Проповедник
28 февраля 2026 г., 13:24
Существует пара обстоятельств, на первый взгляд никак между собой не связанных, которые, тем не менее, образовали невероятный тандем и огорошили Ланса одним утром, когда перед новым рабочим днем на производстве он сидел на скамейке у барака и выискивал в газете новые карикатуры.
Первое обстоятельство: в ячейке не находилось ни одного человека, кто целиком и полностью доверял бы Британке. Конечно, имел место раскол, однако даже та часть общественности, которая относилась к ней с жалостью, сходилась на мнении, что если она много времени проводит с Эл, то посвящать ее в свои дела точно не стоит. Вместе с тем, что она не жила в бараке, а в пристройке возле дома комендантши, вела она себя так, словно пыталась влиться в коллектив – участвовала в бунтах, не обрывала любителей покритиковать Врагов и порой даже вступалась за рабочих перед охранниками, козыряя своей – пусть и во многом формальной – должностью надзирательницы. Охранники закатывали глаза, презрительно перешептывались, но неизменно отступали, потому что не хотели иметь проблем с Эл. Делались эти широкие жесты непринужденно и явно не напоказ, иной раз участие Британки оставалось незамеченным, между тем, при ее появлении все разговоры замолкали, все взгляды, устремившиеся поначалу к ней, отводились к потолку, все секреты хоронились так глубоко и так надежно, словно действительно представляли какую-то ценность и интерес для шпионажа. Предполагалось, что о желании Ланса узнать о камнях правду ей никто не расскажет… Но неведомым образом она все равно об этом узнала.
Второе обстоятельство: впервые Ланс осознал себя как живое существо и как личность в девять лет. Это был не самый малый возраст для пробуждения, но и не самый большой. Известно, что некоторые и до двадцати бродят в потемках, без толку и без понимания происходящего, ориентируясь лишь на приказы окружающих, пока искра жизни не разжигает в них собственную волю. Раньше всех сознание появилось у Фады – первые ее воспоминания относились к трехлетнему возрасту – и у Мохаммеда, который настаивал на том, что на краткий миг проснулся в утробе матери и что только там ощутил себя по-настоящему хорошо и спокойно, как не ощущал ни разу за всю последующую жизнь. В его байки, впрочем, не верили.
Если вкратце, то события, которые происходили с Лансом на протяжении первых девяти лет жизни, ничему его не учили, не становились его частью, не накапливались в памяти, не преобразовывались в опыт и как бы проходили мимо него. Он даже не умел говорить. Не справляясь со своим непропорциональным телом, он бился о дверные косяки, прокалывал себе пальцы иглами, пока его по сотому кругу учили шить, ел с открытым ртом, не замечая, как еда вываливается у него изо рта, а в свободное время любил лежать и гипнотизировать стену. Катализатором возникновения у него сознания стал страх. В первый раз он обнаружил себя сидящим возле огромного подсолнечника с толстым стеблем, который вопреки всем законам природы сумел продраться сквозь дикую безжизненную почву. Ему хорошенько врезался в память вид цветка. Черные семена смазывались и объединялись в один огромный зрачок, а желтые лепестки исполняли роль радужки, и этот монструозный глаз склонялся к Лансу, затягивая его в бездонный зияющий мрак, откуда не было выхода. Возникшее при этом чувство одиночества и безысходности сковывало тело и пугало, и Ланс, едва вырвавшись из оков страха, вскочил и с громким мычащим «Мама!» побежал к баракам. Следующее воспоминание относилось к эпизоду, произошедшему через полгода после чудовищного подсолнечника. Следующее – через четыре месяца после второго. Затем проблески разума возникали, создавая путаницу, все чаще и кучнее, пока не слились в единый континуум, который мы сегодня называем «начальник профсоюза Ланс, рабочий Дороги». Возможно, этому способствовали также книжки о животных с картинками, которые Ланс очень полюбил.
