает, согласись.       На ее полувопросительно-полуутвердительную интонацию Ланс лишь дергано кивнул. Он волновался и не верил в открывшиеся перед ним возможности – за все двадцать четыре года жизни он и словом с Эл не перекинулся, а теперь ему предстояло провести с ней целые сутки. Предстояло побыть наедине со знаменитостью, которую он видел только на плакатах, с человеком, что держал в страхе целую общину, с ветераном войны, в конце концов. Ее ненавидели все, кого Ланс знал, особенно родители. Ланс, по правде, не разделял этих чувств. Он вообще редко осознавал свои чувства и тем более редко разделял их с остальными.       Однако от перспективы порыбачить с Эл у него даже перехватило дыхание. Долгое время он не мог ни разговаривать, ни отвечать на вопросы, даже самые простые – все мгновенно вылетало у него из головы. Только мычал да мотал головой, в очередной раз закрепляя за собой звание идиота.       Для поездки на рыбалку Эл сменила свой костюм с широкими плечами и узкой юбкой на более удобную одежду, похожую на ту, что носят охранники, только легче, без массивного снаряжения. Кепка, укрывшая ее волосы, окончательно уничтожила ее образ строгой комендантши, разоблачив в ней обычную расслабленную женщину зрелого возраста. Впрочем, несмотря на бесхитростность этого камуфляжа, Ланс все равно ощущал определенную параноидальную тревогу рядом с ней. Ему чудилось, что за деревьями и в кустах вокруг них сторожит кровожадный отряд охраны и – ляпни он что-нибудь лишнее – они выскочат и изобьют его. Так что лишнего он себе не позволял и старался покладисто поддерживать беседу, хотя получалось у него плохо. Эл, как выяснилось, очень любила поболтать на разные темы. Ей было даже неважно, что Ланс не понимает и половины из того, что она говорит. Казалось, ей просто нравился звук собственного голоса. Может быть, сам процесс.       Место, где еще осталась живая рыба, располагалось в нескольких часах езды от общины. Раньше там был загородный парк с небольшим озерцом и втекающей в него с вершины горы рекой – природный уголок отдыха для Врагов. Разумеется, Эл не говорила «Враги», хотя это слово отдавало той же высокомерной статностью, что являлась неотъемлемой частью ее жизни. Она сказала «Мы». Сказала: «Родители часто возили меня и брата сюда, как я теперь привожу вас», – имея в виду начальников профсоюза. После этой многозначительно прозвучавшей реплики она испытующе уставилась на Ланса, но тот так и не понял, чего она хочет.       Лагерь они покинули вечером, чтобы успеть приехать к озеру хотя бы к обеду. Их постапокалиптическая пустыня понемногу начинала обрастать заброшенными постройками. Вскоре каменные руины домов, в которых прятались дикие собаки и бешеные лисы, сменила унылая цепь промышленных зданий, крепких, ощетинившихся острыми осколками и глядящих перед собой слепыми глазами, со множеством причудливо изогнутых труб. Далеко за ними шли исполинские ветряные электростанции. Большинство из них проржавели и стояли без дела со скрюченными крыльями, но несколько таких громадин, несмотря на то что ветер был недостаточно сильный, продолжали с бешеной мощностью рассекать воздух, без особой цели и без особого смысла. Чувствовалось в этом что-то жуткое и противоестественное.       Эл вела машину, а Ланс в основном пугливо вжимался в спинку кресла. Езда в такой маленькой, компактной, почти игрушечной машинке вызывала у него страх. До производств рабочих всегда довозил общий транспорт – медленный, неповоротливый, устало ухающий в каждую колдобину. Ощущение скорости и плавности было для Ланса в новинку. Соседствующие с ними на дороге гигантские грузовики заставляли его кровь леденеть. Нередко до него доходили новости, как какой-нибудь такой грузовик вылетал в кювет, лишая половину лагеря провизии и обезглавливая водителя. Поэтому добра от этих штук он не ждал. Он косился на нескончаемый поток грузовиков с опаской и невольно отодвигался, стоило только грузовику немного сократить расстояние между ними.       