Монстр
28 февраля 2026 г., 13:39
Таблетки, которые выписал Врач, пахли чем-то ягодным и на вкус были приятными, но абсолютно не помогали. Вернее, Ланс никак не мог взять в толк, какого эффекта ему ждать – и нормально ли, что всю ночь он крутится на кровати с широко распахнутыми глазами, впитывая в себя ночной мрак, и смыкает веки только к утру, когда приходит время отправляться на завтрак?
Из спальни для молодоженов его выгнали, потому что она понадобилась Мину – умер еще один его ребенок. Его признанная совершенно здоровой дочка в одно мгновение упала замертво. В общем, старая история и ничего нового, ничего, что раскрыло бы тайну этих внезапных смертей. Представители комитета лишь равнодушно пожали плечами и без всяких объяснений забрали труп девочки для вскрытия, чтобы потом никогда его больше не отдавать – может, оставили себе, а, может, тоже сбросили на Дорогу. С них не убудет. На этот раз Мин не кричал несколько часов кряду, как у него частенько бывает, а только скулил и бодал лбом стену.
Ланс не хотел слушать его мерный вой и пытался закрыть голову подушкой, однако выходила такая штука, что, как только он терял связь с внешним миром, хотя бы и звук, перед его мысленным взором вставала темная комната с сжавшимся в углу, трясущимся комком. Сердце у него замирало, а дыхание перехватывало, и он думал: разве так должны работать таблетки? В его воображении таблетки обладали колдовской властью, которая встряхнула бы его и, избавив от всех хлопот, показала бы ему прежний мир – мир без страха и тревоги. Мир, где Фада жива, Лекс всегда и во всем его слушается, а Оливер ему хороший друг. Мир, где Эл не разъярилась на него и не рассказала про фарш. Таблетки приятно пахли, но ничего этого ему не вернули.
Ему становилось совестно, что он низводил Карлину просто до комка. Когда он оказался в темной комнате, он ее попросту не узнал – даром, что ее кожа была настолько темной, что почти сливалась со стенами. Все, что он увидел, когда очнулся в темной комнате, это вздрагивающую от беззвучных рыданий спину. Ее, Карлины, привычный белый халат отсутствовал, поэтому он ее и не узнал. Да и ему, по правде говоря, было совсем не до этого – он пытался понять, как улица сменилась темной комнатой. Всего секунду назад он шел от дирижерской Эл и уже видел впереди свой барак, а потом вдруг очутился в незнакомом месте без малейшей зацепки, что произошло. На него напали сзади – вот что произошло. Он накричал на Британку, чтобы она не ходила за ним, и отправился к бараку без нее, в одиночестве. И его подстерегли, и даже, кажется, ударили чем-то тяжелым. На затылке пульсировала шишка, хотя крови не было. Однако переживания об этом обернулись сущей ерундой, потому что, разобравшись с травмой на голове, он обнаружил, что он сидит в темной комнате голый. Ему отчаянно захотелось прикрыться в тот самый момент, когда беззвучные рыдания Карлины сменились всхлипами, но он тогда еще не понял, что рядом с ним Карлина, его просто смутило присутствие другого человека. Минуту он слепо смотрел в сторону всхлипов и чувствовал, как в его груди нарастает неприязненное отвращение. «Случилось что-то очень плохое», подумал он. Но он ошибся, и эта ошибка дорого ему стоила, потому что ложное облегчение, что он ничего не запомнил, сменилось ужасом, что худшее ему только предстоит.
Ведь в комнате звякнул пронзительный сигнал, и искаженный динамиком голос, представившийся Биэром, объявил:
– Вы оба пропустили сроки предписаний комитета по семейным делам.
Ни Ланс, ни Карлина, замолкнувшая от шока, не ответили, потому что не знали, что следует отвечать в таких ситуациях и услышат ли их. Тогда Биэр продолжил:
– Но комитет любезно предоставляет вам возможность отдать долг.
Ланс смотрел на стену, откуда, как ему казалось, шел голос и чувствовал на себе боязливый и злой взгляд Карлины. Почему я? – спрашивала она себя, должно быть. Она, такая хорошая, умная и угодливая, она, всегда такая презрительная к рабочим, и она, любимица заведующего лаборатории, не последнего, между прочим, человека, неужели она заслужила подобное унижение? И почему? Только потому, что она была Нашей? И в другое время Ланс не злорадствовал бы над ней, сейчас же ему самому стало мерзко от мимолетной мысли: Ну что, спасли тебя твои любимые Враги?
