Тоска по нерожденным поколениям

      Слова Эл не расходились с делом – она заподозрила, что с головой у Ланса не все в порядке, поэтому незамедлительно отправила к нему врача для консультации. Врач из госпиталя – молодой специалист с вытянутым лошадиным лицом и сальной, вечно зализанной набок челкой, – помимо лечения травм разной степени идиотизма, занимался еще и психиатрическими проблемами.       Был это такой человек, который без всяких пререканий принимал уйму лишних обязанностей. Родился он, как уже упоминалось, в стороннем государстве, тоже хлебнувшего горя от последствий Вспышки, в очень бедной семье, и целью стать врачом озадачился с подростковых лет. Его желанием было спасти жителей своего городка, большая часть которых, как и его отец, страдала от ранневозрастной деменции. По примеру своих преподавателей он вступил в Церковь Свидетелей Оротата Лития – вещества, способного выцепить больных из неутомимых лап слабоумия. Там он прилежно занимался миссионерством, делал пожертвования и проводил научные эксперименты. Однако, спустя несколько лет бесплодной мучительной борьбы, он избавился от юношеских иллюзий и окончательно понял для себя, что Церковь вовсе не помогает людям с деменцией; методы ее лечения бездоказательны и даже опасны, а сам оротат лития – чрезвычайно токсичен и вредит почкам. Видя, в какое мракобесие и слепое поклонение погружается загипнотизированный пассами Церкви народ, Врач дождался смерти отца и уехал в лагерь. Репортажи о лагере он видел еще в детстве и сильно впечатлился бытом рабочих, решив, что поездка в такое место будет самым авантюрным и интересным событием в его жизни. Когда он разочаровался в оротате лития, он начал осуществлять эту детскую мечту. После того, как ему одобрили заявку на волонтерство – произошло это быстро, поскольку больше таких заявок не было, – он оборвал все связи с внешним миром и прошел многоступенчатую проверку на благонадежность – это было одно из строжайших требований Эл, боявшейся шпионажа. На только-только прошедшего все детекторы Врача с радостью свалили кучу пациентов – и в травматологии, и в психиатрическом отделе.       Поначалу он очень гордился своими обязанностями психолога-психиатра, ведь сутью его волонтерства в трудовом лагере являлась всеобъемлющая помощь потомкам войны. Его врожденная эмпатия позволяла ему выслушивать рабочих и трезво оценивать их состояние. Впрочем, со временем, сталкиваясь лишь с простенькими операциями да перевязками и как бы утопая в этой будничной рутине, он настолько обленился, что отложил всю психологию на второй план. В каком-то роде пребывание в общине его подкосило, сломило его дух. Заключения о психическом здоровье он подписывал рассеянно, почти не задумываясь, и только редкие случаи могли его зацепить, заставляя его руку с занесенным над досье карандашом вздрогнуть.       По этой причине, к моменту, когда он освободился из окровавленного хвата бедолаг-смертников и пришел к Лансу, поводов для жалоб накопилось уже предостаточно. Прошло пять дней после разговора Ланса и Эл о камнях, и к этому времени мнимая и злорадная обеспокоенность Эл психическим здоровьем начальника профсоюза оказалась очень кстати. Так получилось, что к моменту, когда Врач пришел, Ланс уже не разговаривал, а только тихо мычал, и его заперли в комнате для молодоженов, не занятой ни молодоженами, ни истериками Мина. Врач пребывал в счастливом неведении о нынешних проблемах Ланса, поэтому, грузно и утомленно опустившись на стул, первым вопросом выбрал следующий:       – Тебя правда интересуют камни?       Его ведь предупреждали именно о такого рода отклонениях.       