И вот Ланс, будучи результатом всех своих воспоминаний, сидел одним утром на скамейке у барака и нетерпеливо листал газету, пока кто-то не перегородил ему солнечный свет. Он вскинул голову и неожиданно столкнулся со своим детским страхом – со всеохватывающей тьмой, способной засосать его внутрь без остатка. Проморгавшись, он понял, что это были всего лишь черные волосы Британки, которые обрамляли ее полное лицо, подобно рекам, стекающим с вершины горы. Ланс замер и бездумно вытаращился.
– Я могу тебе помочь, – медленно проговорила Британка, заводя одну речную прядь за ухо.
В глаза она не смотрела.
– С чем? – спросил Ланс осторожно.
Он занервничал, боясь сболтнуть лишнего. Газета взмокла в его руках. По идее, даже чтение карикатур стало бы отличным поводом для доноса. Благо, он до них еще не дошел и мог притвориться, что разглядывает фотографии улыбчивых мужчин в пиджаках. Что это были за мужчины, он не знал, но они явно принадлежали другому миру.
– С Эл, – ответила Британка. – Ты ведь хотел спросить у нее о камнях, верно? Я могу на нее повлиять. И если у тебя ничего не выйдет, то я могу тебе помочь.
Ланс изумленно уставился на нее. Ему хотелось верить, что это не ловушка, но подобная вера была бы слишком глупой и неосмотрительной.
– Л-ладно. Я, в общем-то, не против… – Он неловко помолчал, но, видя, что она как будто от него чего-то ждет, спросил: – То есть тебе самой ничего неизвестно об этом?
– Нет, – ответила она. – Меня это не интересует.
– Тебе неинтересно, над чем работает твоя… хм, начальница? Она ведь занимается этим уже больше тридцати лет.
– Эл не говорит со мной об этом. Если мы с ней и разговариваем, то совершенно о других вещах.
– О каких? – выпалил Ланс раньше, чем успел подумать.
– О других, – терпеливо отозвалась Британка. С явным намерением перевести тему, она кивнула на газету и спросила: – Читаешь карикатуры?
Ланс перевел взгляд на улыбчивых мужчин в пиджаках и долго молчал, не решаясь признаться.
– Я никому не скажу, – добавила Британка. – Покажи мне, что там сегодня.
Ланс послушно перелистнул и увидел картинку с толстыми радостными свиньями в темных очках, задравшими лапы кверху. На их лоснящихся пузах блестело солнце, они явно загорали и хорошо проводили время. Подпись над ними показалась Лансу сложной и не далась ему ни с первой попытки, ни с десятой, так что он спросил у Британки ее значение.
– Тут написано «Главный диссидент государства повержен», – ответила она.
– И что это значит? – спросил Ланс.
– Я думаю, имеется в виду Компаньон. Но, скорее всего, это ирония.
– Над чем?
– Над Эл. Над тем, что она борется не с теми проблемами, с которыми следует бороться.
– Ничего себе, – со спертым дыханием прошептал Ланс.
К критике Эл он всегда относился с большим душевным трепетом. При упоминании Компаньон, впрочем, что-то в его груди заныло. Не выдержав, он спросил:
– А ты могла повлиять на Эл, чтобы она не убирала Компаньон? Если да, то почему ты этого не сделала?
Глаза у обычно безразличной Британки вдруг заблестели. Напомаженные ярко-алым губы сжались в тонкую линию. – Я боюсь, что тебе уже пора на работу, Ланс, – сказала она. – Быстрее собирай своих людей, пока я не позвала охрану.
Так Ланс сделал первый шаг навстречу к тьме.
