Бензоколонка
28 февраля 2026 г., 13:07
К вечеру Ланс, разволновавшийся сверхмеры, наматывал круги по бараку. Он преодолевал нелегкий путь, поскольку то и дело сталкивался плечом об каркасы двухъярусных кроватей, набил себе таким образом огромные синяки, но, не обращая на это внимание, упорно шел дальше. Лекс провожал его пристальным взглядом и так увлекся этим нехитрым занятием, что даже приоткрыл рот. Стоило признать, что отца он в таком состоянии никогда не видел. Его это немного пугало, поэтому он не решался что-либо спрашивать и как-то вмешиваться. Казалось, отец накричит на него, не сдержавшись.
Случился этот пугающий и необъяснимый забег лишь потому, что отец впервые задался вопросом. Раньше вопросы отсутствовали. Вернее, на всякий вопрос имелся один уверенный и безапелляционный ответ, отсекающий своей категоричностью все споры и все излишнее любопытство: «Так нужно». Он удовлетворял абсолютно любое чаяние обитателей общины – и рабочих, и охранников. И лаборантов, и художников из отдела поднятия духа. И вообще кого угодно – Наших, Врагов, Союзников. Прочих. Эл… Никто не знает, какую игру она ведет. В курсе ли она сама или она только марионетка своего государства?
Ладно. Можно не добиваться ответов на каждый вопрос по отдельности. На это плевать. В сути своей все важные вопросы сводились только к одному, самому главному – «Как применяются камни?». Если рассудить здраво, то ответ «Так нужно» вообще сюда никак не подходит. К тому же, не дает конкретики. Весь лагерь буквально построен вокруг камней. Задействовано много средств, сил. Остальной мир тоже вкладывается в это место – с Юга присылают питание, лишь бы поддерживать здесь жизнь, хотя это задача не самая простая. Водители грузовиков погибают в пути. Рабочие проходят через страдания, болезни и пытки, чтобы добыть эти камни. Возня с ними приносит моральное облегчение, смягчение вины. Это очень полезное дело… Но почему? В чем конкретно их польза?
Вот и Оливер не знал. Ланс, впрочем, был на шаг впереди – ему одному Эл поведала, что Вспышка связана со временем. Что тогда дают камушки, имеющие отношение ко времени? Может, ученые Врагов строят машину, которая перекинет их в прошлое, чтобы они предотвратили войну? От этого предположения все в груди Ланса сжалось. Значит, тогда лагерь не построят, и его родители не встретят друг друга, следовательно, и самому Лансу не жить. Но он ведь этого даже не поймет, верно? Просто исчезнет, словно его никогда и не существовало. Впрочем, об этом пока было рано думать. Нужны подтверждения этой версии. Нужно точно знать, а иначе… Иначе не знать ему теперь покоя.
Сейчас он нервничал от того, что никак не мог дождаться Мохаммеда; ячейка только возвращалась в барак, закончив тяжелый день не производстве. Мохаммед стал проводником в мир вопросов, требующих немедленных ответов, так что он один был способен сказать, что делать дальше. Сначала он подсказал спросить у Оливера, но Оливер ничего не знал. И Оливер явно не стремился к этому сокровенному знанию. На минуту он поразился, поняв, что предназначение камней действительно ему неизвестно, но потом быстро потух. У него имелись другие заботы – он думал о Степном Сражении и ни о чем больше. Это была его особенная цель, его смысл. Остальное отодвинулось на второй план. Все, как и говорил Мохаммед.
Когда дверь барака распахнулась, Ланс кинулся было навстречу, но с разочарованием поник. На пороге стояла Жинель, вернувшаяся из госпиталя. Ланс заметил, что она явно чем-то расстроена – шмыгала носом, глаза ее распухли и покраснели.
– Что случилось? – спросил Ланс.
– Да Компаньон, – сдавленным голосом сказала Жинель. – Ви приходила к ней. Собеседовать. В общем… не взяла. Она не взяла Компаньон к себе.