Но Ланс поглядел на него одичало и недоуменно. Он сидел на кровати и, обхватив себя за плечи огромными ручищами, монотонно покачивался из стороны в сторону. Долгое время его это успокаивало, но с появлением Врача его душевному равновесию наступил конец. Туман бессмысленности, воцарившийся в голове, рассеялся, и его снова окружили навязчивые мысли. Камней там не было ни в каком виде – одно их упоминание вызвало легкую оторопь. Зато там были книжки про животных и Дорога, фарш и темная комната с сжавшимся в углу, трясущимся комком. Были Лекс, Счастливчик Оливер, Британка, Эл и Сидорина со своим дотошным помощником Биэром. Была Карлина. В одной точке пространства и времени сошлось так много вещей и так много людей, что Ланс уже не мог этого вынести. Первым делом он отделился от своего тела, не ассоциируя себя с ним, потому что ему стало противно и осклизло, его раздражал собственный пот, ощущение ветра и песка на коже, движение мышц, булькающий кишечник, стук сердца и пульс в шее, шершавые ладони, то, как его стопы соприкасались с землей, слюна, которую он сглатывал, отросшие ногти с забившейся под них грязью, вечно уставшая от невообразимо широких плеч спина. Потом он перестал говорить – слышать свой голос со стороны было нелепо и неестественно, чуточку незнакомо, и он оборвал себя на полуслове, когда пытался объяснить Мохаммеду и Жинель, что с ним случилось, и просто вытаращился на них. Вместе со словами исчезли и мысли, и вот уже второй день Ланс находился в комнате для молодоженов, неотрывно глядя перед собой, пока его глаза не высохли и ему не пришлось моргнуть.       Он снова пребывал в детской бессознательности, уютной, нестрашной и оберегающей его в тонкой скорлупе, которую мог проломить любой подсолнечник. А еще вопрос Врача.       – Ага, – ответил Ланс.       – Это плохо, – сказал Врач. – Обдумывая подобные дилеммы, ты попадаешь в ловушку разума.       – Чего? – протянул Ланс.       – Ты слишком сильно загоняешься, – пояснил Врач. – Надо просто выполнять свою работу и выполнять ее хорошо, а большего от тебя и не требуется.       – Да, я знаю.       – Я помню, как ты спросил меня: зачем мне спасать безнадежных больных. Но разве мне судить, умереть человеку сейчас или немного позже? Я просто делаю все, что в моих силах.       – Так человек, может, мучается. И ему бы подохнуть поскорее. И было бы лучше для всех, – буркнул Ланс.       – Ну, – смущенно проговорил Врач. – Если существует минимальный шанс спасти пациента, то надо им воспользоваться. Вот ты начал задаваться подобными вопросами и вот уже что-то мрачное появилось в твоих рассуждениях… «Подохнуть поскорее». Разве можно так относиться к человеческой жизни?       Ланс безразлично передернул плечами.       – Так же и с камнями, – продолжал Врач. – Нужно просто наслаждаться процессом, а не спрашивать, для чего нужны камни. Они приносят пользу – вот и все, что нужно знать.       – Но послушайте, – спросил Ланс, чувствуя, как в груди нарастает азартное возмущение. – Вы пришли из внешнего мира, и вы не Враг… Союзник. Камни хоть как-то повлияли на вашу жизнь? Или они только для Врагов?       – Что-то я совсем не разбираюсь в твоей терминологии, – сконфузился Врач. – Кому я Союзник? Что значит… э-э… – Он почесал висок кончиком карандаша. – Ну, в целом, камни ведь не для повседневного пользования. Они для проблем высшего порядка. Так что нет, напрямую они на меня никак не влияют.       – А что за проблемы?       – Ну как, «что»? Это очевидно. Хм. Всем известно… Хм-м-м. Об этом постоянно говорили по телевизору… Что-то, конечно, упоминалось, но я… Я так долго уже живу в общине, в изоляции… – Врач прервал свое бормотание, как бы очнувшись, и строго сказал: – Ты не улавливаешь суть. А суть в том, что ты не должен этим интересоваться. Кто-нибудь из твоих друзей еще интересуется? – Ланс отрицательно замотал головой, и Врач кивнул: – О чем я и говорю. Это лишний вопрос. Он мешает работе. Сам смысл камней – это колоть их, а не спрашивать, зачем они нужны. Ты понимаешь, о чем я толкую?       