* * *
Работу на производстве Ланс выдвинул в качестве надежного, как ему казалось, оправдания тому, чтобы не идти к Эл. Он действительно устал и валился с ног, хотя некоторая нервозность, возникающая от фантазии об их разговоре, не давала ему отключиться. Чем отправляться в дирижерскую своим ходом, будучи направляемым своими желаниями, ему хотелось получить какой-нибудь знак свыше, какой-нибудь сигнал, который даст понимание, что он все делает правильно и что он сможет пережить этот разговор с малыми потерями. Но вместо рук судьбы он попал в руки Мохаммеда, вызвавшегося быть его музой однажды и теперь всегда строго придерживающегося этой стези. Мохаммед хорошенько встряхнул его, по обыкновению, не рассчитав сил, так, что у Ланса из глаз полетели искры, затем начал разминать ему плечи, чтобы Ланс расслабился и относился к своему делу проще. – Никогда не замечал, какие у тебя мощные мышцы вот здесь! – с восторгом сказал Мохаммед, нажимая пальцами в области возле ключиц. – Ты способен ее порвать. Ты лев! Иди и забери свою правду. – Я горилла, а не лев, – возразил Ланс. – Тем более! Это же доминирующее животное! Придешь, стукнешь себя в грудь кулаком, захватишь территорию! – Мне не нужна территория. Только правда. – Территория будет приятным дополнением. Обмякнув в сильных руках Мохаммеда, Ланс покорно согласился. Он до сих пор искал причины не идти, пусть и без прежней ретивости. Когда он вышел из барака, он увидел, что свет в дирижерской не горит, и возвратился. Но Мохаммед его развернул и отправил обратно. Свет снова горел. Возможно, Эл отбежала всего на пять минут, а он уже смирился, что не пойдет и что надо все отменять. Сомнения и непостоянство его убивали. «Честность и самоотдача», «крепкие партнерские отношения» – вот что Эл сказала ему на рыбалке. Ланс понадеялся, что эти девизы сработают и сейчас. Понятно, почему в ситуации с Британкой она увиливала и не стала раскрываться: это было личным. А камни – это уже мировой масштаб. И надо просто спросить, вот и все. Всего-то один вопрос. Он уже успел задать этот вопрос проповеднику. Тот впервые вернулся после болезни, такой же бледный, сгорбленный, с длинными грязными волосами, мотыляющимися по его плечам, как и раньше, немного схуднувший. Он оглядел рабочих в храме и начал проповедь с извинений – а извинялся он за поведение Эл. Слухи о сорванном сорокалетии войны до него, разумеется, дошли, и он совершенно им не удивился. Всем известна эксцентричная манера комендантши – так он сказал – и ее глубокая изувеченность Вспышкой, Светом, внушающим ужас. Эти раны неизлечимы, и все пережитое она воспринимает близко к сердцу и по сей день, поэтому ее суждения зачастую необъективны. Она нередко забывается и порицает рабочих, хотя, очевидно, рабочие стоят на пути к духовному высвобождению и теперь им подобные обвинения ни к чему. Ей нужно всегда держать в уме, для чего празднуется годовщина войны. Давайте тоже вспомним, для чего празднуется годовщина войны – зычно призвал проповедник. И почему именно войны. Что за дикость – чествовать столь зверское событие? Почему тогда празднуется начало войны, а не применение Вспышки – раз уж мы идем по этой аморальной тропинке и пляшем на костях наших предков? Или – что было бы логичнее – почему не устраиваются торжества по случаю создания лагеря, ведь именно он положил начало внутренним метаморфозам для всех, кто устроил мировую катастрофу? Заблудшие дети мои – вот так говорил проповедник всякий раз, когда хотел подчеркнуть важную мысль. Заблудшие дети мои, ваш народ был отравлен – ядом, от которого не существует лекарства. Он был отравлен завистью, гордыней и алчностью. Вещами, искажающими восприятие и воспламеняющими паранойю. И на протяжении нескольких десятилетий ваш народ тяготился этими беспокойными