– Приступайте, – равнодушно сказал Биэр после сигнала.
– Чего? Я не буду этого делать. Я не хочу! – запаниковал Ланс. У него уже все дрожало от страха.
– Приступайте. Если своего времени не жалко, то не тратьте хотя бы мое.
– Но я не хочу, – упрямо заявил Ланс. – Я и не смогу. Ничего не получится. Если бы у меня получалось, то и изначально не было бы никаких проблем, разве нет?
– Ланс, у тебя есть сын, – напомнил Биэр. – И хотя, по нашим сведениям, за шесть лет брака ты спал с женой всего четыре раза, наличие у тебя сына означает, что на что-то ты все-таки способен.
– Откуда вы… – сконфузившись, начал Ланс. – Тогда было совсем по-другому. Что за бред! Я не хочу. И она этого явно не хочет. – Он махнул рукой в сторону Карлины, стараясь не смотреть на нее. – К чему эти пытки?
– Нет, ну что ты, какие пытки? Пытки еще не начались, – ласково сказал Биэр. – Но начнутся, если вы немедленно не приступите.
– Вы проклятые садисты! – завизжала Карлина в исступлении. – Есть куча других способов, а вы вместо этого выбрали самый дикарский!
– Не дикарский, а традиционный, – заметил ей Биэр. – К тому же, как вы знаете, искусственное оплодотворение у нас запрещено. Поблагодарим Эл за ее законы.
– Как будто вам когда-нибудь это мешало! Да вы просто проклятые садисты!
Прозвучал сигнал, но ответа после него не последовало. Видимо, Биэр решил, что возражать тут нечему. Потом он добавил:
– Поскольку Эл запретила и исконную религию наших народов… может быть, вы и не в курсе всей грандиозности данного действа. Поверьте мне, половой акт – это всегда проблеск божественного в людях. Весь наш мир существует только благодаря Создателям, благодаря их акту. Зачатие детей – ничто иное, как дань уважения Создателям… Но, если вам нужны более приземленные причины – вы, как бы это помягче… должны выплатить долг стране, которая вас кормит. А комитет помолится, чтобы ваш общий ребенок вышел нормальным. Я читал, Ланс, что твою мать пришлось резать во время родов, потому что твои плечи попросту не вылезали из нее. Остается надеяться, что Карлина не будет проходить через подобные бедствия.
Ланс продолжал сидеть на жестком полу, растерянный и встревоженный, не понимающий, как ему отсюда выбраться. Сама Карлина, кажется, совсем отчаялась – сколько времени она провела рядом с его бессознательным телом, смиряясь с мыслью, что вскоре будет изнасилована?
– Кроме того, – сказал Биэр. – В комитете обеспокоены повсеместной проблемой импотенции. И у нас есть препараты, стимулирующие мужчин… Эл запретила их, потому что они не прошли испытаний на животных, но нам в комитете кажется, что это глупости… Вы же не животные, – с глумливым кокетством добавил он. – Я вколол тебе кое-что, Ланс, пока ты спал. Совсем немного. И когда ты начнешь, ты почувствуешь… знакомый прилив сил. Но тут надо быть осторожнее – если пойдешь на попятную, твое сердце разорвется от нагрузки. А эту суку мы отдадим следующему, кто просрочил предписание. Не ты, так кто-нибудь другой. Кто-то же должен ее оплодотворить, как ты считаешь?
– Но я не хочу. И она не хочет, – в последний раз сказал Ланс.
– Ты же знаешь, как оно бывает. Начни с парочки поцелуев, а там все само закрутится…
Лансу казалось, что он так и остался в той темной комнате. Вроде как он лежал в бараке, слушая скулеж Мина, а вроде как он был в комнате, возле Карлины, сердце стучало так же, как и тогда, и руки потели так же. Все тряслось и слабело. Разум отключался, контроль исчезал, и наступало царство инстинктов, обладающих своими импульсивными кровожадными желаниями, совершенно далекими от желаний Ланса. Ему мерещилось, что конца этому не будет – так и случилось.
