Руди
28 февраля 2026 г., 13:49
Когда Лансу коротко и воровато пересказывали противостояние между Нашими и Врагами, когда ему объясняли, как весь мир приблизился к подобному положению вещей, что его народ оказался порабощенным и что жители других стран, за исключением группы сумасшедших активистов, не против такого расклада, Лансу на ум приходил один вопрос, не вписывающийся в общую схему и как бы ломающий ее, но Ланс стеснялся его задать, поскольку считал его глупым. Промучившись какое-то время от несоответствия, он признал себе, что большой и развернутый ответ на его чаяния не имеет никакого смысла, ведь не способен привести ни к каким изменениям. В итоге он махнул на это рукой.
А парадокс, которым он терзался, был следующим: как Враги захватили Наших, если они все погибли?
Конечно, правительство Врагов было уничтожено Вспышкой. Полегли все, за исключением парочки счастливчиков, уехавших заграницу в отпуск или по дипломатическим делам. Глава государства, советники, сенаторы, депутаты, судьи – все. Да и как иначе? Столица, наряду с другими крупными городами, обратилась в пепел, остались лишь маленькие поселения и деревни, мэры которых в одночасье сошли с ума, ведь наступил конец света и все привычное им существование развалилось на куски. На обломках великой державы сидели бредящие, не соображающие от скорби люди, которые не смогли бы привести общество к нынешнему порядку ни за сто лет, ни тем более за два года, как это случилось на самом деле. Имелась еще парочка боевых взводов, проникших на территорию Наших для решения стратегических задач, но их моментально отрезало от дома. Потому что дом со всеми домочадцами сгорел, и возвращаться туда было по меньшей мере неразумно.
Но раз вся сердцевина Врагов была вырезана подчистую, то кто тогда помог выжившим? Кто принял решение построить трудовой лагерь рядом со Вспышкой, кто требовал наказания для Наших, кто добивался так называемой исторической справедливости, кто занял Юг и побережье, кто тогда, будь они неладны, всем заправлял?
Если бы дедушка Ланса был жив и если бы его руки не торчали теперь из мутантов, беспомощно царапая воздух, он бы объяснил, мол, так и так: как у Наших были Союзники, так и у Врагов был Альянс – шесть стран, сотрудничавшие с Врагами и поставляющие им ресурсы и солдат для войны за некоторую финансовую и гуманитарную поддержку. На протяжении всей истории эти страны не считались ни передовыми, ни развитыми, однако, стоило Вспышкам случиться, их отсталость мигом куда-то исчезла, и люди там перестали терять время зря: несмотря на суматоху, они быстро сориентировались и взяли бразды правления в свои руки, кичливо представив все именно таким образом, что Враги – это мученики (это мученичество Альянс, разумеется, всецело разделял), что Наши – это преступники вселенского масштаба и что теперь нужно сделать вообще все необходимое, чтобы вернуть мертвую изгаженную планету к жизни. По какой-то туманной причине, в категорию необходимого подпадало все дурное и бесчеловечное, на что только был способен извращенный разум, охотный до власти. Собственно, этому Альянсу и принадлежали лагеря. И, собственно, на этот Альянс работала Эл, но исключительно потому, что не осталось больше никого, ради чьего процветания еще хотелось бы работать. К тому же, они сделали ее национальной героиней и возвели вокруг ее истории со случайным выживанием целый культ, и это, по меньшей мере, ей льстило.
Если рабочие первого поколения еще различали Врагов и Альянс, то рабочие следующих поколений, к которым история попадала уже в несколько искаженном виде, никакой разницы не ощущали. Слово «Враги» и без всяких уточнений емко и изящно описывало их хозяев. Однако следовало помнить, что люди, развязавшие войну, и люди, построившие лагерь – это в некотором роде диаметрально противоположные личности, преследующие противоположные цели и принадлежащие противоположным культурам, которые однажды сошлись из-за экономической выгоды со скрытой надеждой поскорее распрощаться и никогда больше друг с другом не сталкиваться. Впрочем, знание этого, как Ланс и решил, ничего не меняет и не способно разрушить устоявшуюся систему.
И это – дела прошлого. А теперь начинается область по-настоящему важных вещей.