чувствами, не зная, на кого вылить свою черную жгучую злобу – и в итоге вылил ее на своего партнера, на своего друга и того, с кем долгие годы шел рука об руку, пытаясь сделать планету, на которой мы все живем, лучше. Пытаясь вместе освоить космос и искоренить голод. Конечно, наша держава постаралась смягчить этот накал, пойти по мирному пути, договориться. Вера в наше союзничество была крепка. Однако дело шло к войне и никакие уговоры не помогали вернуться к прежнему сотрудничеству. Наступило время разобраться с вашей болезнью. Но, как и с любой раной, нужно было пройти через крайне болезненные моменты. В сути своей начало войны означает начало хирургической операции. Вас вскрыли скальпелем, чтобы вырезать из вас чудовищную опухоль. Возникали трудности, открывались кровотечения, образовался, в конце концов, гной – под ним подразумевается Вспышка. Последний пронзительный крик болезни. Но теперь мы почти пришли к исцелению… вы работаете на благо мира и… Проповедник осекся, потому что заметил поднятую руку Ланса. – Да, дитя? – отозвался он вежливо. – А для чего нужны камни? – спросил Ланс. Проповедник воззрился на него с прищуром – словно подозревал, что над ним издеваются, но не понимал, откуда именно идет угроза. – Ну вот же я объясняю, – отринув свой высокопарный тон, цокнул он. – Нет, а для чего конкретно… – Это что, какой-то ваш очередной бунт? – быстро и нервно спросил проповедник. – Вы хотите выставить меня дураком, как и Эл? Я такого не потерплю. Либо я продолжаю, и вы не перебиваете, либо я ухожу. Ячейки Тински и Хаайи возмущенно загудели. Чтобы не прослыть выскочкой и не испортить остальным проповедь, Ланс извинился и не стал развивать тему. Проповедник окатил его недовольным взглядом и продолжил.* * *
Когда Ланс после стука и позволительного окрика зашел в дирижерскую, Эл натягивала красные перчатки. Красный цвет означал, что она готовится покинуть свой пост и отправиться домой. Увидев их, Ланс замешкался в дверях и пробормотал «Зайду завтра», но Эл приказала ему остаться. При виде его неповоротливой фигуры ее глаза зажглись. Помещенный в стеклянный ящик камень на ее столе, в унисон ее настроению, тоже пылал красным. – Ага! Давненько ты не заходил! Обиделся на меня, да? Обиделся? – накинулась она. – Так ведь мы сейчас не работаем на Дороге, – с угрюмостью человека, у которого все идет не по плану, ответил Ланс. – Поэтому я не приношу отчеты. – Ну и что? Кроме Дороги, есть и другая жизнь… Мне вот птичка донесла, что ты собирал статистику по членам профсоюза… Неужели ни у кого нет жалоб? – Вообще есть, – нехотя сказал Ланс. – Так-так, и ты решил спустить это на тормоза! Что же случилось? – В двенадцатом бараке надо залатать дыры в стенах. – Ланс, – тут же посерьезнев, сказала Эл. – Следует говорить не «барак», а место скопления рабочих. Или «общежитие» на худой конец. Кто же захочет жить в бараке?.. Вы же не звери какие-то. Так… Она принялась клацать по клавиатуре счетоводной машины, прочитала, что выведено на мониторе, и небрежно сказала: – А у нас вот за двенадцатым помещением слежка… Подозреваем мы там одного… в перепродаже продуктов из столовой. Знаешь что-нибудь об этом? – Нет, – ответил Ланс, насухо сглотнув. Ему очень не хотелось, чтобы кто-то снова из-за него пострадал. – Я так и думала. Ты бы, конечно, сказал, если бы знал, верно? Ты ведь хороший человек… Хороший начальник. И не допустишь, чтобы преступники ходили среди честных людей. А ведь вижу все-таки, что обижаешься на меня! – с некоторым даже ликованием сказала Эл. – Оттого и не заходил. Признайся! Ничего не будет, я обещаю. – С Компаньон вышло совсем плохо… – решился сказать Ланс. Эл хмыкнула. – Тебе не в чем себя винить, Ланс. Кому-то же надо было ответить за вашу клоунаду на сорокалетие. Уж лучше она, чем