* * *
Несколько дней Ланс провел в постели, и Эл было наплевать. Она не посещала его и не приказывала бросить маяться выдуманными болячками и идти работать. Для нее Ланса больше не существовало. Предатель и гнусный сутенер – вот кем он был. Он выходил из барака в столовую и беспрепятственно возвращался, а охрана не обращала на него никакого внимания. На Дороге трудилась ячейка Тински, а его людей отправили на производство, и в нем никто не нуждался. Только его сын Лекс, занятый всего полдня, в свободное время вился возле него и канючил, не понимая, почему папа ни на что не отзывается и почему он такой безжизненный. – Ты злишься на меня? – затаив дыхание, спрашивал Лекс. – Злишься на меня из-за книжки? – Нет, – медленно отвечал Ланс. Чтобы развеселить его, Лекс брался за книжку, уже изрядно потрепанную после десятка лет ее тщательного изучения, и принимался показывать ему выцветшие картинки, а потом и читать краткие статьи о животных – он хорошо читал, гораздо лучше Ланса. Ланс внимательно слушал, но внешне никак не реагировал, потому что был обессилен, хотя и не устал. Он только заставлял себя подбадривающе улыбаться всякий раз, когда Лекс переворачивал страницу и бросал в его сторону пытливый взгляд. Днем в бараке устанавливалась абсолютная тишина, настолько проникновенная, что она сметала все мысли. Только песок, брошенный ветром, царапал оконное стекло, стремясь уничтожить любую преграду, стремясь забраться в рот и в нос, осесть на слизистой оболочке глаз. На соседней кровати Аэтта укачивала своего младенца, который почему-то не издавал ни звука и которому ничего никогда не требовалось. Ланс то смотрел в стену, то засыпал, сам того не замечая, и не просыпался до тех пор, пока не распахивалась дверь и пока барак не заполнялся праздными разговорами его ячейки и шумом, поначалу раздражающим его, но быстро превращающимся в обыденный фон, подобный гулу нефтяной вышки неподалеку от общины. Его навещал только Мохаммед. Перед тем, как устало повалиться на свою кровать, он гладил Лансу волосы или похлопывал по плечу, как бы молчаливо поддерживая его и не вмешиваясь, не бередя раны. Ланс встречал это с недовольством, потому что чувствовал себя обузой и не хотел привлекать к себе лишнего внимания, но ему не хватало сил для спора, Мохаммед в любом случае его переспорит. Но потом наступил момент, когда Мохаммед решил, что больше так продолжаться не может, примостился рядом с Лансом и сказал ему: – Вот тут-то тебе и нужна твоя цель, дружок. Смысл, который тебя спасет. Который поможет тебе подняться с кровати и справиться со всем этим. Для ответа Лансу пришлось сильно напрячься – собрать чувства воедино. Вспомнить, как вообще разговаривать. – Что за ерунду ты городишь? – буркнул он. – Как мне камни-то помогут? – Суть не в камнях, а в стремлении. Стремление – топливо жизни. Ты мне говорил, что камни не выходят у тебя из головы. Вспомни, что ты тогда ощущал. Жажду жить – вот что. – Мохаммед ткнул ему пальцем в грудь, целясь либо в сердце, либо в метафору этой самой жажды, о которой он говорил. Ланс промолчал. – Узнать, для чего нужны камни, значит утереть нос всей системе. И комитету, который тебя сломал, и Эл, и поганому существованию в лагере, – сказал Мохаммед. – Ты случайно не разговаривал с Лигой Оболваненной Молодежи? – мнительно спросил Ланс. Мохаммед расплылся в широкой и самодовольной улыбке. – Они, кстати, совершенно по-другому себя называют… Тише-тише, Ланс! – прошипел он, заметив, что Ланс пытается с возмущением вскочить на постели. – Не нужно так переживать. Мне плевать на них, я же знаю, что они не правы. Но вот они спросили у меня о камнях, и мне показалось, что тебя это заинтересует… Я уверен, что однажды ты узнаешь правду, если будешь идти к своей цели. И я уверен, что ты не станешь трепаться об этом, потому что это только твое. Это личное. Это твоя жажда жизни. Никто другой ее не поймет. И тем более ее не поймет