* * *
Руди. Руди, Рудик, Рудичка. Рудольфо, в конце концов. Любимый брат Эл. Обожаемый брат, как сказала Жинель, и это вполне удачная характеристика. Ради него солнце, вопреки всем мировым катастрофам, продолжало вставать на западе и с некоторым сожалением садилось на востоке – затем только, чтобы утром вновь встретиться с этим неподражаемым и великолепным человеком. Если бы Руди погиб вместе с остальной своей семьей, миру просто незачем было бы дальше существовать, и он бы, скорее всего, в мгновение ока сколлапсировал в черную дыру. Но его родители, предчувствуя беду, озаботились его благополучием заранее и незадолго до начала войны отправили его в другую страну, далекую от боевых действий и, по счастливому совпадению, далекую от главного радиуса поражения Вспышки тоже. Таким образом он и спасся. Ему помогли деньги, влияние отца и острое, почти паническое, нежелание призываться в армию. Было ему на тот момент всего шестнадцать лет. Несмотря на положение его семьи, рос он в скромных условиях. Отец с равнодушием относился к Эл, поскольку не считал воспитание девочки зоной своей ответственности, а вот за Руди он взялся довольно плотно. Ему не хотелось, чтобы Руди стал худшим отражением его богатства и авторитета. Ему хотелось выковать из Руди свою копию – только, разумеется, во сто крат улучшенную. Себя он считал бриллиантом в политическом ожерелье своей державы, поэтому и Руди должен был формироваться в условиях, схожих с условиями возникновения алмазов – то есть под высоким давлением. Однако иная порода разрушается и разрыхляется под действием пресса, так же случилось и с Руди. Вопреки всем наставлениям отца, его не тянуло в политику. Наоборот, плавая с отцом среди акул и внимательно отслеживая все перемещения плавников, он преисполнился отвращением, которое как раз совпало с нежным подростковым возрастом и, как итог, с юношеским максимализмом. Мир политики тревожил его своей реальностью. Такую реальность не всякий пожелает принять, и Руди как раз не принимал. Единственной отдушиной, которую он для себя нашел, оказалась наука – область, напрочь оторванная от реальности и полная проекций. Такой выбор поначалу привел отца в бешенство, но со временем отец смирился. Смирился, конечно, с одним условием: если Руди суждено быть ученым, то он должен стать самым лучшим и прославленным ученым. Так Руди сменил окопы на университет естественных наук. Первое время его пребывание среди чужаков складывалось очень плохо; все прекрасно осознавали, что он – сын крупного военного чиновника, производящего оружие и ратующего за войну, и отношение к нему миролюбивых, не обремененных конфликтами окружающих было соответствующе неприязненным. Ему пришлось вести уединенную жизнь. Он не пропускал ни одной лекции по математическому анализу и ни одной лабораторной работы по физике, но всегда прятался где-то в углу, в тени, стараясь сделаться как можно меньше, и не позволял себе отвлекаться ни на брошенные ему с насмешкой оскорбления, ни на – что было даже несколько хуже – агрессивное игнорирование. По задумке его отца, он должен был получить хорошее образование, а затем, с окончанием войны, вернуться домой и стать главой космической программы – или, по крайней мере, одним из лучших специалистов в этой сфере. Влекомый этими блистательными перспективами и предоставленный самому себе из-за враждебности общества, в котором он был вынужден жить, Руди все свободное от лекций время проводил за учебниками. Запершись в тесной и душной комнатке общежития, он учился – и учился до того усердно, что не всегда мог доплестись до кровати, отключался прямо за столом, а просыпался под утреннее пение птиц с отпечатанными на его щеке формулами и тяжелой головой. От стресса и постоянного утомления он скинул с десяток килограмм, а еще у него начали выпадать волосы. Он уговаривал себя, что это все же лучше, чем погибнуть на войне, но спустя полгода изнеможденной учебы он признал, что ему нужна помощь. Одиночество его угнетало. Он решил, что не справится самостоятельно и ему требуется участливый наставник и приятели, к которым он может обратиться со своими проблемами и трудностями. С его социальной изоляцией это было невозможно. Конечно, в университете ему