кто-то другой, да? Ты сделал все возможное. И даже сверх того. И даже у меня за спиной… Надо было слушать меня с самого начала. А ты сглупил, дал бедняжке ложную надежду. И сам поверил в свои способности... Просто кошмар. Мы так не договаривались. Но что уж… Это теперь в прошлом. Ты мне напоминаешь Фаду, – сказала она внезапно, самодовольно откинувшись на спинку кресла. – Ты помнишь, какой бойкой она была? Всегда молниеносно врывалась в мой кабинет, кричала… Нет, она бы ни за что не допустила произошедшего с Компаньон. Это не твоя вина, что ты не такой, как она… Но вот обижаетесь вы одинаково! Точь-в-точь. Вот то, как ты сейчас зашел, навеяло мне кое-что. Когда я ее в столовой оттолкнула… Не тушуйся, все про тот случай знают, так что о нем разрешено помнить. Она тогда упала, ударилась. И обиделась на меня, представляешь! И тоже не заходила ко мне подолгу. И тоже не было работы на Дороге, поэтому она и отчеты не заносила. Я поначалу не могла взять в толк, чего так тихо у меня в кабинете стало… Она перестала приходить. Там уж и полицейский произвол случился… Прибили одного бродяжку с рынка. Вроде как не ее зона ответственности, но ты знаешь, какая она сердобольная… Была! За всех бродяжек вступалась. А тут… спустила на тормоза, да! Прямо как ты сейчас! Я уже следила за ней через окно – всякий раз, когда рабочий день начинался, я стою и высматриваю, проходит ли мимо. Оборачивается ли сюда. Нет, не оборачивается. Я по стеклу однажды постучала, и почти вся ваша ячейка обернулась, а она нет! И даже как будто заставляла себя не оборачиваться, хотя это же скорее рефлекс, чем желание… На уровне рефлексов себя вымуштровала, во как! Потом я уже не выдержала и позвала к себе якобы по делу… Она зашла, взгляд потупила. Молчит. Святые Дати, совсем ребенок! И обида ее детская. Ведь она полагала как-то меня этой своей обидой приструнить, уколоть… Ну я уж не выдержала… А, впрочем, это давняя история, – вдруг оборвала Эл саму себя. По всей видимости, она и сама смутилась тому, что так сильно углубилась в воспоминания. – Я просто имею в виду, что не нужно обижаться на то, в чем ты сам виноват. Я ведь предупреждала. – Вы предупреждали, – согласился Ланс. – Но я не могу привыкнуть, что Компаньон больше не с нами. – Да толку-то, что она была, что ее нет. Потом привыкнешь. Время все стирает, не так ли? Худший наш враг. Как мы знаем не понаслышке. Зачем ты вообще пришел? – спросила Эл. – Только из-за Компаньон поплакаться? – Нет. Я хотел задать вам вопрос. – Ну, дерзай, – сказала Эл, приосаниваясь. – Для чего нужны камни? Эл легонько постучала пальцами по столешнице. Ее глаза стали ледяными, но губы выдали неуверенную, отчасти даже кокетливую, улыбку: – Ты и сам прекрасно знаешь. Разве вам не говорят об этом в храме? – Да, конечно. Камни уменьшают вину. Я просто не понимаю, как конкретно они потом используются. Прак-к-ти-чески, – с нервным заиканием проговорил Ланс. – Я вот отколол кусок, отдал его в лабораторию, его исследовали, потом передали куда-то еще… Что с ним потом делается? Это какое-то лекарство? Оружие? Или из них качают энергию? Или… – Ланс, остановись, пожалуйста, – перебила его Эл и нахмурилась. – Зачем ты говоришь мне все эти глупости? – Я хочу знать, – сказал Ланс, в его голосе проскользнула мольба. Он чувствовал себя ребенком, который надоедает мудрому родителю глупыми и смехотворными вопросами. Возможно, оно и к лучшему. Такое выпяченное невежество могло вынудить Эл поучать его. Просто чтобы оборвать этот поток чуши. Однако на сей раз Эл не посмеялась и не открыла ему правильный ответ. Она отчеканила: – Это секретная информация, Ланс. И тебе ее знать не положено. – Но я никому не скажу! – в панике, будто теряет опору под ногами, воскликнул Ланс. Неосознанно он шагнул к столу Эл, заставив