Лига. Так что я не собираюсь им ничего передавать, если ты думаешь, что я собираюсь им что-то передавать. – Да мне бы, может, и хотелось к этому вернуться, но я… Я исчерпал все методы. Все силы, – с грустью сказал Ланс. – Единственная, кто знает о камнях, это Эл. Она никогда мне не скажет. И я не хочу ее больше беспокоить. – Но почему? – удивился Мохаммед. Об истории с Британкой он ничего не знал, хотя, может быть, ему и следовало бы узнать о ней в первую очередь. Ланс стыдился об этом рассказывать. – Вспомни свою жену. Она постоянно беспокоила Эл, постоянно… – Когда все наконец поймут, что я – не Фада! – раздраженно сказал Ланс. – И как бы я не старался – мне никогда ей не стать. Весь мир как будто на ней помешался… А ее уже давно нет! Ну что делать – нет ее, только я остался! А я не хочу идти к Эл, я не хочу стать еще большим монстром, чем уже есть, понимаешь ты это или нет? – Каким-таким монстром, Ланс? – спросил Мохаммед. – О чем ты говоришь? – Да мы и так ей всю жизнь испоганили. Сначала предки наши, потом и мы сами… Ты даже не представляешь… – Ну, да. Но и она не осталась в долгу, согласись. – Нет, тут другое… – Что же? – Тут другое, – встревоженно повторил Ланс. – Тут один скандал вышел… Неважно. Но она сказала, что ее тело так искалечено после Вспышки, что… Даже не знаю, как объяснить… Она была как бы беременна. Давным-давно, лет в двадцать. Перед этим, разумеется, проверялась, чтобы удостовериться, что с ее аномальной болезнью это получится. Даже забеременеть было чудом. И все шло отлично, врачи говорили, что ребенок в порядке и вполне здоров. Показывали ей снимки. Где-то у нее до сих пор хранятся… Голова, руки, ноги. Все как положено. Никаких болячек. Подходит время рожать, схватки несколько часов, а в итоге… – Ну? – подогнал его Мохаммед, не выдержав паузы. – А в итоге фарш. Мясо, кровь, кости, волосы – все в одной куче. Такой вот ребенок. Не разобрать даже, где он там, – глухим голосом закончил Ланс. Слезы подступили к его горлу, но он стиснул челюсти и воззрился на пораженного Мохаммеда. Всякое случалось в общине – и выкидыши, и уродства. Было так, что комитет использовал тело умершей женщины как инкубатор для выращивания плода. Но эта история, рассказанная в порыве ярости, что-то уничтожила внутри Ланса. Он не мог поверить, что Эл это пережила. Героиня плакатов и ветеранша. Человек, которого он знал всю свою жизнь. Мать для всех рабочих, не сумевшая стать матерью одному-единственному существу. Если она теперь считала Ланса чудовищем, то пусть. Ланс вполне осознавал всю возложенную на него вину. – В общем, она – единственная, кто знает о камнях, и единственная, у кого я не хочу спрашивать. Может быть, повезет, и в лагерь приедет какая-нибудь правитель-ствен-ная шишка… Раньше они, помнится, постоянно приезжали, – пробормотал Ланс. – Надеюсь, ты встанешь с постели прежде, чем кто-нибудь приедет, – сказал Мохаммед. – Конечно, – ответил Ланс смиренно. – Куда я денусь?* * *
Легкость, с которой Мохаммеду удавалось сохранять в себе огонь любопытства на протяжении всего времени пребывания в лагере, объяснялась тем обстоятельством, что он являлся, скорее, наблюдателем жизни, чем полноценным ее участником. Чаще он предпочитал ничего не делать и никак не вмешиваться в естественный ход событий. Когда же ему отводилась активная роль, например, когда он мазнул отбойным молотком по ноге Компаньон, его сознание разделялось на две части. Часть, которую занимал внутренний зритель и критик, была совсем не велика, но он все равно чувствовал ее язвительный отблеск. Именно эта часть заставила его, глядевшего в дуло нацеленного на него автомата, задаться вопросом: как я могу умереть, не узнав, что происходит с Эл и Британкой? Вместе с тем, в приступах агрессии от его позиции наблюдателя не было никакого проку. Агрессию он контролировать не мог, а мог только оценивать ее со стороны – причем оценивал с насмешкой над собой. Когда