предоставлялись все необходимые образовательные услуги – потому что его отец щедро платил за это. Но ему нужно было нечто большее, чем просто «образовательная услуга». Нужно было стать частью огромного механизма, именуемого наукой. Эта честная мысль и сделала его тем, кем он является сейчас – невероятно харизматичным и обаятельным мужчиной, способным влюбить в себя даже самого скептически настроенного оппонента. Он стремился изменить мнение окружающих о себе, развенчать картинку, слепленную из слухов и домыслов, поставив вместо нее образ совершенно другого парня. Он стремился стать для всех «своим». Немного вранья, преуменьшений, преувеличений, куча очарования, всегда хороший вид, несмотря на клоками выпадающие волосы (он прятал голову под уборами), сосредоточенное, но расслабленное поведение, мягкая улыбка, никакого легкомыслия, но и никакой паники, никакой затюканности, но и никакого перетягивания одеяла, ответственность и обязательность… Все необходимое в общении с людьми. Он готов был поддержать всякого, кто в этом нуждался, но никогда не позволял сидеть у себя на шее. Он шел против общественного недоверия, выдерживал пощечины и оставался даже тогда, когда его откровенно зло прогоняли, просто чтобы доказать, что он не такой, каким его рисуют. Не такой, как его отец. На это ушло много сил, гораздо больше, чем на учебу, и очень много времени – около трех лет, – но результат превзошел все его ожидания. Он стал лучшей версией себя и наконец мог вздохнуть полной грудью. Новости о далекой войне, которую спонсировал его отец, никак на него не влияли. За личными качествами о его родстве с «монстром» все попросту забыли. Он прилюдно отрекся от отца, хотя, разумеется, втайне сохранил с ним связь. Врал он очень хорошо и правдоподобно. Так, балансируя между научной деятельностью и богатой интимной жизнью (побочный результат харизмы), он с удобством устроился в чужой стране. Закончил обучаться астрофизике и, пока терпеливо дожидался окончания войны, стал преподавать в университете. Он был молод и уверен в себе, и перед ним были открыты все дороги. Разумеется, Вспышка испортила его планы. В одну секунду все перевернулось. Это случилось вечером, после долгого учебного дня. У Руди было назначено свидание – третье или четвертое, история уже умалчивает, словом, девушка эта ему сильно нравилась, и он был по уши влюблен. Он вышел из лекционной, а затем открыл тяжелую парадную дверь и замер на ступенях – в парке возле университета, выстланном зеленью и усыпанном яркими цветами, ждала она. Небо отдавало лиловым от закатного солнца, ветер пел прохладой и свежестью. Руди махнул своей девушке и сделал шаг ей навстречу, но вдруг мир, словно прошитый мощной молнией, побелел и раскололся на две части. Землю затрясло так, что Руди, не удержав равновесия, упал, скатился по ступеням. Когда он пришел в себя, он увидел, что его девушка мертва – ее остекленевшие глаза до сих пор вспыхивают в его ночных кошмарах. Верно сказано, что он находился далеко от радиуса поражения Вспышки. Но ведь и люди не зря называют это мировой катастрофой. Так или иначе зацепило каждого, во всех уголках планеты. Никто бы не спрятался, даже будь они предупреждены. Как он всем впоследствии часто пересказывал, узнав, что произошло, узнав о жертвах и о тотальном разрушении своей державы, он обреченно решил, что вся его семья мертва и теперь он остался абсолютно один. С этой мыслью он провел мучительную неделю, не помня себя от горя. Однако вскоре ему повезло – по телевидению показали его сестру, изуродованную и искалеченную, но живую, и он, ни секунды не раздумывая, рванул к ней. Говорят, что, когда они встретились, их объятие длилось не меньше десяти минут. С тех пор они были неразлучны… Хотя «неразлучны», наверное, сильно сказано. Эл управляла лагерем, а Руди нечего было там делать. Самое близкое к ней, чем он мог заняться, будучи человеком науки, это лаборатория по исследованию камней – и так он стал заведующим у лаборантов. Эл, как ветеранше, имеющей уйму льгот, не составило никакого труда построить ему карьеру. Между тем, имелось у него еще и несколько предприятий в городе, то есть в совершенно отдаленном месте. По этой причине квартировался он тоже в городе, но