Ланс обреченно вздохнул.       – Я выпишу тебе кое-какие лекарства, чтобы ты… ну, не накручивал себя сверх меры. – Врач записал себе в блокноте рекомендации и с беспечностью сказал: – Не понимаю, отчего рабочие могут задаваться такими вопросами… Может быть, что-то тяжелое произошло в твоей жизни? Ах, да… Ты ведь недавно потерял одного из своих людей. Компаньон. Тебя это не тревожит?       Ответом ему послужило только безразличное пожатие плеч. Врача ее смерть волновала даже больше, потому что Врач сказал:       – Я занимался ее… проблемами. – Он покрутил карандашом возле головы. – И очень много сеансов с ней провел. На редкость… непробиваемая, прости за каламбур, была девица. Ничего не хотела слушать. Накрутила себе, что надо голодать, и все тут. Но и в ней я заметил некоторый прогресс. Поначалу она совсем не могла притворяться нормальной, только талдычила, что ей нельзя есть и нельзя никому доверять, нельзя брать еду из рук врагов, потому что у них одна отрава… Хотя, говоря откровенно, она ведь ела. Совсем немного, по минимуму, но ела. Это была чисто психическая помешанность. Паранойя. Но потом, представляешь, она еще начала мне врать. Соглашалась на все мои рекомендации, кивала, лишь бы я от нее отстал, и продолжала голодать. Мне показалось это забавным…       – Разве это забавно?       – Ну, в каком-то роде… – смутившись, пробормотал Врач. – Извини, если тебе неприятно, может быть, ты пока не готов о ней слушать.       – Не то что не готов, я просто думаю… был ли в ее жизни вообще какой-то смысл? Я пытался договориться, устроить ее на другую работу, помимо Дороги, но сделай я это – что бы изменилось? Она бы продолжала голодать и очень скоро умерла бы сама. Просто распалась бы на части. А теперь все только и делают, что винят меня в ее смерти. Ко мне недавно подходили Тински и Хаайя, так вот они как-то мне намекнули… Ну, я не знаю, что Фада бы лучше справилась. Что она была лучшим начальником, она всем помогала. Когда Хаайе выбило глаз, Фада добилась того, чтобы ее оставили на Дороге. Это же немыслимо! Но это разные вещи. У Компаньон уже давно были неприятности… Что я-то мог?       – Я думаю, ты сделал все, что в твоих силах.       – Ну вот я тоже так думаю.       Врач испытующе поглядел на Ланса и сказал:       – Так это и есть та проблема, которая тебя беспокоит? Обвинения коллег. Или есть что-то еще? Потому что мне кажется, что ты избегаешь самого главного. Но ты можешь поведать мне все, что угодно, и это поможет тебе облегчить душу. Клянусь, я никому не передам то, что ты мне расскажешь.       Мимолетный разговор о камнях и Компаньон отвлек Ланса, но теперь он снова столкнулся с мыслями о том, что случилось за последние дни. Его замутило. Вмиг он побледнел, и Врач посмотрел на него, не скрывая озабоченности. Спросил участливо:       – Что такое?       – Я… Я не знаю, – пытаясь отдышаться от сильного сердцебиения, выдавил Ланс. Он заерзал по кровати. Потом вцепился в покрывало руками. – Вам когда-нибудь… когда-нибудь доводилось сталкиваться с комитетом по семейным делам? – спросил он.       Врач изумился.       – Конечно. Они консультируются со мной по поводу акушерства и женских болезней.       – Я про другое. Присылали ли они вам предписание жениться?       – Нет. Вернее… – обеспокоенно начал Врач, – раньше они меня не трогали, но недавно пришло письмо… Я так и не понял, чего они от меня хотят, но мне показалось, там был совершенно мерзкий намек, что, если мне вдруг захочется обрюхатить пациентку… даже против ее воли… словом, это не будет считаться преступлением. И мне ничего за это не будет. Честно говоря, какой-то бред. Я выбросил их письмо.       – Лучше сделать, как они говорят, – мрачно сказал Ланс.       – Ну как так можно?! – округлив глаза, воскликнул Врач.       – Выберите легкий путь. У вас есть возможность познакомиться с симпатичной женщиной. По доброй воле.       – Но я тут всех уже знаю. Не думай, что я как-то плохо отношусь к рабочим, ничего подобного… Я не предвзят. Но мне тут никто не нравится.       – Разумеется, вам никто не нравится, – раздраженно отозвался Ланс. – Как и мне. Как и всем остальным мужикам. Но лучше следовать предписаниям комитета.       – Почему? Они что-то с тобой сделали?       – Я не… – Ланс замотал головой. Он медленно опустился спиной на кровать. – Я не хочу об этом даже вспоминать.       Он не соврал, но было и еще кое-что – он боялся, что путаница из его мозга перейдет к нему на язык, и он вывалит на бедного Врача все, о чем думает. О фарше. О своем сутенерстве. О том, что барьер, отделяющий Дорогу от мира, передвинулся. Это была бессловесная каша, не относящаяся к комитету, каша, которую Врач попросту не поймет. Зачем тогда зря сотрясать воздух?       – Я услышал твое предупреждение, – вдруг очень серьезно и отчетливо сказал Врач. – И постараюсь сделать все необходимое, чтобы уберечь себя. Ты мне очень помог, спасибо… Ты случайно не знаешь, свободна ли Британка?       К его удивлению, Ланс закрыл лицо ладонями и нервно рассмеялся. Конвульсивное хихиканье обернулось неудержимым хохотом и слезами. Мышцы живота свело от перенапряжения.       – Я считаю ее очень симпатичной, – промямлил Врач, не понимая истинную причину смеха.       – Нет-нет, все верно. Думаю, она будет не против, – сквозь спазмы и слезы проговорил Ланс.       – К тому же, мы из одной страны… – продолжал оправдываться Врач. – И я смогу вспомнить родной язык… Я не понимаю, почему ты смеешься! – по-юношески вспыхнул он.       – А вас не волнуют слухи вокруг нее и Эл?       – Вовсе нет. Это только глупые домыслы, – рассудил Врач. – Эл кажется мне одинокой женщиной… В плане дружбы. При всей ее власти и при ее прошлом… Раньше, я помню, она дружила с Ви – они были не разлей вода! – но их ужасная ссора из-за тех карикатур… Словом, она пытается скрасить себе одиночество общением с Британкой, и я не вижу в этом ничего зазорного. Кроме того, она не обязана отчитываться перед рабочими, с кем она проводит время и почему. Ты со мной согласен?       – Да, наверное, – сказал Ланс и подавил желание дальше распространяться на эту тему.       Говорить о Британке было тяжело, потому что в груди образовывался неприятный ком. Однако это ощущение отличалось от того, что он испытывал, думая о комитете. Сотворенное комитетом, сотворенное помощником Сидориной Биэром вынуждало Ланса покидать свое безобразное тело и смотреть на него со стороны – вяло, без интереса, словно наблюдая за скучным спектаклем. А мысли о Британке обжигали его стыдом, далеким от всего телесного и физического, просто стыдом, осознанием, что он плохой человек. Что другие рабочие в общине были правы на его счет. Что существуют пророчества, побег от которых приводит ровно туда, откуда бежал. Самосбывающиеся проклятия. Ланс понял это в один миг, когда увидел складки на пиджаке Эл, ее наклоненную из-за разницы в росте шею, и руки Британки на ее плечах. Фраза комендантши оборвалась на середине, утонула в судорожном и удивленном вздохе, и дирижерская погрузилась в тишину, и вот тогда Ланс понял, что его цель – узнать про камни – не оправдывает средства и она несоразмерна тому, с какой внезапной самоотверженностью Британка пыталась ему помочь. Британка, зная об Эл кое-что, выстроила о ней целую теорию и полагала, что ее методы смогут приблизить Ланса к правде. Но она ошибалась, и Эл так ей и сказала, когда у нее снова появилась возможность говорить. Конечно, не в таких выражениях. Потом Эл заметила, что Ланс их видел и приказала ему зайти