он вцепился зубами в шею члена комиссии, рассматривавшего дело о его отправлении на Юг, и почувствовал на языке теплую кровь, он покорно подумал: «Ну, значит, так тому и быть». В этот миг он ясно осознавал, что свобода ему не светит, что тест на стрессоустойчивость он провалил. Но он не отчаивался. Жизнь, которую можно наблюдать, есть и в лагере, а не только на Юге. Здешняя жизнь имела даже некоторое преимущество – тут был Ланс. На Юге же такого, как Ланс, могло и не родиться. Поначалу Ланс заинтересовал Мохаммеда лишь тем, что был одного с ним возраста – на ту пору в бараке жили только те, кто был либо сильно старше, либо некомфортно младше, и Мохаммед скучал за шитьем, не зная, к кому прибиться и на какого взвалить груз своих высоких идей. Поскольку Ланс включился в сознание только к девяти годам, Мохаммеду пришлось долго его ждать. То и дело он подходил к бессмысленно лежащему Лансу, осторожно тыкал в него пальцем, проверяя, не «проснулся» ли он еще, и разочарованно удалялся, потому что понимал, что и в этот раз Ланс остался в тумане безразличия. Конечно, Мохаммед остерегался, что Ланс окажется совсем не тем другом, кого он себе воображает, и некоторое время после подсолнечника и после того, как страх зажег в Лансе жизнь, он стеснялся подойти и познакомиться, но Ланс развеял все его сомнения. Ланс достал книгу о животных, каким-то неведомым образом припрятанную, и начал хвастаться Мохаммеду своими любимчиками. Мохаммед слушал его с восхищением и упоением. Однако многочасовое разглядывание книги вскоре ему наскучило, так что он задумался, как можно расшевелить их дружбу. Несмотря на мудрое самоотрицание, он все равно старался толкать историю по пути наибольшего сопротивления – ведь именно в этом случае и появляется жизнь, за которой интересно наблюдать. Подобные решения он принимал очень быстро и без попыток предугадать последствия. Последствия, в сути своей, его не пугали. Он ведь мог абстрагироваться от них. Как-то раз он сказал Лансу: – Слушай, мы же можем посмотреть на настоящих зверушек, а не только на их фотографии. – Откуда бы им тут взяться? – с неуверенной улыбкой спросил у него Ланс. Он всегда обмякал под напором Мохаммеда и всегда во всем ему подчинялся. Он знал, что, пусть у них и был одинаковый возраст, Мохаммед прожил гораздо больше него, следовательно, заслужил некоторое доверие. – Ну как где? За забором (В те годы еще стоял забор). Это, конечно, не цветные птички и не гепарды, но там есть собаки. И белки. И ежи с бешенством, – проговорил Мохаммед. – Ты их когда-нибудь видел? Хотя бы издали? – Нет, – покачал головой Ланс. – Я не знаю. Они ведь за забором. Нам туда нельзя. – Но ты хочешь? – Да, но нам туда нельзя. Забор бьется током. – Мы сделаем подкоп! – заявил Мохаммед со всем присущим двенадцатилетке авторитетом. Оказалось, что в подкопе не было необходимости – по проволоке уже давно перестали пускать электричество и кое-где зияли бреши, никем не использованные и оттого не залатанные. Вечером, пока взрослые из барака работали на Дороге, они действительно пролезли наружу, хотя Ланс ежеминутно ныл, просился обратно и твердо намеревался не испытывать никакой радости при виде зверушек. Тогда они успели найти только дохлую лису с жуткой оскаленной мордой в пене, а после этого их скрутила пара охранников, незаметно следовавшая за ними. Их слегка побили, из-за чего Ланс чувствовал себя крайне паршиво, а Мохаммед, наоборот, преисполнился самодовольством. С тех пор Мохаммед задавал тон. Ланс велся, пусть и без всякого энтузиазма. Сейчас ситуация была несколько другой. Ланс погряз в отчаянии и безнадеге, и это его обездвижило, сделало больше дохлой лисицей, чем человеком. А Мохаммед знал, что ответ существует, просто нужно проявить смекалку и незаурядный ум, чтобы вытащить его на поверхность. Пообщавшись с Лансом, он вдохновенно вскочил, взял свою жену Жинель под руку и в сопровождении удивленных взглядов