А Эл, конечно, отличалась уверенностью на водительском поприще. Она водрузила на руль одну руку в сиреневой перчатке (что этот цвет значит, Ланс не знал, но он удивительно не подходил к ее околовоенной одежде) и безразлично глядела на дорогу, на то, как свет фар разрезает клубы пыли. Чем дальше от лагеря они отъезжали, тем меньше пыли вокруг летало. Привычная сухая жара отступала. Ланс с удивлением втягивал в себя холодный воздух, сквозивший через приоткрытое окно.        – Хочешь компот? – спросила вдруг Эл на каком-то часе их молчаливой поездки. – Я сварила компот. Из клубники.       – Откуда у нас клубника? – удивился Ланс.       – Недавно, если помнишь, наша доблестная охрана устроила рейд на рынок…       – То есть это контрабандная клубника? – еще сильнее удивился Ланс.       – Ну, не пропадать же ей, даже если она была ввезена незаконно.       Из стеснительности Ланс отказался, и Эл в довольно угрожающей форме намекнула ему, что он не знает, от чего отказывается. Ланс пообещал выпить позже.       – Это ведь жест доброй воли, – сказала Эл. – И от такого нельзя отказываться. Как же нам укрепить наш союз, если мы не будем идти друг другу навстречу? Мы все это делаем не для себя, а для остальных рабочих. Даже если они не подозревают, чем мы тут занимаемся.       – Я потом выпью, – скромно потупившись, снова пообещал Ланс.       – Ты ведь потом не собираешься рассказывать, чем мы тут занимались? – мнительно спросила Эл, пропустив его слова.       – А почему нет?       – Потому что твои люди должны тебе доверять, вот почему. Сам подумай. Если ты будешь обо всем им докладывать, то скоро они шагу тебе ступить не дадут. Завалят вопросами, требованиями. Просто убеди их, что все в порядке и все делается для их блага, вот и все. А карты свои не раскрывай.       – Ладно, – ответил Ланс.       – Запоминай, что я тебе говорю. Или записывай, если не можешь запомнить. Вот Фада всегда все чудесно запоминала. И я даже видела, как она действует по моим заветам. Может, и неосознанно, но она явно что-то себе уяснила, – с некоторой горделивостью сказала Эл, коснувшись указательным пальцем виска.       От имени Фады Ланс привычно вздрогнул. С ее смерти прошла всего неделя, так что любое ее упоминание он встречал с сильной болезненностью. Особенно скорбно ему становилось из-за сына, из-за как будто впечатавшегося ему в мозг зрелища, как тот безутешно плачет. По какой-то причине Эл постоянно говорила о Фаде, то ли не понимая, то ли не желая понимать бестактность и преждевременность своих слов. Каждый раз, когда дело касалось должности начальника профсоюза, Эл принималась сравнивать. Казалось, она говорила об этом с удовольствием и смаковала само то обстоятельство, что существуют какие-то различия и что эти различия всегда не в пользу Ланса. Возможно, это была ее привычная тактика по усмирению рабочих, и она вытворяла подобное и с самой Фадой.       Подумав об этом, Ланс ляпнул:       – Наверное, неосознанно. Она вас ненавидела и явно не стала бы к вам прислушиваться.       Он тут же пожалел о сказанном. В маленьком автомобиле негде было прятаться отряду охраны, но существовали вещи и пострашнее. Сама по себе злость Эл всегда действовала на него удручающе, кроме того, она влекла за собой тирады о величии Врагов и никчемности рабочих, чьи предки ударили Врагов в спину и изуродовали планету. Ланс уже приготовился к моральному уничтожению, как заметил, что Эл совсем не разозлилась. Она хмыкнула.       – Тебе-то, как ее мужу, наверное, многое известно… О наших с ней делах. О наших переговорах.       – Ну, – уклончиво сказал Ланс. – Нет. Нет, она не хотела как бы… засорять мне голову ненужными хлопотами.       – А-а! – рассмеялась Эл. – Вот оно что! Оказывается, мои правила важнее даже супружеской связи!       – И все-таки она очень… очень раздражалась, когда выходила от вас. И она постоянно говорила мне про свою ненависть. Не понимаю, как она тогда могла вас слушаться.       – Обыкновенно. Я тоже раньше думала, что ненавижу ее, – неожиданно спокойно сказала Эл. – Но это глупости. Я только после ее смерти смогла понять, что это глупости. Это напускное. Эмоции, да и только. Эмоции проходят, Ланс, – добавила она, – суть остается. А суть такова, что Фада – самый здравый человек в лагере. После меня, конечно, – поправилась она. – Была самым здравым человеком, – подумав, еще раз поправилась она. – Ох, эта ужасная ошибка…       – Какая ошибка? – не понял Ланс.       Не стала бы Эл называть смерть рабочего ошибкой. Тем более ужасной.       – Что ее не забрали на Юг, – пояснила Эл. – У нее ведь не было никаких отклонений. Ни физических, ни психических. Но комиссия не захотела ее отпускать. То ли перепутали документы, то ли еще что… Словом, произошло это дурацкое недоразумение… Но, признаться, я только радовалась. Представляешь, как хорошо поговорить с единственным здравым человеком посреди этого скопища идиотов? Пусть даже она тебя терпеть не может. Да нет, вряд ли ты представляешь… Она мне все говорила. Все, что про меня думает. Странно, да? Она знала, что я не стану звать на нее отряд охраны, не прикажу ее скрутить, и пользовалась этим. Высказывалась мне в глаза, такая дерзкая… Она как-то стояла буквально в двух шагах от меня и с ненавистью смотрела, исподлобья – что-то я такое сделала, противное ей, совсем уже не помню, что конкретно – и вдруг говорит: «А вы когда-нибудь задумывались?.. Почему именно вы? Миллионы людей погибло, а вы выжили. Для чего? Почему вы?» С той идеей, что я, такая злодейка, не заслужила жизни. И уже тем более своего почетного ветеранства. Но, конечно, я задумывалась. И даже корила себя за то, что выжила, в то время как, положим, мои родители… практически все, кто был мне знаком… ушли безвозвратно. Но в тот момент, когда она с такой ненавистью на меня глядела, ко мне пришел хороший ответ. Чтобы не дрогнуть, не засомневаться в себе. Я ей ухмыляюсь, мол: а почему бы и не я? Ох, и обомлела же она! Все-таки уникальный была человек. Таких у нас в лагере больше нет. Смотрю я иногда на вас – прячетесь по углам, слюни пускаете, мычите что-то себе под нос… В своем мире, короче. А она была совсем другой… Но так привыкла жить среди вас, что, кажется, даже не замечала, что она другая. Или ей пришлось не замечать, ведь это, наверное, очень больно. Она вот даже замуж за тебя вышла. Уж сколько ей пришлось страдать…       – Хм, – сказал Ланс, осознав, что его пытаются оскорбить.       – Ну вот, о чем я и говорю. Снова мычишь.       Ланс отвернулся к окну. Уже рассветало. Клонило в сон, веки тяжелели, но Ланс заставлял себя бодриться. Сведения, что Фада была нормальной… его удивили. Он этого не видел. Но если подумать, действительно, она не мучилась психозами, как остальные – никаких выворачивающих наизнанку истерик, никакой агрессии, параноидальных мыслей. Навязчивых идей. Задержек в развитии. Хотя некоторые ее действия порой приводили его в недоумение – то же заступничество за других рабочих. Желание всех защитить. Стремление жить свободной жизнью и стремление дать свободную жизнь Лексу…       – Странная ошибка, – сказал Ланс спустя время.       – Почему? Такое сплошь и рядом бывает, – отмахнулась Эл.       – Нет, просто странно, что сначала ее не хотели брать, теперь Лекса… Он ведь тоже здоров. – Эл с молчаливым безразличием пожала плечами, и Ланс добавил: – Она поначалу сильно злилась, что его не взяли. Потом сказала, что, может быть, оно и к лучшему.       – Правда? – протянула Эл изумленно.       – Ага. Она сказала, что детей распределяют потом в резервации, держат там подолгу и промывают им мозги так, что они все забывают – особенно родителей. И их убеждают, что они… ну, как вы, как ваша страна. Что они и есть вы. А потом их присылают обратно, но уже в качестве охранников.       Эл засмеялась, обнажив ослепительно белые зубы – они, кажется, чересчур контрастно выделялись в рассветной серости.       – Ну и бред. Может, врачи недоглядели, и у нее все-таки были отклонения… Фух, ну и ерунда. Кошмар. До всего можно додуматься. Даже до того, что все мы тут родственники, да, Ланс?       – Наверное, – покорно согласился Ланс. – А что все-таки делают с детьми?       – Ничего особенного. Они учатся в школе, а после совершеннолетия их выпускают в обычный мир. На Юг. Или в города. Они интегрируются в общество, работают… но не как вы. Как полноценные члены общества.       – Почему вы раньше об этом не рассказывали?       – Я не знала, что вы строите такие идиотские теории, – снова засмеялась Эл. – Ну а что еще делать с детьми, сам посуди?       – Наверное, интег-ри-ровать в общество, – медленно произнес Ланс.       – Ты не знаешь, что это значит, не так ли?       – Нет, – признался Ланс. – Но, должно быть, что-то хорошее.       – Так и есть.       Когда они приехали к озеру, уже настало утро. Ланс вышел из машины и, загипнотизированный открывшимся зрелищем, совсем забыл помочь Эл с вытаскиванием удочек. Дорогой он заметил, как пустынные выжженные земли понемногу обрастают зеленой растительностью – здесь же все пространство было укрыто лиственным полотном. Оказывается, наступило лето. Рядом с эпицентром времена года не сменялись, но за пределами пораженных районов царило лето. Оказывается, Фада умерла летом. Это была обескураживающая мысль.       При взгляде на вершину горы и тянущийся за горой хребет у Ланса кружилась голова. Предгорье прошивала река, она брала начало где-то вверху, с подтаявшего ледника, но там она, тонкая и стремительная, терялась между деревьями, затем расширялась, похожая на рану, успокаивалась и впадала в озеро. На противоположном берегу виднелись туристические домики, заброшенные, пожранные цепкими растениями и оттого почти слившиеся со здешним пейзажем.       Складывалось ощущение какого-то обмана, чужеродности. Как натурально нарисованные декорации в спектакле отдела поднятия духа. Как плоская и безжизненная картинка. Ланс мало яркого видел в жизни, и вид горы с шапкой ледника давил его могуществом. Сильнее, чем охранники, свирепее, чем Эл, и необратимее, чем кошмары о Вспышке. Чудилось, если забраться туда, то можно найти ответы на все свои вопросы. Солнце напекало, но над озером кружил ветер; отталкиваясь от предгорья, он покрывал водную гладь мелкой дрожью, затем беспокоил ветви деревьев. Он был прохладным и свежим, разносил запах свежей травы. Ланс поймал себя на том, что дышит очень мелко и неглубоко, не решаясь вдохнуть полной грудью.       Эл подозвала его на деревянный причал, доски которого посерели от старости и разошлись влажными трещинами. Там она вручила Лансу удочку и села на раскладной стульчик. Ланс сел рядом, стараясь не зацепиться ни за нее, ни за высокую траву, грозно склонившуюся к нему и покачивающуюся. Тогда Эл протянула ему коробку с жирными червями.       – Неужели это наши? – поразился Ланс.       – Нет, конечно. Мне привезли их специально. С Юга.       Ланс выбрал себе червяка, чтобы нанизать его на крючок, однако тут же ему бросилось, что в коробке есть кто-то еще – те же черви, только не розоватые, которых он привык видеть в книгах, а зеленые. Цвет этот был нездоровый и неестественный. И тельца их жутко сводило от подергиваний. Наткнувшись на такого впервые, Ланс невольно отшатнулся.       – А это кто? – спросил он.       – Этих не бери, – напряженно ответила Эл. – Не знаю. Наверное, случайно попали. Не смотрят, что кладут, – буркнула она, с брезгливостью, двумя пальцами вытаскивая этих мутантов и отшвыривая их подальше в траву. – Да тебе и черви-то не нужны. И удочка никакая не нужна. Вон у тебя руки длиннющие. Как у гориллы. С центра озера можешь рыбу доставать, не сходя с места, хе-хе.       Чтобы как-то задобрить Эл и положить конец ее обзывательствам, Ланс все же решился испробовать клубничный компот, который она ему предлагала. Эл внимательно следила за его реакцией, пока он пил, и накинулась на него за то, что он слегка поморщился.       – Он совсем несладкий, – пояснил Ланс разочарованно.       – Он и не должен быть сладким! Если он будет сладким, тогда после него тебе еще сильнее захочется пить. И ты вылакаешь все запасы. И станешь мучиться от жажды, когда он закончится. А я всегда – запомни, всегда! – думаю о тебе, так что не позволю тебе мучиться, – строго ответила Эл.       Хлестким движением, словно била кнутом, она закинула удочку подальше и принялась ждать. Ланс виновато поник плечами.       – Хорошенькое совпадение, что тебя избрали начальником профсоюза, – сказала Эл, уставившись вперед, на поверхность озера. – Я ведь была знакома с твоим дедушкой, ты в курсе? Ладно, с чего бы тебе быть в курсе… Дело, конечно, давнее. Когда прикинули территорию лагеря, пригнали первую партию людей – тысяч пять, если не ошибаюсь. Мне тогда было всего семнадцать, так что никто из правительства не допускал меня к креслу коменданта, но все понимали, что рано или поздно я займу его. Мне самой этого очень хотелось, и я проводила много времени, наблюдая за обстановкой… за обустройством. Тогда развернули большое строительство, о Дороге речи пока не шло, просто ставили общежития, отдел поднятия духа, в общем, все, что сейчас есть в общине. Я очень выделялась – девочка с седыми волосами и гонором начальницы. Все пялились на меня, потому что знали, кто я такая. А вот твой дедушка почему-то не знал. То ли дураком был, то ли игнорировал. Стоило мне к нему приблизиться, он начинал предлагать печенье. Такое мерзкое, сухое печенье, которое рабочие делали из муки, что мы им давали. Раньше рабочие сами себе готовили… Поначалу думаю, ну, наверное, хочет меня убить, отравить как-нибудь или у него там лезвие внутри запрятано. Скормила пару раз печенье собакам и охранникам, вижу – ничего. Тогда рискнула тоже съесть: я в те годы была совсем отчаянная. Молодая. Мне повезло – ничего не случилось. Значит, действительно хотел так меня задобрить, взятку дать. Или вину искупить. Но это просто смешно. Видок у него был совсем малахольный. Лет сорок ему было, может, больше. А ходил в своей кошмарной рубашке, когда еще форменку не придумали, улыбался мне, печенье протягивал, говорил о своих сыновьях так, будто хотел мне их продать.       – Сыновьях? – удивился Ланс. – Там ведь только мой отец был.       – Нет, у твоего отца был брат, но он умер. Не знаю, почему. Просто так. Я порылась в кое-каких документах, связанных с тобой, там о твоем дяде написано, что причины смерти неизвестны и все. И какая бестолочь так ведет досье? Надо будет нашему регистратору втык сделать. Ах… но славное было время. Только представь меня молодой. С легкой походкой, с этой детской строгостью на лице… Конечно, после Вспышки все иллюзии, присущие юности, исчезли. Только с виду мне было семнадцать. В душе – значительно больше. Однако выглядела я не то чтобы внушительно… Время беспощадно. И, кстати, о времени, – прочистив горло, начала Эл. – Есть одна вещь, которую я рассказываю всем без исключения начальникам профсоюза. Вообще-то запрещено рассказывать вам историю вашего государства – по тем же причинам, почему нельзя оставлять в семье больше двух поколений. И если узнают, что я о таком распространяюсь, то и для меня, и для тебя, и для тех, кому ты откроешь этот секрет, наступит незавидная участь. И, раз уж я по-прежнему жива, то выходит, что остальные хранили это в тайне. Ты понял, что не должен никому проболтаться?       