Ланс остолбенел от неожиданности. Он так глубоко погрузился в мысли о камнях, что совершенно забыл о Компаньон. Он считал эту проблему уже решенной.
– Но почему?
– Она сказала, что у Компаньон… ну, голова забита всякими деструктивными идеями. Насчет голодовки и прочего. Это всем известно. Если дать ей заниматься творчеством, то она станет транслировать свои идеи общине. Тайно. И в обход цензуре. И так добьется, что все начнут голодать.
– Да не транслировала бы она ничего! – тут же заспорил Ланс. – Просто делала бы, что ей скажут. Что за ерунда?
– Я так же сказала. Ви мне не поверила. Она утверждает, что личность человека сильно влияет на искусство. Это кажется мне каким-то бредом и…
– Ничего. Это ничего, ладно? Сейчас мы поговорим с ней… мы убедим ее… надо только поднажать, – торопливо начал Ланс.
– Уже поздно, – бесцветным голосом сказала Жинель. – Компаньон уже забрали. Эл как будто знала и как будто специально ждала!.. Выгнала меня, даже не дала попрощаться…
Не сдержавшись, она заплакала от злости и бессилия. Лекс не стерпел чужого горя и тоже расхныкался, подбежал к ней и обнял, обхватив ее талию руками. Ланс был так ошарашен, что перестал видеть и слышать. Кровь застучала у него в голове. Он замер, ни в силах пошевелиться. Идти к Эл, выпрашивать и вымаливать было бессмысленно. Все уже кончено.
В таком состоянии их застала остальная ячейка, еще не знавшая, что случилось. Все разговоры как обрубило. На несколько дней в бараке установился молчаливый траур.
* * *
Традиция проводить похороны в молчании зародилась давно, в первые годы после строительства лагеря. Тогда вышел указ, запрещающий Нашим говорить на родном языке и передавать историю своей державы новым поколениям, нельзя было даже упоминать ее между собой и обсуждать. Целью этого странного указа была утрата поколенческой связи и национальной идентичности, которые могли побуждать людей оспаривать нынешнее положение вещей и хвататься за достославное прошлое, желая его вернуть. В конце концов, если заключенные разобщатся на столь фундаментальном уровне, то некому будет объединиться и штурмовать администрацию лагеря. Впрочем, поначалу казалось, что указ этот – глупость и соблюдать его никто не будет. Как можно пресечь праздные разговорчики в бараках, где отсутствовал всякий надзор, где кучковались уставшие после работы заключенные? Нет-нет, проскакивала всякая всячина, в том числе и о том, чем занимались до начала войны, какая была семья, о чем мечталось и с чем пришлось распрощаться. Одна маленькая байка, одно маленькое словцо, когда не можешь подобрать аналога во Вражеском языке, разве кому-то от этого станет плохо? Но так уж вышло, что указ соблюдался со всей присущей строгостью. Стоило высказаться – за закрытыми дверями, вполголоса, на невинную, в общем-то, тему, – и на следующей день этого оратора выволакивали на улицу, прилюдно избивали, мешая его кровь с землей, и объявляли, что он позволил себе лишнего, позволил себе вспомнить старую варварскую жизнь и слова колыбели, которую пела ему его бабушка. После такого рабочие сто раз задумывались, прежде чем открывать рот. Были попытки выяснить, как так происходит: прослушка? может быть, засланный в ячейку шпион? Люди, живущие в одном в бараке, разумеется, не были знакомы прежде, их роднила только общая беда. Однако теории о шпионах, о доносах соседей, которые могли бы расшаркиваться перед новыми хозяевами, постепенно стали разобщать людей между собой, вынуждая относиться ко всем с подозрением и молчать. Доверие друг к другу исчезало. Насаждение Вражеского языка тоже внесло свою лепту – рабочие старались поменьше говорить на нем, поскольку для них он был сложен, и так все