остальных рабочих увел ее в комнату для молодоженов. – Что это ты задумал? – игриво спросила Жинель, когда он запер за ними дверь. – Мы должны помочь Лансу, – объявил он. Жинель мгновенно переменилась в лице – ее губы сжались в тонкую линию. Она подбоченилась и взглянула на него строго, исподлобья. – Оставь его в покое. Раз он больше не хочет выяснять про камни, значит, и тебе необязательно в это лезть. – Но я не понимаю, почему ты против! – воскликнул Мохаммед. Желая смягчить ее настроение, он плюхнулся на кровать и притянул ее к себе, чтобы она села к нему на колено. Нехотя она подчинилась. Он стал говорить тише, ведь матушка всегда ему твердила: «Мохаме, следи за речью, даже у стен есть уши». Он никогда в это особенно не верил, но из уважения к матери покорно замолкал. Теперь молчать было невозможно. – Это – чистой воды неповиновение, – произнес он. – То самое, о котором ты всегда мечтала. – Пусть в этом неповиновении участвует кто-нибудь другой. Не ты и уж тем более не Ланс. Вы перейдете черту и от вас не останется и мокрого места. – Как ты там говорила? Сделать так, чтобы Эл сама захотела рассказать? – не слушая ее, припомнил Мохаммед. – Забудь об этом, – отвернувшись, проворчала Жинель. – Льдинка моя, ты сочинила какой-то план и скрываешь его! Ты говорила о радикальных мерах. Когда все остальные способы не сработают… – Нет, забудь об этом. Я была зла, хотела отомстить. Сейчас я остыла. Это никому не нужный риск. – Из-за чего ты была зла? Из-за Компаньон? – Да. – Жинель взяла горячую руку Мохаммеда и задумчиво сжала ее между своими ладонями. – Не то чтобы мы были приятельницами… Почти и не разговаривали. Помню ее еще младенцем… И еще до голодовок. Мне казалось, что мы с Лансом можем ее спасти, сохранить ей жизнь, но этот шанс вдруг… ускользнул. У меня до сих пор перед глазами стоит, как ее уводят, заламывают ей руки. Она не может идти, хромает, а ее все равно тащат. И Эл… ухмыляется! Стерва! Смотрит и ухмыляется. Закрываю глаза перед сном и ее рожа там. Так и хотелось в нее вцепиться! Бить ее об стену, пока она за все не ответит! И за Компаньон, и за наших матерей!.. – сказала она, стиснув зубы. – Отчего же тогда не отомстить? – внимательно заглядывая ей в лицо, прошептал Мохаммед. – И станет легче. – Не знаю, – пробормотала Жинель. – Это добром не кончится. – Ну давай, милая, не держи это в себе. Размышляя, Жинель долго водила пальцами по руке Мохаммеда, следила за каждый своим движением. В итоге она судорожно вздохнула и произнесла: – Я просто подумала, да и мне очень бы этого хотелось… нужно отнять у Эл то, что она ценит больше всего на свете. То, что она любит. Как ты там говорил про цель и про смысл жизни? Нужно отнять у нее то, что составляет ее смысл. Тогда она скажет и сделает, что угодно, лишь бы ей это вернули. Нужно заставить ее страдать. Нужно показать ей, что мы способны причинить ей боль – да такую, с которой ей еще не приходилось сталкиваться. – Разве это возможно? – с кривой усмешкой спросил Мохаммед. – Она же пережила Вспышку, и, по-моему, хуже этого ничего не придумаешь. – Как ты считаешь, в чем смысл ее жизни? – В прошлом, – без запинки сказал Мохаммед. – Она любит свое прошлое. Постоянно о нем треплется. – Да, это правда… А что связывает ее с ее драгоценным прошлым? Мохаммед нахмурился, пытаясь понять, о чем идет речь. Жинель ласково взъерошила ему волосы. – Ее брат, – ответила она наконец. – Ее обожаемый братик. Как ты мог забыть? – О-о-о! – Лицо Мохаммеда озарилось. Возможно, отблесками светлого будущего. В порыве благодарности он попытался ее поцеловать, но она, в свойственной ей свирепо-целомудренной манере, влепила ему мощную пощечину. – Прости, – виновато сказала она тут же. – Да ничего, – с великодушием отозвался Мохаммед, потрогав пылающую щеку. – Ничего страшного. Страшно будет, если мы из твоих гениальных мыслей не состряпаем план. Вот это будет настоящая трагедия! А это так – мелочи.