Ланс судорожно кивнул. Ладони у него вспотели от волнения. Когда он сюда отправлялся, он рассчитывал на подобную ответственность, но не был к ней готов.       – Ты знаешь, что такое Вспышка? – спросила Эл.       – Это Свет, уничтоживший половину планеты и несущий вселенский ужас, – отчеканил Ланс то, что слышал в храме.       Эл безо всякого веселья усмехнулась.       – Зайдем с другой стороны. Вспышка – это результат действия бомбы. А ты когда-нибудь думал, что это за бомбу такую сделали твои предки?       – Ну… очень плохую, – неуверенно ответил Ланс.       – Ладно, Ланс, не буду заставлять тебя мучиться. Я ведь здесь не для этого. Это была бомба, управляющая временем.       Ланс с недоумением воззрился на Эл. Та не отрывала взгляда от противоположного берега озера. Казалось, ей тяжело говорить.       – Об этом можно догадаться из-за Дороги. Кое-кто из наших грешил на сверхэнергетический взрыв, из-за которого все физические законы свернулись в трубочку, но потом все же сошлись на временном вмешательстве. В один момент все живое приблизилось к концу. Поэтому часть людей погибла, а часть развеялась прахом – это исход любой человеческой жизни. Поэтому прах до сих пор летает… Все время попросту испорчено. Оставшиеся жертвы после Вспышки, вроде меня, тоже получили дозу этого облучения. Представь, мне было пятнадцать, когда это случилось. Совсем юная девушка. Волосы мои поседели, потому что это исход любой человеческой жизни. Однако! Суть этой бомбы не только в том, чтобы все «перемотать к концу». Мое тело, в целом, стало аномальной областью. Те же ногти застряли во временной петле. То есть они отрастают и никак не отрастут. Вроде и кровоточат, но не по-настоящему, то есть кровь я на самом деле не теряю… Мои легкие так и остались на уровне пятнадцати лет… На это я, впрочем, не жалуюсь. Остальным повезло меньше, кое-кто начал страдать от старческого слабоумия, хотя им было далеко до этого. У некоторых, напротив, часть органов вернулась во младенчество и не смогла уже поддерживать организм. Но я хотела рассказать не об этом. Наверное, самое интересное произошло именно с вашим народом. Да, бомба подействовала и на вас. Она ведь подействовала на весь мир. Слушай внимательно. Вы застряли в вине. И эта вина – по уничтожению другого государства – настигла каждого. Это такая самоуничижительная мысль, сама по себе она может быть мимолетной и быстро пройти, смениться защитным механизмом, оправданиями, злостью, дескать, мы все правильно сделали, на нашу безопасность покушались, и тому подобное… А вся ваша страна застряла в этом мимолетном миге раскаяния. Конечно, часть вашего правительства мы казнили, как военных преступников, но большинство из них убили себя сами. Первыми были ученые, разработавшие эту бомбу. Мы бы и рады узнать у них, как повернуть вспять действие такой бомбы, но все они покончили с собой.       – Вы же говорили, что нельзя убить самого себя, – сказал Ланс.       – Хм. – Эл как будто запнулась и нахмурилась. Потом заявила: – Ну, конечно, невозможно убить самого себя! Они просто поубивали друг друга, чтобы уйти из жизни.       – Но, наверное, тогда остался кто-то последний, кто убил всех, а себя не смог.       – Необязательно, – резко ответила Эл. – Ты глупые вопросы задаешь. Я тебе рассказываю, как все было, а ты у меня ерунду спрашиваешь. Запомни вот что – вина не дает человеку жизни. Доводит до депрессии. Делает человека управляемым, мягким, как пластилин. Оставшись без правительства и без опоры, вы бесцельно слонялись по улицам и ничего не хотели. Зачем к чему-то стремиться, если вам нет прощения? Возросла преступность, голод… Начался полный мрак. Вас пришлось забрать и дать вам смысл… дать возможность искупить свою вину, чтобы вы не изнывали. Впрочем, что-то такое вам рассказывают и в храме.       – Да, – ответил Ланс. – Но раньше мы думали, что это наши настоящие чувства…       Сердце у него больно сжималось, и сама эта вина поднималась откуда-то из желудка, вызывая тошноту. «Что же мы наделали?» – спрашивал себя Ланс. И вправду дальше его мысль не шла. Только вина и никакой самозащиты, никакой даже самой мельчайшей попытки оправдать себя. Он отдал бы себя на растерзание, лишь бы больше не испытывать это. Но его смерть не принесла бы никакой пользы.       – Это и есть ваши настоящие чувства, – с нажимом возразила Эл. – Просто вы в них застряли дольше, чем это обычно происходит. Да, про управляющую временем бомбу никто не говорит – не все в это верят. Но, знаешь, я умею делать один трюк, который это прекрасно доказывает. Только не спрашивай, как я этому научилась…       Она сняла с левой руки перчатки и с театральной торжественностью продемонстрировала. Ланс вздрогнул, поскольку видел ее впервые – иссиня-серая, будто мертвая, ладонь с венцами темной крови на пальцах, кое-где засохшей, а кое-где сочащейся и бегущей красными полосками по коже.       – Поскольку мое тело – это аномалия… – начала было Эл.       Без дальнейших объяснений она сунула указательный палец в рот и, зажмурившись, впилась зубами в то место, где рос ноготь. Звук от вгрызания в свежее мясо был неприятный, чавкающий, хлынула кровь. Ланс отпрянул, не сводя с нее ужасающего взгляда, и вдруг осознал, что Эл изменилась. Момент перехода был совсем незаметный, неуловимый. Теперь рядом с ним сидела пятнадцатилетняя девушка с русыми волосами, с гладкой румяной кожей, с затравленностью в голубых глазах. Тело ее стало меньше и как бы стеснительно сжалось под пристальным вниманием. Одежда повисла на ней мешком. Этот мираж продолжался всего несколько секунд – и Эл вернулась к прежнему виду. Лансу захотелось хорошенько протереть глаза.       – Ну как? – спросила Эл.       – Ого, – только и смог выдавить из себя Ланс.       Он даже не пытался подбирать слова, просто шокировано смотрел. Усилием воли он заставил себя отвернуться к реке. Выдержать пристальный взгляд Эл было практически невозможно.       – Приятно иногда так сделать, стоя перед зеркалом, – с мечтательностью проговорила Эл. – Вернуться к тем временам… Теперь понятно, что произошло?       – Да, – неуверенно ответил Ланс.       И от вины, и от зрелища надкусанного окровавленного пальца его тошнота только усиливалась, но он старался сдерживаться. В горле царапалось что-то кислое.       – Только пообещай, что никому об этом не расскажешь. У нас всех тогда начнутся неприятности… Я объяснила это тебе, чтобы мы установили крепкие партнерские отношения. И жду от тебя такой же честности и самоотдачи.       – Хорошо, – сказал Ланс. – Я обещаю.       За весь день они поймали только одну рыбу, живую, трепыхающуюся на воздухе и разбрызгивающую капли воды с хвоста. Это сделал Ланс. Он разнервничался, почувствовав, как леску что-то тянет, но, когда вытащил свою добычу, очень восторженно ею гордился. Эл, однако, скомандовала ему выбросить обратно, потому что такую рыбу в любом случае есть нельзя. Лучше питаться тем, что выращивается на Юге. Ланс снял крючок, впившийся рыбе в рот, трепетно и аккуратно провел по ее скользкой чешуе рукой, а затем отпустил ее обратно и с благоговением наблюдал, как она панически скрывается за толщей воды. Это был самый знаменательный день в его жизни.       Когда они ехали обратно, Ланс, раз уж от него ждали честности, сказал:       – У меня до сих пор хранится дедушкина рубашка с пальмами.       Эл сардонически ухмыльнулась. Ее лицо как будто перекосило от давних эмоций.       – Ладно. Только пусть она не попадается мне на глаза. Иначе сожгу ее вместе с тобой, – выплюнула она.