отвлеченные беседы свелись к нулю. Это касается первого поколения. Все последующие поколения говорили на Вражеском языке охотнее, без каких-либо моральных ограничений, тем более что позже появились и газеты, и фильмы, и радиопостановки для рабочих, которые специально делались с простой лексикой и грамматикой. Однако молчание на похоронах сохранилось для всех поколений. Это стало вполне устоявшимся ритуалом. Наш язык был запрещен, а Вражеский в любом случае не мог передать степень испытываемого горя. Во время прощания с человеком рабочие садились в круг и около получаса пребывали в тишине, ни о чем особенно не думая и просто глядя перед собой. Затем все разбредались по кроватям и засыпали, а дух покойного уходил, так же молча, почти не задерживаясь.* * *
В применении временной бомбы, помимо очевидных недостатков, можно было отыскать и светлые моменты – например, образование нефти и угля в местах, где прежде ничто на это не указывало. Многолетние процессы свершались за секунду, и, раз уж приходилось жить в таком сумасшедшем мире, люди не упускали шанса воспользоваться этими дарами. Неподалеку от рынка, отделяемая пустыми землями, располагалась буровая вышка; она мерно гудела, создавая жителям общины постоянный звуковой фон, и изредка сотрясала воздух зловещим и леденящим кровь грохотанием. К слову, в бывшей державе Врагов нашли и второе нефтяное месторождение, однако оно по случайности воспламенилось и продолжало гореть вот уже двадцать лет, так что никто к нему особенно не приближался. Вышка же, которой правительство заткнуло первый нефтяной фонтан, стала лакомым куском, и Эл каждый день жалела, что по глупости и по молодости упустила ее. Действительно, эта скважина, несмотря на близость к лагерю, выпадала из юрисдикции Эл, и принадлежала другому ветерану, щегольского вида старикашке с поразительно молодым и гибким телом – еще одно чудесное преимущество, возникшее из-за бомбы, но, впрочем, никак напрямую не влияющее на судьбу страны. Между ветеранами существовало определенного рода соперничество и даже стычки, связанные с льготами и имуществом, которое щедро распределяло государство, но Эл, пусть у нее и увели из-под носа очередной источник дохода, стремилась наладить отношения с «товарищем по несчастью». Она любезно одалживала ему своих рабочих, пока спустя какое-то время этой зверской практики щеглу не надоело тревожащее количество совершенно изощренных и немыслимых несчастных случаев и он отказался от этой услуги; он самостоятельно занимался тщательным отбором и подготовкой своего персонала. Вместе с тем они пришли к заключению – щегол пользовался лабораторией Эл, а та взамен попросила бензоколонку, обслуживающую большегрузы с Юга. Помощь на бензоколонке, разумеется, была сопряжена со множеством смертельных рисков. До взрывов не доходило, но несколько рабочих сгорело, по нелепой случайности облившись бензином и очутившись в непосредственной близости от открытого огня, вообще непонятно кем и как разожженного. После нескольких настойчивых жалоб Фады ответственность заправлять машину легла на самих водителей – те еще подавали признаки сообразительности, – а рабочих отправили на автомойку. Если кто-то там и травился раствором для мытья, это, как правило, заканчивалось совсем не фатально. Мытье грузовиков, разумеется, являлось священным ритуалом, поскольку слой пыли, что оседал на кузове и на кабине, содержал в себе прах погибших тридцать пять лет назад людей. Следовало осторожно собрать эту пыль специальным увлажненным скребком с резиновой насадкой, чтобы затем высушить и позволить пыли летать дальше. Не допускалось оставлять за собой разводы. К радости измотавшихся длинной дорогой