раз в две недели или чуть чаще старался навещать Эл, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке, и продемонстрировать ей, что и у него тоже все хорошо. В эти же дни он получал отчеты от лаборатории и забирал на машине запакованные контейнеры с камнями. Был он теперь, как он сам утверждал не без кокетства, человеком старым, пусть годы и не особенно его потрепали – в свои пятьдесят семь выглядел он довольно подтянуто. О волосах он не волновался, поскольку потерял их еще в юности, но из странной ностальгии сберег рядок жиденьких волос на затылке, никак их не трогая. Внешностью он всегда обладал очень заурядной и неказистой: яйцеподобная форма головы, подчеркнутая лысиной, близко посаженные глаза, крупный, крючковатый нос, как и у сестры – это, впрочем, была семейная черта, – впалые щеки и толстые губы, даже как будто не вписывающиеся в общий вид лица. Если судить о нем только по фотографии, без личного знакомства, то выходило, что он прямо-таки страшен. Однако его манера говорить и держать себя, внимательность к собеседнику, учтивость и уместность, развитые в те времена, когда ему приходилось бороться за чужое внимание, чтобы выжить, решительно преображали его, отчего его блеклая внешность отступала на второй план. По этой причине у него, назло комитету по семейным делам, было четыре брака и, как ни парадоксально, все удачные – во всяком случае, со своими женами он расставался на положительной ноте и о совместной жизни хранил лишь прекрасные воспоминания. Почему назло комитету? Он был совершенно бесплоден. Соответственно, в его браках и в его неугасаемой жажде секса отсутствовал всяческий смысл. В общем, и Эл, и Руди доводили комитет до белого каления одним своим существованием. Чувства эти были вполне взаимны. Особенное и трепетное отношение Руди к женщинам, разумеется, порождало кучу сплетен в общине. Наскоро рабочими был даже составлен хит-парад его любовниц, являющийся исключительно похабной фантазией скучающих зевак. В этом хит-параде первым пунктом шла Карлина. Ее услужливость и расшаркивание перед Руди были столь велики, что ни для кого не остались в тайне. Она не льстила, а всегда с искренней доброжелательностью начинала виться вокруг него, стоило ему только пересечь порог лаборатории, и радовалась всякой его похвале. Еще в лаборатории трудилась Счита, но она была невзрачна, и судачить о ней было попросту скучно. О Бестолковом Петре же никто и не заикался. Вторым пунктом у любителей всякой грязи шла, как ни странно, Эл. Злые языки шептались о подозрительно теплых семейных отношениях и, как итог, инцестуальной связи. Языки эти, впрочем, быстро вырезали. Если рабочих, распространявших историю Наших, просто избивали, то вот этих индивидуумов тихо и без шума приканчивали, не давая ни малейшего шанса исправиться и оправдаться. Смерть гарантировал даже один скабрезный намек, произнесенный шепотом в закрытой комнате. После десятка таких незадачливых бедолаг, слух этот больше не распространяли. За Эл следовала Британка. А как иначе? Для чего же Эл приготовляет эту несчастную женщину, красит ее и разодевает в платья, как не для использования своим братом? В воображении общественности Британкой кто только не пользовался… Но тут, кажется, проблемы крылись в самой общественности, а не в Британке. Народ жутко завидовал. В толках народа, между тем, скрывалась доля правды – действительно, когда Британку впервые завели в дирижерскую Эл, первым делом комендантша подумала о своем брате и о том, как ему понравится такое зрелище. Действительно, она принарядила и накрасила Британку за тем лишь, чтобы брат увидел ее в таком виде. Эффект получился умопомрачительный. Когда Руди в очередной раз приехал с визитом, дрожащая от нетерпения Эл усадила его в кресло и, пообещав ему сюрприз, удалилась в другую комнату. Затем она привела Британку и с наслаждением наблюдала, как лицо Руди вытягивается, как он столбенеет на месте и его глаза увлажняются. – Так ведь это же… – выдавил он из себя пораженно. – Да! То есть нет, конечно, нет, – засуетилась Эл. – Но, согласись, что ужасно похожа! Я не могу глаз от нее оторвать. Это такая прелесть! Не думала, что когда-нибудь столкнусь с чем-то подобным. Она принялась поправлять волосы