в дирижерскую, не стоять в коридоре. Она решила, что все это подстроено Лансом, что все это – разгоревшаяся в глазах Британки искра нехарактерной для нее нежности, и ее мягкие руки, и ее заботливость, переходящая во влюбленность – им спланировано. Оскорбленная этим предположением Эл начала кричать, что все рабочие сидят у нее в печенках. Ее крик перешел в истерику, и она заплакала, вытирая лицо и губы рукавом так, что мазки чужой помады остались у нее на пиджаке. Ланс впервые видел, чтобы Эл плакала. Ему показалось, что у него разбито сердце. Он неуклюже топтался посреди кабинета, держа в руках идиотские отчеты по камням, и осознание того, как не вовремя он зашел, предательски пульсировало у него в голове. Тогда он впервые почувствовал себя по-настоящему плохим человеком. Сутенер – как все и говорили. Потом Эл как-то взяла себя в руки, успокоилась, судорожно вздохнула и уведомила его, что он никогда не узнает правду о камнях. У него нет права что-либо от нее требовать; нет права мозолить ей глаза; учитывая, как его предки искалечили ей жизнь и здоровье, у него нет права даже дышать рядом с ней. И в порыве ярости она рассказала про фарш…       – Извини, но я должен задать тебе несколько стандартных вопросов, прежде чем уйду, – произнес Врач, приготовившись записывать.       – Хорошо.       – Как ты относишься к Лиге Оболваненной Молодежи?       – Нега-тивно, – сказал Ланс, ни на секунду не задумавшись.       – Кто-нибудь из их группы пытался с тобой связаться? Может быть, по пути из лаборатории?       – Нет, – сказал Ланс. – Я никогда их не встречал.       – То есть это не они надоумили тебя задавать вопросы о камнях?       – Нет. Мне самому стало интересно.       – Отлично, – пробормотал Врач и черкнул что-то в блокноте. – Вернее, это, конечно, плохо. А как ты относишься к их тезисам?       – К чему?       – Ну, к… их мотивам для активизма. Не проходит ни дня, когда охрана не прогоняла какого-нибудь проныру с плакатом. Ты ведь слышал примерно, что они хотят? Как ты к этому относишься?       – Не знаю. Это какая-то бессмыслица.       – Что именно?       – Ну, освобождение. Я знаю, что Лига требует, чтобы нас освободили. Не держали в лагере. Но, как по мне, нам нечего делать во внешнем мире. Это какая-то бессмыслица. Мы приносим пользу, и это в первую очередь нужно для нас. Зачем нас освобождать, не спрашивая нашего мнения? Бывает, что у меня в ячейке думают о свободе, но это так, праздные мысли… По сути, нам там делать нечего. Поэтому я не понимаю, что эта Лига хочет доказать.       – В общем-то, ничего, – ответил Врач спокойно. – Как правило, люди в таком возрасте подвержены некоторому… максимализму. Заблуждениям. Они не застали войну и толком не задумываются, что тогда произошло. Они руководствуются неким абстрактным гуманизмом, который заставляет их полагать, что каждый человек, независимо от того, кто он и что сделал, заслуживает свободы и заслуживает выбирать, как ему жить. Они очень хитро подтасовывают факты, манипулируют… И даже такой глубоко убежденный человек, как ты, Ланс, может на секунду засомневаться, поддавшись их уговорам. Но слушать их не стоит.       – Да я и не хочу их слушать, – отмахнулся Ланс. – Они не понимают. Они как бы… не уважают традиции.       – Можно и так сказать.       – Я ненавижу, когда не уважают традиции! – вдруг разгорячившись, заявил Ланс. – Ладно еще телевидение не приехало, но как можно так относиться к книжке с животными?       – Ты это о чем? – нахмурился Врач.       Ланс замолчал, поскольку понял, что содержимое его головы все-таки начало беспорядочно и бесцеремонно вываливаться наружу. На секунду ему стало легче, даже физически, и он решил, что сможет поделиться хотя бы частью своего горя.       – Перед тем, как проверять детей на отклонения, их ведь учат кое-чему, – начал он. – Проверяют, как они усваивают ин-фор-мацию. Когда меня проверяли, мне дали книжку с животными, чтобы я потом рассказал о них. Я ничего этого не помню, потому что проверяют с трех до шести лет, а я как бы… я ничего этого не помню. Но я почему-то спрятал эту книжку у себя под матрасом, не помню даже почему… И так сохранил ее у себя. Когда я смог понимать, кто там нарисован, то читал ее очень много. Ну, вернее, смотрел картинки. Кое-где надписи разбирал. Ну, в общем, она мне очень нравилась… Вечером мы с Мохаммедом часами ее разглядывали, выбирали себе по животному. Представляли, как они дерутся между собой. Спорили, кто из них выиграет. Ну такие там страшилы иногда попадались! Разве это не интересно?       – Очень интересно, – подтвердил Врач.       – Вот и я так же думаю. А мой сын… Он чуть не разорвал ее в клочья. Кричал, что книжка дурацкая, что ему это не нужно. Ему бы на Дорогу и там он увидит всех зверей, каких пожелает. Я сказал ему, что на Дороге опасно, там не до зверей. Но он ничего и слушать не хочет! Ну как можно не любить животных?! – заорал Ланс, вскакивая с кровати. – Как можно быть таким тупым и непослушным? Там же всякие насекомые и птицы, и гепарды! Они все такие красивые! А что, что он хочет? Всю жизнь на людей смотреть? И так на них всю жизнь смотреть. Уродство и убожество.       Врач замер, только глаза его отслеживали стремительные перемещения Ланса по комнате. Разумеется, он знал, что Ланс не буйный, но крик его напугал и вынудил напрячься.       – Ланс, ты как будто… озабочен чем-то другим. Но вымещаешь злость на сыне, – осторожно проговорил он. – Это же мелочи. Он вырастет и поймет, что ты прав. И тоже полюбит животных. Расскажи, что тебя тревожит на самом деле.       – Да я не могу! – рявкнул Ланс. – Не могу!       – Неужели кто-то еще нарушил традиции? – попытался Врач.       – Ну как же?! – с неожиданной едкостью вскричал Ланс. Сарказм, несвойственный для него обычно, застрял у него в горле кислым комом. – Некоторые традиции очень крепко держатся. Очень даже крепко! И вы прекрасно об этом знаете!       – О чем?       – Вы знаете, куда убирают людей из лагеря.       – Куда убирают людей? – удивленно переспросил Врач.       Он не успевал за тем, как Ланс перескакивает с одной мысли на другую.       – Да. Когда они умирают. Когда становятся бесполезны. Когда становятся дедушками и бабушками. Их убирают. И вы знаете куда!       – Нет! – наивно всполошился Врач. – Что ты! Мне ничего об этом неизвестно! Я спрашивал, и мне сказали, что это секретно…       Ланс кинул на него мнительный взгляд, и Врач снова заверил его, что ничего об этом не знает.       – Меня вообще ни в какие вещи не посвящают. Можно сказать, мы с тобой в одном положении, Ланс. Ты выполняешь свою работу, а я – свою. И большего нам знать не нужно. – Врач быстро облизнул пересохшие губы и спросил: – Так что тебе об этом известно?       – Ничего, – подумав и вдруг замкнувшись, сказал Ланс.       – Как это ничего?       – Ничего. Я думал, что вы знаете. Это так меня бесит. – Он вспомнил испуганный вид Счастливчика Оливера, коротко нахмурился и сказал: – Люди исчезают. Был и вдруг нет. И все.       – Такова жизнь, – откликнулся Врач. – Этого и во внешнем мире полно.       – Ну ладно, – пробормотал Ланс. – Раз так.       