водителей, этот процесс мог занять около двух дней. Ланс осознавал сакральное значение мытья грузовиков, поэтому подходил к этому делу очень внимательно и скрупулезно. Он строго хмурился, когда видел, что кто-то из его ячейки проявляет безалаберность и непочтительность. Его даже побаивались, чего не происходило ни на Дороге, ни на прочих страдах. Но то раньше. Сейчас его голова была забита вещами, очень далекими от привычных обрядов. После того, как Компаньон убрали, ему казалось неуместным лезть к Мохаммеду по поводу камней, чтобы прикинуть с ним дальнейший план. Тем не менее, он не переставал о них думать ни на секунду. Никаких умных предположений он не сочинил, зациклившись на версии с путешествием во времени и предотвращением войны. Слово «камни» по сотню раз в день всплывало в его разуме, то ленивой волной, то энергичным всплеском, быстро проходящим и оставляющим его в беспокойстве. За минувшие дни его ячейка не выходила на Дорогу, потому что та грезила очень опасными вещами, а Ланс впервые, может быть, за все время хотел там оказаться. Ему не терпелось снова увидеть камни, как будто именно сейчас они были способны раскрыть ему все свои секреты, пусть прежде никогда этим не промышляли. Во время мойки грузовика Ланс остался с Мохаммедом практически наедине; Мин помогал им, хотя то и дело суетливо отбегал к компании водителей, чтобы выяснить у них, как ему получить такую же должность и к кому нужно за этим обратиться. Он не оставлял попыток выбраться в лучший мир, потому что знал, что за пределами лагеря его ждет немыслимое количество самых разнообразных женщин. В предвкушении встреч с ними он не чурался даже двухнедельных поездок на Юг. Когда он в очередной раз отбежал, Ланс, не отрываясь от мытья, заговорщицки прошептал: – Оливер ничего не знает. Он наблюдал, как струи воды, перемешенные с прахом, стекают в освященную емкость. – Чего он не знает? – безразлично отозвался Мохаммед. Как ни странно, он не думал целыми днями о камнях, поэтому не вспомнил ни об их разговоре, ни о собственном совете. У него имелись проблемы и поважнее – он затосковал, что Компаньон убрали и это случилось по его вине. Косвенной – и он точно знал, что косвенной – но все равно по его. На время он стал невыразительной тенью самого себя. Ланс коротко и терпеливо ему объяснил. – А-а, – протянул Мохаммед, поводя скребком по металлической поверхности кабины. – Ничего себе. Я не ожидал. – Это настолько важная вещь, что всех держат в неведении, – быстро начал Ланс. – Возможно, если кто-то узнает их истинное предназначение, все пойдет насмарку. Мы откажемся их добывать, а охранники перестанут следить за нами. Начнется всеобщий бунт. Но что это такое должно быть, чтобы не понравилось нам всем? – Не знаю. – Может быть, мы все подвергаемся какому-нибудь убийственному излучению? – Без понятия. Вроде так и не заметно. – Или они испускают волны, влияющие на наш мозг? – На твой точно. – Хотя Оливер сказал, что камни не используются как оружие, – не слушая его, продолжал Ланс. – А с чего он это взял, если ему ничего не известно? – спросил Мохаммед. – Просто он так… чувствует, – замешкался Ланс. – Я спросил его, а не используются ли камни как оружие, и он поначалу сказал «допустим». – Поначалу? – Да. Разговор был чисто гипо-те-тический. – И что ты ощутил, когда он сказал «допустим»? – внезапно спросил Мохаммед. С минуту Ланс молчал, наблюдая за стекающей водой и собираясь с мыслями. – Разочарование, – вздохнул он. – Ответ не может быть настолько простым. Думаю, там что-то очень хитрое и изощренное. Не-пости-жимое. Это то, что мы даже не сможем постичь нашим умом, когда узнаем. – Я знаю, что значит «непостижимое», Ланс. Подумай