Британки, укладывая их по плечам, словно та была ее куклой, а не живым человеком. Руди же повел себя вежливее – он предложил Британке выпить и попросил ее рассказать о себе, но она отмолчалась, так что пришлось говорить Эл: – Она за убийство здесь… М-да, важную шишку прихлопнула. Ты с ним знаком – может, и читал о его смерти. Эх, и набедокурила же она, – вздохнула Эл, все раскладывая черные пряди Британки. – А из какой страны? – не уверенный, к кому обращаться, спросил Руди. – Все в ее имени, – хмыкнула Эл. – За вычетом лишних букв. Там вообще произошел презабавный случай. Разговор немого с глухим! Регистратор спросил ее имя, а она подумала, что он спрашивает национальность. Он и записал, что расслышал и что додумал. Но я привыкла называть ее Британкой. И она не против. – Только не называй ее Имсарой, – предупредил Руди. – Да что ж я, по-твоему, совсем дура бредящая? Реальность от фантазии не отличаю? Тем более, Британка только внешне похожа, а внутри… Вон она какая унылая, а Имсара никогда такой не была… В тот раз они, как Эл и хотелось, провели весь вечер в воспоминаниях об актрисе Имсаре – очень хорошей подруге их родителей, которую, само собой, тоже испепелило Вспышкой. В сути своей Имсара являлась первой подростковой влюбленностью Руди, но в этом не было ничего удивительного; кто же в муках гормонального кошмара не западет на роскошную фигуристую женщину с черными блестящими волосами и ослепительной улыбкой? И вправду, что они с Британкой различались настроениями; Имсара только и делала, что любезничала и хохотала, болтала просто без умолку, заряжала всякого, кто с ней беседовал, энергией, а Британка… ей ничего в жизни не оставалось, кроме как сверлить равнодушным взглядом стену и проклинать свою судьбу. Так что по поводу того, что Британкой кто-то «пользуется», народ категорически ошибался. Между тем, Руди было приятно взглянуть на Британку лишний раз, а Эл всегда ему позволяла и с радостью вызывала ее хотя бы на пять минут. Поэтому Руди очень удивился, когда Эл отказала ему в этой просьбе. Случилось это после того, как Британка в скандальной манере пыталась помочь Лансу узнать о камнях. Миновало несколько часов, а Эл по-прежнему хмурилась. Она не смотрела на брата, и он едва вытащил из нее причину ее злости. Для этого пришлось откупорить бутылку бренди, вручить ей бокал и усесться напротив, гипнотизируя ее долгим и пытливым взглядом. – Она все испортила, – коротко объяснив случившееся, выплюнула Эл с ненавистью. Руки у нее не лежали на месте, а хватали со стола всякую мелочь, то крутили, сжимали ее, то отбрасывали. – Все извратила, все опошлила. Бедное, бедное мое детство… – Никто не трогал твое детство, – ответил Руди успокаивающе. – Оно осталось таким же. – Британка извратила образ этой святой женщины… Я так ее любила… В детском, невинном смысле! В возвышенном смысле! Когда мама объявляла, что она скоро придет, я сидела и ждала ее, как дурочка. И час могла так просидеть, и два часа… Ничего не могла делать от волнения. И ты был от нее без ума! – На секунду глаза Эл заволокло мечтательной пеленой воспоминаний. – Конечно, – с легкостью согласился Руди. – Но Британка – не она и никогда ей не будет. Это просто оболочка. А твое детство – все такое же счастливое и безоблачное, как и прежде. – Как можно подумать обо мне такое? – продолжала страдать Эл. – Разве я давала повод? Руди крепко задумался. – Ну честно говоря… – сказал он уклончиво. – Последний месяц выдался на редкость паршивым, – не слушая его, сказала Эл. – Все становится только хуже и хуже… Теперь и этот начальник профсоюза, ну, новенький… Впрочем, он уже год как начальник. В общем, он начал у меня спрашивать о камнях. И вся эта заварушка с Британкой тоже его рук дело. – Ничего себе, – присвистнул Руди. – И как ты собираешься с ним поступить? – Никак. Начальники же у нас неприкасаемые. – Эл хмыкнула. – Не волнуйся, он и так у меня на крючке. Пытки, насилие – это все ерунда. Всегда есть вероятность, что не подействует. По крайней мере, мне попадались такие, на кого не действовало. У меня свои рычаги воздействия. И они очень даже хорошо работают. Вся моя система работает – ты и сам видишь. – А как же твоя проповедь на сорокалетие? После этой оплошности