Жинель и Ирама стошнило прямо на Дороге. Оливер ударил прикладом Жинель в спину, чтобы она прекратила блевать, но она не могла остановиться. Согнувшись, едва держалась на ногах. За день до того, как Ланс стал плохим человеком и как Биэр до него добрался, их ячейка проходила через Дорогу. Это был более нервозный поход, чем обычно, потому что, подойдя к комнатушке, где рабочие переодевались в защитные костюмы, Ланс увидел испуганного Счастливчика Оливера. Их охранника всегда отличала храбрость и насмешка в сторону любой опасности, однако теперь он был испуган, и это, конечно, не могло не насторожить. Ланс спросил у него, что случилось, и Счастливчик Оливер объяснил ему, что барьер передвинулся в другое место. Дорога как бы расширилась. Еще немного и она поглотит комнату для переодевания. Еще немного и она поглотит всю общину, и никто этого не заметит, потому что это непременно произойдет ночью, когда все заснут, а даже если все будут бодрствовать, то никто не спасется, потому что это случится за секунду, за один миг. Оливер чувствовал страх, потому что эта новая Дорога отличалась от той, к которой он привык, и он не знал, будет ли в таком месте действовать его удача. Ланс спросил его, почему Дорога вообще расширилась, и Оливер промолчал. Было заметно, что он знает или догадывается, но не хочет говорить. Ланс его не донимал, потому что единственное, что его волновало, это камни, ему хотелось поскорее их увидеть, ведь он еще не стал плохим человеком и не признал, что его цель не оправдывает средства, и еще до него не успел добраться Биэр, поэтому его интересовали только камни, камни и все. Очутившись на Дороге, они попали на строительство здания парламента в столице державы Врагов, почти за сотню лет до Вспышки. Угрозы никакой не было, однако вскоре Жинель и Ирам начали блевать, и Ланс в панике закрутился, не понимая, что с ними делать. Оливер злился. А потом, вслед за Жинель и Ирамом, он заметил. И его тоже замутило. Вместо людей в строительстве были задействованы мутанты – сдвоенные лица, четыре глаза, два рта. По три-четыре руки, торчащие из спин и хватающие воздух кривыми пальцами. Уродство и убожество. Сами мутанты трудились, не замечая этих препятствий. Их движения были ломанными и неестественными. От отвращения перехватывало дыхание, так что дальше по Дороге никто не пошел. Вернувшись в лагерь, Оливер подал рапорт, что условия работы не соответствовали благоприятным, но не объяснил почему, а Эл ему поверила. Возможно, это был последний раз, когда она находилась в хорошем настроении. Лансу показалось, что он что-то понял. Он сказал о своем предположении Оливеру, и тот прошипел, что ему, простому рабочему, не следует лезть в это дело. Тогда Ланс понял, что прав, и все в его теле похолодело. Дорога расширилась из-за людей, которых туда сбрасывали, чтобы от них избавиться. Теперь они торчали из спин строителей. Где-то там были его родители, его дедушка, Фада и Компаньон. Все торчали из спин строителей.       – Тебе еще во многом предстоит разобраться, – сказал Врач. – Я не могу со всем помочь. Но, думаю, что таблетки, которые я тебе выпишу, улучшат твое состояние.       – Ладно, – отозвался Ланс. – Вы уже уходите?       – Да. У меня сегодня еще много дел.       – Лучше не говорите обо мне Эл, – сказал Ланс. – Просто предупредите охрану, что я болею, а Эл не говорите. Не нужно ей напоминать про меня.       – Ну что ты! Она ведь очень о тебе заботится, – с теплотой сказал Врач. – Ведь это она меня прислала.       – Когда?       – Дней пять назад, но у меня были другие обязанности…       Ланс криво усмехнулся:       – За пять дней многое изменилось. Слушайте, – начал он взволнованно, когда Врач уже направлялся к дверям. – А вы не могли бы сделать для меня кое-что?       – Да?       – Вы не могли… хм. Вы не могли бы немного поговорить с Карлиной? Вот так же, как сейчас со мной? Просто поговорить. Может, тоже выписать какие-то таблетки.       – Карлина? – удивился Врач. – Это которая лаборантка?       – Ага.       – А что с ней случилось?       – В общем-то, то же, что и со мной. Она проигнорировала сроки комитета по семейным делам.       Ничего больше не объясняя и ничего не говоря, Ланс безразлично лег на кровать, лицом к стене. Дверь за Врачом закрылась.