лучше, а вдруг это что-то настолько тупое и обыденное, что всем плевать, – рассмеялся Мохаммед. – Не говори так, – цокнул Ланс. – Это же польза обществу. И уменьшение нашей вины к тому же. – Спроси у Эл, – предложил Мохаммед. Ланс вздрогнул и невидяще заозирался по сторонам. В прошлый раз, когда он спрашивал у Эл что-то напрямую, все закончилось массовыми пытками. Конечно, порой ей легко даются ответы – во время рыбалки она вполне спокойно и доходчиво объяснила ему, куда отправляют здоровых детей. Но подобное миролюбивое настроение случается с ней нечасто… – Она не скажет, – возразил Ланс. – Попытаться стоит. Вдруг окажется, что об этом говорилось в проповедях, но мы просто прослушали? Вдруг это вообще очевидная вещь? Я бы не полагался на знания одного только Оливера. Ему важно только живым Дорогу пройти, а камни для него – дело десятое. Так что спроси у Эл. Не скажет и не скажет, значит, пойдешь окольными путями. – Она меня прибьет. – Ну прибьет и прибьет, – мирно подтвердил Мохаммед. – За такое и умереть не жалко. – Я согласен! – рявкнул подошедший Мин. Как оказалось, большую часть разговора он крутился рядом и грел уши. Возвышенное значение этого разговора он не понимал, но все равно вмешался. – С чем? – спросил Ланс недовольно. – Ни с чем. Я согласен переспать с Эл! – бодро сказал Мин. Пропустив брезгливое «фу-у», он с деловитостью продолжил: – Если вам нужна информация и по-другому ее не выведать, то я это сделаю. Ради всеобщего блага. – Угомонись, – сказал ему Мохаммед. – Есть миллион разных способов узнать и без этого. И ее явно не интересуют такие, как ты. Тебя застрелят, не успеешь ты даже штаны снять. – Снимать штаны необязательно, – подумав, серьезно проговорил Мин. – В конце концов, для этого природа наделила меня языком. В отличие от тех бедолаг из шестого барака, братьев Момов… – Так, Мин, нет! Отставить! – скривился Ланс, против воли представив эту неприглядную сцену. – Не нужно смешивать мое дело и свои больные фантазии. Мин безразлично пожал плечами. – Ну и ладно. Но это было бы вершиной моей карьеры! В комитете только и говорят о фригидности Эл. Дескать, она такая злая из-за того, что у нее отсохли все женские органы. Но я не верю, что они отсохли. Они просто ждут нужного человека. Вроде меня. На него суматошно замахали руками, и он снова посеменил к кучке водителей. – А представь, что это единственный способ узнать правду. Воспользовался бы? – тихо спросил Мохаммед. – Нет, – ответил Ланс. – Не знаю, – подумав, добавил он вымученно. – Я не знаю, Мед. Это не выходит у меня из головы. Это и есть смысл, о котором ты говорил? – Ага, – радостно возвестил Мохаммед. Он выглядел довольным собой. Его целью было расшевелить Ланса, и он своего добился. Впрочем, кроме вдохновения и почесываний проницательными вопросами, он больше ничего не умел и в дальнейшем помочь никак не мог – упомянутые им «миллион способов» узнать правду оказались преувеличением, чтобы отогнать от себя Мина и не слушать его скабрезные мысли. Он галантно предоставил Лансу возможность разобраться во всем самому. Проблема Эл, – добавил он, – не в том, что ее женские органы отсохли, пусть это будет даже тысячу раз правдой. Ее проблема в том, что у нее отняли жизнь, и она очень тоскует по довоенным годам, как бы ни в силах их отпустить и принять новую реальность. Ее смысл, – считал он, – остался в прошлом. И у нее абсолютно все строится вокруг прошлого. Поэтому, если выяснять у нее что-то, то нужно давить на ностальгию. Вспомнить о мире без камней. – Почему тебя, такого умника, до сих пор не отправили на Юг? – проворчал Ланс. Ему чудилось, что все, о чем говорит Мохаммед, неосуществимо и нереально. Ну как можно обхитрить Эл? Как можно услышать от нее ответы? Если только они настолько незначительны и маловажны, что ей не составит никакого труда поделиться. Но разве это, незначительное и маловажное, хочет услышать Ланс на свой главный вопрос? – Потому что я загрыз насмерть члена комиссии, – не без горделивости ответил Мохаммед. – И, поскольку мне теперь до конца жизни здесь торчать, я делюсь своей мудростью с вами, дураками.* * *