ее навостриться. – Я же… я хранил ваш секрет. Про вашу аномалию в теле. И я хранил все ваши секреты. Тут я тоже не собираюсь никому рассказывать! Да и никому это даром не сдалось! Это я хочу знать. Один только я и все. Это знание бы меня больше вдохновило… как начальника. Мы бы стали лучше работать. И я понимаю, что наше дело важное… очень полезное, и мне бы хватило намека… Он замолк, поскольку заметил, что Эл начала крутить браслет на запястье. Одно прикосновение к этому браслету вызывало охрану. Но Эл пока не нажимала – решила справляться своими силами, хотя казалось, что напор Ланса сбил ее с толку и испугал. Видок у нее стал опасливый, глаза потухли и забегали по дирижерской, ни за что не цепляясь. – Вы говорили, что мы должны быть честными друг с другом, – добавил Ланс. – Это совсем не тот случай. Лучше бы тебе забыть об этом. Просто знай, что ты и твои люди очень помогают в возрождении мира, который разрушили ваши предки, – безжизненно сказала Эл. – Все, как говорит проповедник. – Может, вы и сами не знаете, – вдруг вырвалось у Ланса. Эл со злостью зыркнула на него, но на провокацию не повелась. – Знаю, уж поверь. Поэтому я и говорю тебе не лезть в это! По-хорошему. Когда до тебя дойдет, что я готова вывернуться наизнанку ради рабочих? А с твоей стороны всего-то и нужно, что колоть камни и не задавать лишних вопросов. Разве это сложно? Все на своих местах. И все нормально функционирует. Надежда услышать ответы испарилась. Ланс поник. Плечи, разогретые было Мохаммедом, снова задубели и заныли. Он не являлся ни львом, ни гориллой, и ничего не мог добиться от Эл обыкновенным разговором. Здесь их партнерское соглашение перестало действовать. Спасибо хоть на том, что она не вызвала охрану и не отправила его в карцер. – Извините, – сказал Ланс виновато. – Я не подумал. Явно не ожидавшая быстрых извинений Эл смягчилась. Она решила, что угроза миновала, и расслабилась. – Ничего, Ланс, все мы совершаем ошибки. Главное – учиться на них. В твоем любопытстве нет ничего зазорного. Когда часто сталкиваешься с камнями, невольно задумываешься… Может быть, даже фантазируешь свои какие-то способы спасти мир с их помощью… Как ты там сказал? Лекарство? – Она внезапно хихикнула. С довольно нервными нотками. – Это – признак мыслящего человека. Интеллектуала, не побоюсь этого слова! Но признаться, ты ведь не первый, кто из начальников профсоюза задается этим вопросом… – Фада тоже? – спросил Ланс на опережение. Действительно, Эл очень любила погрузиться в прошлое – как Мохаммед и говорил. Если она не вспоминала свою жизнь до Вспышки или свою молодость, когда ее власть, как ветеранши, только начала устаканиваться – захватывающие, как она утверждала, годы, – она вспоминала Фаду. Никого из предыдущих начальников, только Фаду. Она вспоминала Фаду чаще, чем это делал сам Ланс. – Ага, – ответила Эл с неожиданным равнодушием, увлекшись поглаживанием своих перчаток. – Это – естественный порыв. Просто знать вам об этом не положено. Ты тут не виноват. Жизнь так устроена, вот и все. – Раньше жизнь не была так устроена, – ввернул Ланс, вспомнив, что Мохаммед советовал ему давить на ностальгию. – Само собой, – пробормотала Эл. – Прежний мир был потрясающий. Идеальный. Не то что сейчас. Живем на какой-то свалке… – Но раньше не было камней. Значит, ваш мир был недостаточно идеальный. Эл так опешила, что оторвалась от своих перчаток и уставилась на Ланса дикими глазами. – Что за околесицу ты несешь? – спросила она шокировано. – Как вообще можно такое ляпнуть? Тебе бы у врача провериться, идиот. Шагай отсюда, пока я не вызвала охрану, – рассвирепев, прошипела она. – Мне давно домой пора, ты мне уже надоел! С горящими от стыда ушами и с полным пониманием, что ему больше ничего не светит, Ланс выскочил из дирижерской.