я уже и не знаю, работает твоя система или нет, – вежливо проговорил Руди. – А, это! Полная чушь! – Ты ведь сама запретила Создателей, зачем ты начала о них говорить? – Случайность! – раздраженно отозвалась Эл. В лице Руди промелькнуло некоторое недовольство, но он сдержался. Долгое время он не упоминал об этом моменте, ему не хотелось сталкиваться с досадой Эл на саму себя – боялся попасть под ее горячую руку. Ее эмоции всегда были неостановимы и разрушительны, они выплескивались на окружающее пространство, пересекая все мыслимые и немыслимые границы. Эл, конечно, нуждалась в успокоении, а не в критике… Но спускать ей ошибки тоже было неправильно. – Держи себя в руках, пожалуйста, – мягко сказал он. – Все-таки у них должна быть только одна религия, и не нужно давать им другие варианты. От этого многое зависит. – Да я знаю, я знаю! Не надо меня поучать. Я же сама это придумала. Я просто… не сдержалась и все. Само выскочило. Опять же – вспомнилось детство. Имсарочка часто выражалась в подобном роде… Ну, я им так и сказала… Я выкрутилась! Плевать на рекомендации сверху, я считаю, что о мирном времени необходимо говорить! Вспоминать всякое… Особенно хорошее. Это усиливает вину. Ой как усиливает! Тыкать их в то, чего они нас лишили. Ты разве со мной не согласен? – С этим согласен. Просто… не отклоняйся от нашего плана, ладно? Никаких больше Создателей. Это же долгоидущая идея. Еще и отличный повод побесить комитет, что мне больше всего нравится. – Этих фанатиков один хрен… Кстати! – с оживлением переменила тему Эл. – Комитет устроил тут очередную экзекуцию. Как раз с моим профсоюзным начальником. И твоей Карлиной, между прочим, – выставив на Руди обвиняющий палец, протрубила она. – Как бы теперь твоя лаборатория не развалилась… Придется еще кого-нибудь умненького нанять. – С Карлиной? – вздрогнув, переспросил Руди. – Да. Хе-хе! Еще как. Получается, подвел ты ее. Заморочил девчонке голову… Ведь она из-за тебя мужика себе не могла найти. Надеялась на тебя, должно быть. – Что за ерунда? Я-то тут причем? Хотела бы и нашла. – Ну вот – нашла… Вернее, подыскали. – Фу, ты отвратительные вещи говоришь, – скривился Руди. – Врагу такого не пожелаешь, а ты еще и шутишь. – Врагу-то да… А любовнице? Спал ты с ней, признавайся? – Ну… – снова уклончиво начал Руди. За неимением внятного и правдивого ответа он спрятал лицо в бокале. А как могло быть иначе? Из-за большого расстояния между лагерем и городом, сюда удобно приезжать только с ночевкой – с ночевкой в доме у молодой и красивой подчиненной, например. Или прямо в лаборатории – для разнообразия. Руди не дурак был посовмещать приятное с полезным. Эл явно хотелось уколоть его в отместку за упреки, и она своего добилась. – Что ты за человек, а! – вскричала она без всякой, впрочем, злости. – Уже в гроб ложиться пора, а ты все развлекаешься. Все шашни крутишь. – Я не собираюсь в гроб, – буркнул Руди. – И не надо сегодня про это. У меня, вообще-то говоря, утром умерла секретарша. Я потому и приехал, что мне грустно. Славная была женщина. Тяжело их терять… Эл нахмурилась, и все ее мрачное веселье вмиг испарилось. – Правда? А из-за чего она умерла? – спросила она сочувственно. – А из-за чего люди теперь постоянно умирают? – передразнил Руди. Порой, пребывая в тоске, он начинал ерничать. – Глупее вопроса я еще не слышал. – Она была… – Наша соотечественница, если ты об этом. Да какая разница? – нервно фыркнул он. – Уже давно нет никакой разницы. Действительно, все становится хуже. Тут ты права. Но ты сама об этом сказала и сама же… страдаешь о какой-то ерунде. Британка! Забудь о ней. Это вообще сейчас не повод печалиться. Первым делом ты должна разобраться со своим профсоюзным начальником… Если ты говоришь, что он на крючке, то ладно… Просто будь начеку. Не позволяй эмоциям управлять тобой. Вот, – сказал он, взявшись за стеклянный ящик с камнем, что стоял на столе Эл, и с нажимом поставив его обратно. – Помни об этом. Я же тебе специально его сюда поставил, чтобы ты помнила и не отвлекалась. Эл с рассеянностью и смиренностью кивнула и, зажмурившись, отпила бренди. Хотела бы она относиться к вещам с таким же равнодушием, каким обладал ее брат. У него можно было многому поучиться.