Самоотверженность Мина, какой бы нелепой она не была, произвела на Ланса впечатление. Он решил, что его ячейка может ему помочь и накинуть некоторые идеи, даже если их жизненные приоритеты лежат далеко от его высоких стремлений. Вечером, когда ячейка отдыхала после таинства мытья грузовиков, Ланс прикрутил громкость радио, где проигрывался первый акт военного спектакля, выступил на середину барака и под недоуменными взглядами товарищей спросил, зачем, по их мнению, нужны камни. – Я же сказала тебе не лезть в это дело! – взорвалась Жинель, едва не опрокинув таз, в котором стирала вещи. С исчезновением Компаньон в ней появилось нисходящее напряжение. Вся ее революционная деятельность сошла на нет, ее охватили страх и злость – две совершенно противоположные движущие силы. Терзаемая ими, она раздражалась чаще обычного, при этом ее раздражение было направлено вовнутрь – по сотому кругу она воспроизводила все, что случилось в тот злополучный день, и пыталась найти ответ, как можно было этого не допустить, а, когда ответ находился, принималась рыдать и тягать себя за волосы. Ей хотелось побыстрее забыть Компаньон, как забывались многие, кого уже убрали, и вернуться к прежней жизни. Ланс только лишний раз бередил ей раны. Приходилось волноваться еще и о нем. – Я буду осторожен, – пообещал Ланс и всмотрелся в остальных рабочих ячейки. На их лицах, откровенно говоря, сквозила скука. Лев демонстративно зевнул и покосился на радио, желая только слушать спектакль, а не заниматься этой ерундой. Мин пожал плечами; пара девчонок, Ливи и Аэтта, переглянулись. Для них все эти праздные разговоры наверняка казались не стоящей внимания чепухой – недавно обе родили по ребеночку, причем из Ливи вылезло такое чудище, у которого левая рука полностью срослась с телом, только согнутые пальцы торчали из бедра. Какие уж ей камни? Один Мохаммед смотрел с поддержкой и воодушевлением. – Камни нужны, чтобы уменьшить нашу вину, – осторожно подал голос Ирам. – Это все знают. – Само собой, – терпеливо ответил Ланс. – Но мне нужна конкретика. – Зачем? – Мне любопытно. В замешательстве Ирам осекся и нахмурился. – Я намереваюсь спросить у Эл, – добавил Ланс. – Она тебя уничтожит, просто уничтожит! – тут же запричитала Жинель. – Так вот я и хочу, чтобы она меня не уничтожила и чтобы при этом я узнал правду. Как это можно сделать? – Ланс в отчаянии оглядел незаинтересованную толпу. – Слушай, Нель, ведь тебе хочется отомстить за Компаньон? Ведь хочется? Представь, как будет прекрасно, если мы сможем обхитрить Эл! Если мы победим ее! Но только как это сделать?.. – Легче легкого, Ланс, – насупленно сказала Жинель. – Правда? – Да. Обставь все так, чтобы ей самой захотелось тебе рассказать. – Это как? – не понял Ланс. Жинель долго молчала и плескалась в воде. По ее губам блуждала ухмылка, полная коварного предвкушения. Она явно сдерживалась, когда сказала: – Есть у меня одна мысль… Но это слишком радикально. Лучше прибегнуть к этому, когда ничего другого не выйдет. Но, гарантирую тебе, Ланс, это – стопроцентное решение твоей проблемы. А пока что… попробуй просто спросить. Просто спроси и да помогут тебе Святые Создатели. Ланс согласился и на радость обитателям барака сделал радио громче.
